Помоги проекту - поделись книгой:
Прокурор, наоборот, интересовался, нет ли среди присяжных бывших «зеленых беретов» или ветеранов вьетнамской войны, их отцов, братьев, жен, сестер. Заменили еще четырех присяжных, в том числе единственного негра, инвалида войны в Корее, владельца парикмахерской.
Но тут защитник подсчитал, что в жюри оказалось восемь женщин и четверо мужчин. Стоп! Так дело не пойдет: рассматривается дело об убийстве жены и детей, а женщина в таком деле особо пристрастна. Добились такого соотношения после замены присяжных и опроса новичков: пять женщин и семь мужчин от двадцати пяти до семидесяти пяти лет. Все, кроме одного, белые.
— Победа обеспечена! — говорил Кабаллеро Мак-Дональду. — Это жюри не только вынесет тебе оправдательный вердикт, но и обеспечит многомиллионную компенсацию за понесенные убытки!
Удовлетворив Фемиду, суд приступил к делу. Всех двенадцать присяжных привели к присяге на Библии. Избрали старосту присяжных — владельца похоронного бюро. Это не понравилось защитнику, но он смолчал. Избрание жюри заняло четыре недели. Число кандидатов в члены жюри составило сто восемьдесят пять человек, судебные протоколисты исписали 3795 страниц машинописного текста. (Однако бывает, что все эти процедуры до суда длятся больше года.) Защита вдрызг перессорилась с обвинением. Судья то и дело грозил привлечь защитника к ответственности за оскорбление суда и предупредил, что будет штрафовать за такое оскорбление по двадцать пять долларов.
Судья, достопочтенный Алджернон Л. Батлер, проживал в своей резиденции в столице штата городе Роли. Его годовое жалованье составляло 35 тысяч долларов. Столько же, сколько получал и губернатор штата Джеймс Е. Хольсхауэр-младший. Таких судей, как мистер Алджернон Л. Батлер — называются они судьями общей юрисдикции, — в США девяносто четыре. Над судом первой инстанции высится иерархическая пирамида: несколько апелляционных судов и на самой верхушке пирамиды — Верховный суд США.
Алджернон Л. Батлер, сей высокооплачиваемый жрец северокаролинской Фемиды, был в летах, важен, грузен, неповоротлив, потлив, и если не совсем слеп, как богиня правосудия, то очень, судя по толстенным выгнутым стеклам очков в старомодной роговой оправе, близорук. Его громадный лысый череп напоминал купол Капитолия, но то ли заплыли жиром у него мозговые извилины, то ли поразил их преждевременно старческий склероз, каждое свое слово этот южанин мучительно долго взвешивал на ржавых весах богини правосудия.
В первом ряду, разделенном проходом, сидели мать Мак-Дональда Дороти и теща с тестем, Милдред и Фредди Кассаб. Последние считали подсудимого убийцей. Долго верили они в его невиновность, потом, больше сердцем, чем умом, уверовали в обратное. Фредди Кассаб был приемным отцом Колетт, жены Мак-Дональда, но любил ее как родную дочь. Поклявшись вывести «доктора смерти» на чистую воду, Фредди, араб по происхождению, бурно реагировал на все происходившее в зале суда.
«НАРОД ШТАТА СЕВЕРНАЯ КАРОЛИНА ПРОТИВ ДЖЕФФРИ МАК-ДОНАЛЬДА»
Судебный пристав громогласно объявил, открывая первое заседание суда:
— Слушается дело: народ штата Северная Каролина против Джеффри Роберта Мак-Дональда.
— Желает ли народ сделать вступительное заявление? — торжественно спросил судья Батлер.
— Да, ваша честь! — ответил прокурор, и судья Батлер предоставил слово выступавшему от имени пятимиллионного народа штата Северная Каролина прокурору А. Б. В. Крейгу. Первыми же своими словами потряс Крейг и суд, и публику:
— Я обвиняю здесь и сейчас Джеффри Мак-Дональда на основании статьи восемнадцатой уголовного кодекса Соединенных Штатов, часть четвертая, в том, что он умышленно и зверски убил свою жену Колетт Мак-Дональд и двух своих малолетних дочерей, Кимберли и Кристину, и что в этом неслыханно жестоком и бесчеловечном преступлении он сознательно взял за образец убийства, совершенные бандой Мэнсона в августе 1969 года в Беверли-Хиллз, штат Калифорния, надеясь свалить ответственность за содеянное им на мэнсоновских бандитов.
Зал суда встретил это заявление глухим, недовольным ропотом.
Грант ничего не записывал. Стенографии он не был обучен. Зато он включил магнитофон «Сони» в нагрудном кармане, приколов крошечный микрофон к галстуку.
— Чарли Мэнсон, — рокотал в зале бас прокурора, стоявшего за трибуной, — выдавал себя за человеколюба, рядился в ризы Христа. Мак-Дональд ходил в обличье врача, представителя самой гуманной профессии на земле. Но в душе оба эти дьявола во плоти были убийцами и остаются бессердечными, бездушными, бессовестными убийцами, хотя первый сидит за решеткой, а второй пока на скамье подсудимых…
Защитник вскочил и попросил, чтобы суд вычеркнул это заявление прокурора, как инсинуацию и диффамацию, из протокола. Судья, пожевав губы, согласился с этой просьбой. Защитник сел, довольный, что перебил прокурора в самом начале его, как видно, тщательно подготовленной и отрепетированной речи.
Мак-Дональд часто вытирал носовым платком лоснившееся от пота лицо. Перед открытием суда его защитник посоветовал ему напудрить лицо тальком, но день выдался жаркий — 90 градусов по Фаренгейту, пот быстро смыл весь тальк, обнаружив калифорнийский загар.
— Разница между Мэнсоном и Мак-Дональдом, — нахмурившись, продолжал А. Б. В. Крейг, — состоит лишь в том, что Мэнсон заставлял свою «семью», как он называл свою банду, убивать ни в чем не повинных людей, а Мак-Дональд, действуя в одиночку, своими руками зарезал собственную семью. Напомню, — сказал он, сверля глазами лица присяжных, — что в задачу обвинения по нашему закону не входит точное установление мотивов преступления, а лишь сам факт его, хотя мы достаточно убедительно покажем, что поводом к убийствам была семейная ссора. Чем пустячнее ее причина, тем страшнее преступление. Мэнсон убивал, ведя преступными средствами войну против нашего несовершенного образа жизни — Мак-Дональд призван был защищать его и убил свою семью, уничтожил камень из здания Америки, но это был краеугольный камень, потому что семья у нас — составная часть всего народного организма. Убийцы из банды Мэнсона писали кровью на двери своих жертв: «Свиньи» и «Убей свиней!», подразумевая белых хозяев Америки, хотя Мэнсон ненавидел и черных. Мак-Дональд, чтобы запутать свои кровавые следы, уверяет, что неизвестные убийцы его семьи скандировали: «ЛСД! ЛСД! Убей свиней! Убей свиней!» — и тоже написали слово «свинья» на деревянном изголовье кровати кровью его жены и детей…
Прокурор отпил воды из стакана. Рука его дрожала от волнения.
— Мэнсон и Мак-Дональд — явления, столь неслучайные, столь значительные в американской действительности, что я вот уже почти десять лет исследую их. В американском паноптикуме, в его комнате черного смеха, дикого, дьявольского смеха, в его кабинете восковых фигур, среди знаменитейших злодеев века мы находим и Мэнсона, и Мак-Дональда. Это два зеркала, отражающие наше общество и наше время. Это — два кривых зеркала. Оба преступника криводушны, у них изломанная психика, у них змеиные мозговые извилины — таковы и зеркала их душ. И тем не менее зеркала эти отражают, как отразило американскую трагедию зеркало души Клайда Гриффитса, героя Драйзера, боли и беды Америки в эру Вьетнама… Еще великий адвокат и гуманист Кларенс Дарроу писал о влиянии первой мировой войны на рост преступности в нашей стране, да и во всем мире: «В условиях массового смертоубийства цена человеческой жизни падает до нуля. Что значит жизнь одного человека по сравнению с ежедневными сообщениями о десятках тысяч, скошенных словно былинки в поле!.. Мораль многих поколений разрушается пулеметным огнем и газами в невиданных прежде масштабах. Убийцы привыкают к мысли, что все противостоящее им следует подавлять убийством и смертью…» Почти полстолетия минуло со времени опубликования «Истории моей жизни» Кларенса Дарроу. В ней много мудрых слов против войны, растлевающей души людей. Аморальная радиоактивность войны проникает всюду и везде, от нее нет спасения. Но мы предали забвению заветы нашего учителя. Наказывая преступление, мы закрываем глаза на его истоки и не отваживаемся объявить войну войне. К этому можно только добавить, что вьетнамская эра, как официально называется период войны во Вьетнаме на языке Пентагона, по криминальной статистике, по пролитой преступниками крови перекрыла все прежние показатели, потому, очевидно, что война во Вьетнаме была, по мнению миллионов американцев, грязной войной и привела она внутри нашей страны к гражданской борьбе, к смятению умов, к широкому восстанию молодежи против истеблишмента, к вулканическому движению за мир.
Да, Мэнсон был прав, когда говорил, что если он чудовище, то породили его мы с вами, наше общество, наше государство. Но Мэнсон и Мак-Дональд — это два совершенно разных зеркала, хотя они отражают, каждый по-своему, нашу действительность. Между этими двумя американцами со дня их появления на свет божий легла черта: иметь и не иметь. Мэнсон не имел ничего, даже отца. Мак-Дональд имел все, и отец и мать его были респектабельными членами истеблишмента. Доктор Мак-Дональд окончил знаменитый Принстонский университет и Северо-западный университет, а оба этих учебных заведения являются частными, и годовая плата за обучение, стол и комнату в первом из них составляет около четырех с половиной тысяч долларов в год…
«Это верно», — отметил Грант. Сам он смог окончить филологический факультет Нью-Йоркского университета только потому, что получал пенсию за отца, офицера, убитого в Арденнах в 1944 году.
— Мэнсон же и начальной школы не мог окончить. В ходе процесса над бандой Мэнсона ходили толки, будто бы Мэнсон — убийца совершенно нового типа. Это, конечно, неверно. Предтечи, прототипы, прообразы Мэнсона и Мак-Дональда попадались и Кларенсу Дарроу. Родословная Мэнсона восходит к анархистам из низов общества, Мак-Дональда — к Ричарду Лейбу и Натану Леопольду, юным героям нашумевшего процесса 1924 года. Это были сынки чикагских миллионеров, воспитанники частных колледжей, фашисты по духу, из любви к «спорту», к преступной игре, похитившие и зверски убившие четырнадцатилетнего школьника Бобби Фрэнкса, за которого они пытались получить, опять же из чисто «спортивного» интереса, выкуп в 10 тысяч долларов, в то время как у Леопольда не переводились деньги в кармане, а Лейб имел открытый счет в банке. Они хотели показать себя друг перед другом сверхлюдьми, суперменами, способными совершить такое преступление, какое не удастся раскрыть никому. Это был единственный мотив убийства. В своем праве на убийство Лейб и Леопольд не сомневались. На лбах этих юных убийц — Лейбу исполнилось семнадцать, а Леопольду восемнадцать — не было печати Каина. Все считали их образцовыми юношами. Дарроу признавал, что не встречал юноши с более блестящим интеллектом, чем тот, коим был наделен Леопольд. Он знал десять языков. Даже Дарроу не мог полностью понять, до конца проанализировать это убийство и вспоминал строки Оскара Уайльда:
ПАНОПТИКУМ МАНЬЯКОВ
— Великий адвокат и гуманист, — с жаром продолжал прокурор, — взялся защищать Лейба и Леопольда, потому что он, как и Лев Толстой, и Виктор Гюго, и многие другие прекраснодушные люди, противники смертной казни, жил в другие времена, не пережил еще вторую мировую войну, не знал о зверствах фашистов и нацистов, не дожил до Мэнсона и Мак-Дональда. Будучи честным человеком, он признавал вину Лейба и Леопольда, но считал, что пожизненное заключение явится достаточным для них наказанием, учитывая их молодость. Он еще верил, что только труп не может исправиться, потому что он не знал, как знаем мы, что настоящий фашист или нацист никогда не раскаивается, не знал, что после них появятся неонацисты и неофашисты. Лейб и Леопольд были моральными уродами, но этот дефект никого не освобождает от судебной ответственности. Кроме того, по доброй американской традиции у нас не приговаривают к смерти убийц, если они признают себя виновными и заявляют о раскаянии и покаянии. Но доктор Мак-Дональд не признает себя виновным, он не раскаялся и не покаялся, что свидетельствует, кстати, и о том, что его набожность лишь ханжеская маска. У нас нередко предлагают убийцам такую сделку: признайся, что убил, и мы упрячем тебя до конца жизни за решетку, но сохраним тебе жизнь. Кроме того, как нам всем известно, лишь в исключительно редких случаях приводится в исполнение смертный приговор на электрическом стуле, на виселице или в газовой камере. Но такой изверг, как Мак-Дональд, заслуживает только смерти…
Судейский молоток прекратил шум в зале и водворил снова порядок.
— Должен предупредить, что мне всегда внушало крайнее отвращение натуралистическое смакование всеми нашими средствами массовой информации самых отвратительных деталей сенсационных уголовных процессов, катастроф, военных действий. Однако бывают исключения. Любой натурализм был оправдан в телевизионной хронике вьетнамской войны, потому что эта хроника без подмалевок помогала показывать подлинное лицо войны. Оправданы были все так называемые натуралистические детали в большой документальной книге Трумэна Капоте «Хладнокровное убийство», а также в книге писателя Эдварда Кииза «Мичиганские убийства», ибо эти произведения показывали крупным планом и в живом цвете патологическую преступность не ради дешевой сенсации, а потому, что такого рода преступность стала американской трагедией. И конечно, оправданно было стремление обвинения на процессе банды Мэнсона показать суду и Америке со всей откровенностью и во всех ужасающих подробностях ее кровавые преступления, поскольку только таким шоком можно было побудить жюри присяжных вынести справедливый приговор убийцам. В силу того что дело доктора Мак-Дональда имеет прямое отношение к моральному здоровью нации, к главному вопросу современности — вопросу войны и мира, мы не имеем права щадить чьи бы то ни было нервы и намерены разбирать это дело с клинической прямотой.
В зале воцарилась гробовая тишина. Только сладко посапывал задремавший семидесятипятилетний гробовщик — староста присяжных.
— Мэнсон не грабил убитых — он мстил обществу. Мак-Дональд не застраховал свою семью перед тем, как убить ее, чтобы получить солидную страховку. Нет, они убивали, потому что считали себя вправе убивать. Вдобавок Мак-Дональд носил форму людей, чьей профессией было убийство женщин и детей… — Возмущенный гул публики перебил оратора, но он повысил голос: — Да! и детей во чреве матери, как у жены Мак-Дональда!..
Защитник взвился и потребовал, чтобы суд вымарал эти слова прокурора, как гнусный поклеп на «зеленых беретов» — гвардию американской армии, ее ударный отряд во Вьетнаме. Судья удовлетворил это требование. Прокурор вытер лоб платком и продолжал, заглянув в бумаги:
— Если кто-то считает, что нельзя сравнивать доктора Мак-Дональда с таким злодеем, как Мэнсон, то я скажу, что подсудимый хуже Мэнсона, потому что доктор Мак-Дональд убил сам и не чужих, незнакомых людей, как бандиты Мэнсона, а своих близких. Если есть ад, то Мэнсон и Мак-Дональд попадут в разные его круги, и круг доктора Мак-Дональда будет ниже круга Мэнсона. Он будет самым нижним — девятым — кругом предателей, потому что он предал и убил самое дорогое в жизни человека.
В нашей демократической стране принято считать, что адвокаты делают нужное и благородное дело даже тогда, когда защищают заведомых убийц, чья вина ясна всем. Мы не можем допустить возврата к суду Линча, даже когда судим извергов. Но есть все-таки какой-то предел, а Мэнсон и Мак-Дональд, по нашему убеждению, находятся за этим пределом, и я уверен, что такой адвокат, например, как Кларенс Дарроу, будь он жив сегодня, никогда не взялся бы за их защиту…
— Ваша честь! Я протестую!.. — завопил, вскакивая, защитник, но судья положил руку на молоток, нахмурил брови, и защитник сел.
— Потому что, — продолжал прокурор, — речь идет о том, чтобы во имя высшей справедливости воздать возмездие преступнику, который почти десять лет смеется над законами бога и людей, предотвратить новые злодейства его и его последователей, кои всегда появляются, если преступление остается безнаказанным. Потому что нам предстоит судить изверга, семьдесят пять раз ударившего ножом по узам, без которых прекратился бы род людской, семьдесят пять раз вонзившего нож в сердца своей жены и своих детей!.. Человечество не забыло и никогда, думаю, не забудет и не простит преступления доктора Иозефа Менгеле, врача-нациста, проводившего в лагере смерти в Аушвитце бесчеловечные опыты над людьми. Однако изувер Менгеле убивал своими опытами чужих ему людей, представителей «низшей расы», что делали, впрочем, и «зеленые береты» во Вьетнаме, а доктор Мак-Дональд убил тех, о ком обязан был по всем человеческим законам заботиться как муж и отец. Он изменил не только священным заповедям, но и своему профессиональному долгу, клятве Гиппократа, высокому званию врача.
Защита, несомненно, будет педалировать тот факт, что обвиняемый принадлежит к самой гуманной профессии. В принципе это верно, но не забудем о том факте, что эту профессию у нас обвиняют в прискорбном разложении. Опасное падение нравов среди американских врачей вызвало не так давно много толков в прессе в связи с успехами медицины в области пересадки человеческих органов, включая сердце. У нас появились уже сенсационные романы о подпольных синдикатах убийц, добывающих эти органы и поставляющих их «черному рынку», где преступные хирурги покупают нужные им органы для своих пациентов-миллионеров, готовых заплатить бешеные деньги за сердце, почку, легкое или глаза. И это, увы, не пустая фантазия. Уже почти десять лет тому назад национальная Академия наук начала широкое исследование преступного использования пересадки человеческих органов и клонирования.
На процессе лейтенанта Колли защита позорно пыталась доказать, что, хотя он и участвовал в убийстве ста двух вьетнамских женщин деревни Сонгми, детей и стариков, он действовал по приказу командования, и положение во Вьетнаме было таково, что все гражданское население следовало считать неприятельским. Так строили защиту и адвокаты нацистских военных преступников в Нюрнберге. Однако еще никто не пытался как-то оправдать убийство собственной семьи, жены и детей.
Детоубийство — это не только тягчайшее преступление против человечности, это преступление против человечества, его высшей морали и высшего смысла, его существования и его будущего. Детоубийство — это покушение на связующее звено в хрупкой человеческой цепочке, отрицание самой жизни. Человеческое общество зиждется на святости семейных, кровных уз. Вьетнамская эра, когда погибла семья Мак-Дональдов, была эрой борьбы поколений, войны отцов и детей, преступного убийства наших сыновей в джунглях Вьетнама и университетах Америки.
Девиз штата Северная Каролина: «Быть, а не казаться». И мы, выступая от народа Северной Каролины, отделим зерно от плевел, факты от вымысла, правду от лжи. Мы докажем, вне всякого сомнения, даже самому закоренелому скептику и агностику, что Джеффри Р. Мак-Дональд действительно совершил убийство первой степени, зарезав свою жену и двух, нет, трех своих детей — одного в чреве матери!..
Взрыв негодования потряс зал. Казалось, взлетел на воздух склад с боеприпасами. Бывшие «зеленые береты» неистовствовали. Их поддерживали мирные фейетвиллцы. Судья Батлер стучал, словно молотобоец. Кое-как с помощью бейлифов наведя порядок, он предоставил слово защите.
«ЦВЕТ АМЕРИКИ»
— Признает ли обвиняемый себя виновным в предъявленном ему обвинении? — обратился судья к защитнику.
— Нет, ваша честь! — воскликнул, вскочив, защитник Кабаллеро. — Мой подзащитный отрицает какую-либо виновность.
— Желает ли защита сделать вступительное заявление?
— Да, ваша честь.
Защитник встал и возмущенно заявил, что, по мнению защиты, вся речь прокурора, абсолютно бездоказательная и оскорбительная как для суда, так и для народа штата Северной Каролины, да и всей Америки, должна быть изъята из протокола.
Судья Батлер, поколебавшись, отклонил это требование. Ему явно не нравился этот ковбой с «Дикого Запада» или мексиканский гаучо, судя по его фамилии. Что за манеры, что за прононс! Крейг, что ни говори, свой, земляк. Батлер всегда верил своим инстинктам. Этого чужака он невзлюбил с первых же его слов. Судья не мог примириться с тем, что модные адвокаты зарабатывают в несколько раз больше, чем судьи. В газетах писали, что у Кабаллеро имеется «роллс-ройс» «Серебряная тень» с телевизором, баром и холодильником, воздушным кондиционером и даже телефоном. Но в Фейетвилл он прибыл, разумеется, без этого авточуда, чтобы не афишировать свое — и Мак-Дональда — богатство, которому, по человеческой слабости, могли позавидовать не только репортеры, но и члены жюри. Говорили, будто Мак-Дональд хотел нанять самого Ф. Ли Бэйли, известного всей Америке адвоката, успешно защищавшего восьмерку зеленоберетчиков, а затем — Патти Хэрст, да не сошлись они в сумме гонорара.
— Глас прокурора, — воскликнул защитник, — вовсе не глас божий и даже не глас народа Северной Каролины, потому что ни бог, ни народ штата не признают адвоката Кларенса Дарроу, защищавшего социалиста Юджина Деббса, анархистов-бомбистов, забастовщиков-смутьянов, Билла Хейвуда, бутлеггеров — нарушителей «сухого закона» и даже чикагских коммунистов после массового убийства полицейских на Хеймаркетской площади в 1886 году — семь убитых и пятьдесят раненых! Эти беспорядки коммунисты всех стран по сей день отмечают в своем празднике Первого мая! Вот с каких позиций выступает прокурор!
Судья Батлер предупредил: если защитник и прокурор будут оскорблять и прерывать друг друга, мешая тем самым судопроизводству, то он по праву, данному ему законами штата, не только будет штрафовать их, но и посадит на ночь в городскую тюрьму. Поразмыслив, он объявил, что штрафует мистера А. Б. В. Крейга на пятьдесят долларов за оскорбление суда, дав понять, что накладывает этот штраф за оскорбление армии США и всех ветеранов вьетнамской войны.
— Закон дает мне право, — заявил судья, — закрыть этот зал для прессы, коль скоро ее освещение судопроизводства ставит под угрозу право обвиняемых на справедливый суд, гарантированный шестой поправкой к конституции. Предупреждаю всех и каждого, что именно так буду я оценивать поведение известной части прессы, стремящейся превратить сугубо уголовный процесс в политический и использовать его к тому же против высших интересов государства!
Этот неприкрытый ультиматум вызвал недовольный ропот на скамьях, занятых джентльменами прессы. Ведь еще в 1976 году Верховный суд вынес решение о недопустимости ограничения права прессы на репортаж из зала суда. Но закон, как известно, что дышло… Тот же Верховный суд в 1979-м, как хорошо помнил Грант, подтвердил право нью-йоркского судьи закрыть двери суда для прессы и публики на том основании, что «конституция нигде не говорит о праве публики на свободный доступ в зал уголовного суда». И судьи начали широко пользоваться этим, пока Верховный суд семью голосами против одного не постановил наконец, что судьи могут запирать двери суда лишь на предварительных заседаниях. Несколько позднее он разрешил фотографирование и телепередачи из зала суда, если это не попирало права обвиняемых.
Затем Батлер вновь предоставил слово защитнику мистеру Ричарду Кабаллеро, лощеному щеголю, смахивающему на Родольфа Валентино, который в эпоху немого кино слыл красивейшим мужчиной мира и, естественно, считался потому кумиром всех женщин мира (Грант, с детства любивший сравнивать всех со звездами серебряного экрана, решил, что прокурор, в свою очередь, похож на Бэрта Ланкастера с некоторой примесью Ричарда Бэртона). Про него говорили, что он в начале процесса над мэнсоновской бандой защищал Сюзен Эткинс, одну из девчонок-убийц, но вовремя вышел из игры (ведь ей вкатили «вышку»), успев неплохо заработать на состряпанном им, Сюзи и каким-то литературным борзописцем бестселлере о банде Мэнсона.
Мистер Кабаллеро красноречиво описывал обвиняемого как образцового семьянина, весь нравственный облик которого полностью исключает всякую возможность инкриминируемого ему вероломства, коварства и бессердечия. Он собрал великолепные отзывы о своем подзащитном, выпускнике знаменитого Принстонского университета, отметив, что этот университет прославили такие светила, как президент Вильсон и величайший ученый нашего времени Альберт Эйнштейн. Мак-Дональд, благодаря своим блестящим способностям, окончил еще и медицинский факультет Северо-западного университета, снискав большую популярность среди студентов и преподавателей.
— Не стану злоупотреблять вашим временем, — подкупающе улыбнулся защитник судье и жюри, — зачитывая вот эту кипу прекрасных характеристик. Скажу лишь, что мистер Вильям Дж. Боуэн, президент Принстонского университета, отмечает, что Джеф выделялся своим примерным поведением, способностями в учении и спорте среди шеститысячного коллектива студентов, а мистер Генри Стротц, президент Северо-западного университета, также пишет о нем как об образцовом и многообещающем студенте-медике, добавляя, что он не ограничивался хирургией, но слушал также лекции по психиатрии и судебной медицине. В специальные войска армии США доктор Мак-Дональд пошел добровольно, — лилась мягкая, задушевная речь защитника, — как патриот своей родины, желавший защитить ее идеалы в годы коммунистического нападения на союзное государство Южный Вьетнам. В начале 1969 года он стал «зеленым беретом» потому, что его кумир президент Кеннеди сказал своим суперсолдатам: «С гордостью носите ваш берет, ставший знаком отличия и мужества в трудное время…»
Не следует думать, что Джеф мог, как это нередко бывало, прийти в психическое расстройство во Вьетнаме или озвереть, потерять человеческий облик, потому что он не забрасывался в тыл врага, как другие «зеленые береты», а будучи врачом, работал в сравнительно нормальной обстановке госпиталя «зеленых беретов» в Ня-Чанге. Госпиталь в Ня-Чанге помещался в больших железобетонных корпусах на самом берегу моря, просторных, оборудованных по последнему слову техники, с отличными операционными, лабораториями, кабинетами, палатами и приемными покоями, где часто работал доктор Мак-Дональд, принимая только что вывезенных вертолетом из джунглей и с гор раненных вьетконговцами «зеленых беретов». На белом песке пляжа стояли палатки и временные легкие строения из дерева для легкораненых, многие из которых шли купаться в море по деревянным сходням. Пальмы, прохладный бриз с моря — ни дать ни взять Майами-Бич во Флориде! Джеф помогал местным врачам лечить раненых вьетнамских детей, за что имеет письменную благодарность. Имеются официальные документы из архива министерства обороны, свидетельствующие о том, что в течение всей своей военной службы доктор Мак-Дональд отличался завидным физическим и духовным здоровьем и не раз был аттестован на медицинских комиссиях опытными и уважаемыми психиатрами как стопроцентно нормальный человек с идеальной психикой и железными нервами. Не сомневаюсь, что прокурор будет тщиться доказать, что Джеф не любил ни жену, ни детей и только и думал, как бы от них избавиться. Леди и джентльмены! Это была идеальная, образцово-показательная семья! И я покажу и докажу это!.. Если мне хватит времени, я прочту вам два-три письма вот из этой кучи писем, написанных Колетт Джефом из Вьетнама. Таких любящих и нежных писем не писал даже Тристан Изольде! Своих детей мой подзащитный воспитывал в трогательной любви к животным. У Кимми, старшей дочери Кимберли, был кот Томми. Вот ее фотокарточка с котом. Собирались купить собаку. Колетт, его жене, его любимой жене, хотелось завести пуделя. Но в детстве Джеф мечтал о лошади. И, леди и джентльмены, он купил детям пони и назвал его Трупером! Джеф страстно желал, чтобы его дети любили животных!..
Защитник предъявил суду кучу увеличенных фотографий в доказательство того, что с детства Джеф обожал животных: симпатичный Джеф со своим любимым эрделем Черри, с ризен-шнауцером Ринго, с кошкой Кукарачей, с ежом Порки Пайном, Джеф-бойскаут получает значок за то, что спас и выходил хромого уличного щенка, Джеф целует в морду пони на пляже…
— Плохо видно! — крикнул из заднего ряда один из помощников защитника.
— Ну, это мы мигом поправим, — подхватил Кабаллеро, — с разрешения суда, конечно. У меня имеются слайды, проектор, экран — все, что требуется. Только задерните шторы, пожалуйста! Все свидетели в один голос говорят, что Джеф любил играть с детьми и возился с ними часами. Часто ходил с Кимберли в кино, заметив, что она уже в два года любила смотреть фильмы по телевизору и понимала их, особенно музыкальные. За два дня до убийства он смотрел с Кимберли кинофильм «Оливер», сделанный по роману Диккенса «Оливер Твист» и получивший премию Оскара, а Колетт оставалась с маленькой Кристиной дома. Придя домой, он с восторгом рассказывал о том, как живо и верно реагировала дочь на приключения бедного Оливера, как то хохотала она, то заливалась слезами. В свидетельских показаниях, леди и джентльмены, вы услышите, что Джеф сожалел, что Кристина слишком мала, чтобы ходить в кино. Когда я впервые посетил доктора Мак-Дональда в его калифорнийском бунгало, я был приятно поражен огромным количеством цветных снимков его жены и детей, развешанных по стенам. Когда родилась Кимберли, он подарил жене самый дорогой «Полароид» и сам снимал первенца. Джеф снимал жену и детей во всех видах, особенно на природе, и каждый снимок, поверьте мне, служит вещественным доказательством его любви к детям и жене. Сначала я подумал: «Несчастный муж! Несчастный отец! Какая, должно быть, это нестерпимая, нечеловеческая пытка, каждый день видеть улыбающиеся родные лица мертвецов!» Но потом я понял: Колетт, Кимберли, Кристина — они не умерли в его сознании, они продолжают жить в нем.
Джеф возил детей на поля былых сражений периода нашей революции в Мурз Крик и Гилфорд Кортхаус, пытался объяснить им, кто и кого побеждал в этих сражениях, хотя дети, конечно, еще не понимали своего гида. Но ему не терпелось, чтобы они скорее подросли. В доме Мак-Дональдов, в этой типичной молодой и счастливой американской семье, было много светлой радости, много смеха. «В их доме — говорили соседи, — постоянно цвели цветы и улыбки». Я видел альбом Кимберли и Кристины с фотокарточками и записями родителей, причем по почерку было видно, что записей, сделанных отцом, было больше, чем записей матери. Последняя запись 5 марта 1969 года: «Кимберли: 43,5 дюйма (больше нормы на 1 дюйм!), вес 40 фунтов (на 9/10 фунта меньше нормы), Кристина: 32 дюйма (на 3,8 дюйма меньше нормы, но у Кристи еще все впереди!), вес: 27,1 фунта (норма!)».
Необходимо отметить, леди и джентльмены, что Джеф воспитывался в семье набожных, отличающихся своей добропорядочностью и бережливостью стопроцентных американцев, свято верил во всевышнего, исправно, по свидетельству главного капеллана Форт-Брагга, посещал церковь и горячо молился в ней до и после кошмарного убийства его семьи, которую он также воспитывал в страхе божьем. Его пятилетняя дочка Кимберли знала уже наизусть и «Отче наш», и все десять заповедей, включая заповедь «Чти отца своего и матерь свою», и научил ее этим заповедям ее нежно любящий отец, ее папочка.
В зале послышались сморкание и глухие женские рыдания. Несведущие люди так и не поняли, что Мак-Дональд — католик.
— Соседи отлично помнят, что Мак-Дональды купили большой белый «шевроле» с черным верхом выпуска шестьдесят пятого года и говорили: «У нас будет большая семья, много девочек и мальчиков». На этой машине они вчетвером часто ездили по штату, устраивали в уик-энды пикники в Национальном парке Великих Дымных гор, в этом чуде природы, чьи великолепные леса раскинулись в вашем великом штате и штате Теннесси на территории в полмиллиона акров.
Последний день жизни Колетт и ее детей был самым обыкновенным будним днем, ничем не отличавшимся от других дней. Доктор Мак-Дональд вернулся в обычное время из клиники.
Когда Колетт уложила детей, поужинали. Колетт смотрела телевизор, а Джеф просматривал медицинские журналы и конспектировал в календарном блокноте сенсационные сообщения о том, что многие бактерии сумели с сороковых годов, когда были введены антибиотики, путем генетических изменений в своей структуре, приобрести иммунитет к ним и передавать его другим бактериям. Указывалось, что эти бактерии убивали около 75 тысяч госпитализированных пациентов в год. Колетт легла спать в одиннадцатом часу и примерно полчаса читала в постели, пока не уснула. В начале двенадцатого Джеф вошел в спальню, потушил свет и лег. Уснул он почти сразу. Около полуночи его разбудил душераздирающий крик его жены…
Остальное нам расскажет, хотя это и будет рвать его сердце, потерпевший. Однако произойдет это несколько позднее.
Защитник излишне подробно остановился на истории следствия, проведенного военными криминалистами Форт-Брагга, которую он назвал «трагикомедией ошибок». Эти сыщики в погонах вели себя, как слоны в фарфоровой лавке. По сути дела, они погубили своими неуклюжими действиями и сделали невозможным настоящий, справедливый суд над их невинной жертвой — Джефом Мак-Дональдом. Один болван пытался навести порядок в гостиной, практически уничтожив почти все следы драки. Другой схватил телефонную трубку, посыпанную черным порошком дактилоскописта, кто-то из этих шерлоков-холмсов спустил воду в уборной и вынес мусор. Полицейский врач поворачивал трупы, снимал с них пижамы. Волос, приписанный Джефу, оказался волосом пони! Вырезали кусок половицы с кровавым следом чьей-то босой ноги и потеряли где-то это важное вещественное доказательство. Шофер украл бумажник Джефа с деньгами. Кожу, найденную у Колетт под ногтем, утеряли, так же, как и часть снимков с отпечатками пальцев. Снять отпечатки у детей начисто забыли. Изрезанную одежду сожгли. В анализе крови безнадежно напутали. Военные криминалисты затянули следствие на целых девять месяцев. Дошло дело до того, что местная пресса начала писать, что подобная некомпетентность военщины приводит к проигрышу войны во Вьетнаме, что американский народ волей-неволей теряет доверие к этой военщине.
— Все это, — проникновенно произнес Кабаллеро, — я рассказал вам, чтобы подчеркнуть один непреложный факт: военные криминалисты отняли у нас возможность через десять лет судить Джефа Мак-Дональда…
— Правильно! — не стерпел Крейг. — И сделали это военные для того, чтобы спасти честь «зеленого берета»!
Судья с трудом унял расходившихся противников, сделал им по выговору и попросил защитника продолжать.
— Вот уже почти десять лет мой подзащитный, — начал мистер Кабаллеро, отпив воды из стакана, — живет как в аду. Его пытаются превратить в козла отпущения за первое военное поражение Америки, за то, что мы, по вине врагов Америки, внешних и внутренних, проиграли войну во Вьетнаме. Единомышленники подлых убийц его любимой жены и невинных крошек, человекообразные звери, подобные выродкам из семьи людоеда Мэнсона, травят его за то, что он носил «зеленый берет» — головной убор не менее почетный, чем рыцарский шлем, украшавший в свое время благороднейших и отважнейших представителей его древнего рода — славного шотландского клана Мак-Дональдов. Доктор Джеффри Роберт Мак-Дональд — врач, спасавший жизнь «зеленых беретов», гордость медицинского братства Калифорнии — рыцарь сегодняшней Америки, и Америка его не даст в обиду…
Прокурор запротестовал против попытки защитника превратить уголовный процесс в политический, и не над человеком, обвиняемым в убийстве, а над Америкой, выступавшей против войны во Вьетнаме. Его честь оставил протест прокурора без последствий, указав, что и прокурор слишком много говорил о политике.
— Десять лет травли и мучений, — патетически продолжал защитник, — это три тысячи шестьсот пятьдесят дней на углях адской жаровни. Таких мучений не знал, слава богу, господь наш Иисус Христос. Даже это калифорнийское чудовище Чарли Мэнсон, с которым без всяких оснований мой оппонент кощунственно сравнивал доктора Мак-Дональда, в прошлом году получил право ходатайствовать о выходе из тюрьмы под залог!
Сослуживцы и друзья моего подзащитного в Калифорнии единодушно характеризовали его как одного из самых уважаемых врачей и граждан приморского города Лонг-Бич, где Джеф с честью трудится на ответственном посту заведующего отделением скорой помощи Медицинского центра имени святой Марии и преподавателя в другом медицинском центре того же города.
Леди и джентльмены! Я должен сообщить вам, что Джеффри Роберт Мак-Дональд перед отправкой во Вьетнам прошел всестороннее обследование в Центре имени Джона Кеннеди. Светила нашей науки определили его «ай-кью» в сто двадцать пять! «Ай-кью», как вам известно, это частное число интеллекта, употребляемое в условном методе определения умственного развития человека. Психолог Кэтрин Моррис Кокс дала такие оценки в своем знаменитом труде «Генетические исследования гениев»: Сервантес и Коперник — 105, Рембрандт — 110, Лютер — 115, Бах, Линкольн, Вашингтон — 125, так же, леди и джентльмены, как у моего подзащитного! Далее: Бальзак, Ньютон, Спиноза — 130, Дарвин, Вагнер, Бетховен — 135, Наполеон — 140, Галилей, Франклин, Диккенс — 145, Байрон, Моцарт, Джефферсон — 150, Гете — 170, Вольтер — 185, Джон Стюарт Милль — 190. Преступники, как все мы знаем, это люди чрезвычайно низкого интеллекта. Один этот факт, установленный документально защитой, неоспоримо доказывает, что Джеф никак не мог совершить те преступления, в которых его облыжно обвиняют люди со значительно более низким «ай-кью», чем у него!
Кабаллеро замер, словно в ожидании овации. Овации не было. Репортер «Роли таймс» негромко сказал коллеге из «Поста»:
— Так этот пижон продует дело: простаки в жюри не терпят умников!
А защитник не унимался:
— Вот так, леди и джентльмены! Установлено, что только один процент американцев имеет «ай-кью» от ста сорока и выше! Защита пришла и к другому важному выводу. Мой коллега, известный во всей нашей стране адвокат и писатель Мэлвин Бэлли, отвечая на вопрос: «Каковы десять самых важных процессов в истории человечества?» — заявил: «Это суды над, первое, Иисусом, два, Сократом, три, сэром Томасом Мором, четыре, Галилеем, пять, Жанной д’Арк, шесть, капитаном Дрейфусом, семь, Сакко и Ванцетти, восемь, Скопсом в «Обезьяньем процессе», девять, над военными преступниками в Нюрнберге и, десять, над Джеком Руби». Защита полагает, что к названным судебным процессам следует отнести и суд над доктором Мак-Дональдом.
— Доктор Джеффри Мак-Дональд, — заключил защитник под одобрительный шумок в зале, — уже несколько лет является почетным членом Ассоциации содействия полиции города Лонг-Бич.
Мистер Кабаллеро сел под дружные аплодисменты зала.
УБИЙЦА ИЛИ ЖЕРТВА?
В зале суда разыгрывалось, как на арене древнеримского Колизея, настоящее сражение. Отлично подготовленные длительной и тщательной разведкой, до зубов вооруженные, стороны попеременно то нападали, то защищались, ловко меняли стратегию и тактику, умело пользовались моментом внезапности, неожиданно атаковали фланги и стремились нанести удар с тыла. Чувствовалось, что борьба и впрямь идет не на жизнь, а на смерть, и поэтому гладиаторы то и дело нарушали правила. Публика вела себя не более сдержанно, чем плебс, присяжные сидели с видом патрициев, а судья, словно император, следил за каждым ударом и старался понять, какой из сторон достанется победа, кого увенчать лаврами, а кого, роковым движением большого пальца правой руки вниз, вогнать в могилу.
— Мы далеки, — иронизировал прокурор, — от того, чтобы подвергать сомнению патриотический порыв доктора Мак-Дональда, толкнувшего его в войска особого назначения и Вьетнам, однако хотели бы показать, что у доктора могли быть и другие побуждения. А именно: материальная выгода, или, говоря попросту, элементарная корысть. Защита упомянула, что родители доктора отличались своей бережливостью, как и подобает выходцам из Шотландии. Родители дали сыну деньги на два колледжа, но хотели, чтобы дальше их великовозрастный отпрыск и надежда семьи пробивал себе пусть сам. А всем нам хорошо известна не слишком завидная судьба трехсот тысяч врачей Америки, которая просто плачевна в их молодые годы, пока у них нет заслуг, признания и обширной частной практики. Джеффри Мак-Дональд избрал хирургию. Не потому ли, что хирургия — одна из наиболее высокооплачиваемых специальностей? Девиз молодых хирургов: «Лучше резать, чем лечить. Вырежь у пациента все, но оставь его живым, чтобы он подписал тебе чек!» Сначала в анатомическом театре, а затем в операционной на практике студент-хирург и стажер-интерн, будто слой за слоем очищая луковицу, срывает завесу за завесой с тайн человеческой плоти. Как гласит пословица, близкое знакомство порождает презрение. Практику интерн Мак-Дональд проходил в травматологическом отделении клиники, а это подлинная мясорубка. Семь-восемь тысяч интернов в стране делают самую грязную работу, сбиваясь с ног, порой по уши в крови, в семи тысячах федеральных и частных больниц, в которых, особенно в военное время, остро не хватает врачей. А не хватает их потому, что федеральная программа социализации здравоохранения в США серьезно подорвала доходы частных врачей. О частной хирургической клинике доктор Мак-Дональд не мог еще и мечтать. А он мечтал и повторял коллегам: «Исцеляет бог, а платят врачу!» И вот перед ним открывается радужная перспектива: вербовщики медицинского корпуса сулят ему роскошные условия в медицинских корпусах армии, военно-морского флота и ВВС, почти метеорическую карьеру, богатейшую практику во Вьетнаме — в чем-чем, а в этом можно было не сомневаться! А где платят врачам больше всего? В спецвойсках, в «зеленых беретах» — у них особые надбавки. Не будем голословны: капитан медицинского корпуса армии США Джеффри Мак-Дональд получал за звание плюс стаж 1 108 долларов плюс надбавку 350 долларов как военный врач, прослуживший более двух лет, плюс кормовых 50,52 доллара плюс квартирные на иждивенцев 206,4 доллара, итого 1 714 долларов и 92 цента, без учета надбавок за службу в зоне военных действий. Напомню, что в 1970 году это были приличные деньги — с тех пор стоимость жизни увеличилась вдвое. Умножим эту сумму на двенадцать, и мы получим годовое жалованье доктора Мак-Дональда в 1969 году: 20 579 долларов и 4 цента. Вспомним, что в том году сумма годового дохода семьи из четырех человек, за которой начинался нищий доход двадцатимиллионной американской бедноты (каждая седьмая белая семья и каждая третья черная семья), определялась в 3 335 долларов, а средняя американская семья из четырех членов получала 8 995 долларов. Таким образом, без учета всевозможных льгот военнослужащим, доход семьи Мак-Дональдов почти в пять раз превышал доход бедной американской семьи и в два с половиной раза — доход средней, что позволяет нам причислить семью Мак-Дональдов к высше-среднему классу Америки. Будущее его, как военного врача, карьера, довольно быстрый рост его жалованья — все это было ему обеспечено.
Стоит ли удивляться, что зеленый берет доктор Мак-Дональд надел сразу после получения диплома врача! Материальная заинтересованность плюс патриотический порыв сделали свое дело. Из американской мясорубки доктор Мак-Дональд попал через школу грязной войны Форт-Брагга на вьетнамскую бойню.
Негодующий ропот зала и недовольство на лицах фейетвиллских присяжных свидетельствовали о том, что прокурор опять увлекся. Так недолго было угодить в «голуби», «мирники» и «вьетники» даже в 1979 году. По мнению Гранта, мистеру А. Б. В. Крейгу никак не следовало забывать, что судье, жюри, публике тоже были небезразличны и материальная заинтересованность, и патриотизм. Играть ему надо было не на прессу, а на них. Прокурор, видимо, почувствовал, что сыграл на руку защите, и поспешил слезть с ненадежного конька:
— Итак, мы установили не только то, что фактор материальной заинтересованности играл немалую роль в поступках доктора Мак-Дональда, но и то, что как студент-хирург Джеф смолоду насмотрелся на кровь, на хирургические инструменты, свыкся со страданиями людей, особенно на войне. Мистер Кабаллеро упомянул здесь, что его подзащитный также интересовался судебной психиатрией и судебной медициной, что ввело его, с одной стороны, в область всевозможных патологий, а с другой — ознакомило с судебно-медицинской теорией и практикой, с процессами убийц многих стран и народов, включая и США.
— Ваша честь! — Защитник даже покраснел от негодования. — Прошу перечеркнуть все это заявление, как не относящееся к делу. Какой несусветный вздор! Прокурор облыжно обвиняет наших хирургов и психиатров, всех, кто прослушал лекцию о судебной медицине, в том, что они маньяки и убийцы!
— Суд согласен с защитой, — ответил судья Батлер. — Ближе к делу, мистер Крейг!
— Извольте. Чему учил доктор Мак-Дональд «зеленых беретов»? На этот вопрос бывший мастер-сержант спецвойск США Дональд Дункан, проходивший медицинскую подготовку в Форт-Брагге, так ответил в книге своих воспоминаний: «Медицинскую подготовку, когда я прибыл в специальные войска, мне пришлось проходить от случая к случаю, как только находилось свободное время. Мы обычно заглядывали в «собачью лабораторию» при госпитале, чтобы посмотреть, как практикуются в хирургии рядовые слушатели медицинских классов. Их первая операция, как правило, проходила на горле собаки, с тем чтобы лишить «пациента» способности лаять во время дальнейших операций… Иногда в собаку предварительно стреляли из пистолета, чтобы предоставить практиканту возможность потренироваться в обработке огнестрельных ран…» А затем, как нам известно, выученики доктора Мак-Дональда производили свои хирургические операции над женщинами и детьми Вьетнама, пользуясь не ланцетами, а автоматами!..
— Возражаю! — взревел защитник.
— Согласен! — поддержал его судья и вновь строго предупредил прокурора, чтобы он не пытался перевести уголовное дело в политическое.
— Ваша честь! — отвечал А. Б. В. Крейг. — Не моя вина, что это уголовное дело имеет глубокие социально-политические корни…
— Попрошу вас не учить меня, — с раздражением прервал его судья. — За дерзость накладываю на вас штраф в пятьдесят долларов!
— Ваша честь! Мы можем доказать, что подсудимый проявлял повышенный интерес, весьма знаменательный с точки зрения рассматриваемого судом дела, к судебной медицине. Мы не поленились заполучить ксероксовую копию его читательских карточек библиотек Принстонского и Северо-западного университетов. Из них видно, что во второй из этих библиотек студент Мак-Дональд взял почти втрое больше книг по судебной медицине, чем в первой, и читал учебники судебной психиатрии. Прошу приобщить эти копии к делу…
— Защита протестует! — жарко заспорил Кабаллеро. — Никто не поверит, что мой подзащитный, еще до женитьбы, начал теоретическую подготовку к убийству своей семьи! Невероятная чушь! Дикая ахинея!
— Согласен, — сказал судья. Но прокурор не казался огорченным. Наверное, считал, что набирает очки.
А. Б. В. Крейг попросил судью разрешить ему задать вопрос защите. Получив такое разрешение, он повернулся к защитнику:
— Вы подчеркнули, что доктор Мак-Дональд не пришел в психическое расстройство во Вьетнаме и не озверел. Не так ли?
— Именно так.
Поделиться книгой: