Горели свечи, озаряя неверным мечущимся светом страницы, плотно исписанные штандартенфюрером - черным магом, знавшим такие секреты третьего Рейха и СС, что ежеминутно изумляющемуся внезапными открытиями Роланду приходилось, справляясь с оторопью, то и дело прикладываться к алкоголю, и тяжелое пьянство, перемежаемое сном и чтением, стало своеобразным его бытием, чья ирреальность была заполнена таинственными, однако явно, как казалось ему, зримыми образами далеких миров и населявших их сущностей, питавшихся тонкими материями земных человеческих страданий.

Он не пытался постичь аспекты самой магической практики, детально описанные Краузе в своих дневниках; оккультные науки, о которых ему было известно лишь в общих чертах, как и большинству людскому, представились теперь пирамидой столь сложного и утонченного знания, на освоение которого, под неусыпным руководством искушенных наставников, требовались долгие и долгие годы.

К тому же он понял, что магическая сила даруется лишь редчайшим избранным, остальные же могут ее лишь заслужить.

Ритуалы, чье проведение зависело от фаз Луны, искусство релаксации и созерцания Таро - древней иероглифической книги, когда-то появившейся в Египте, секреты Каббалы; мирской, нравственный и божественный треугольники; столпы милосердия, строгости, нежности и сефироты, их составляющие; цвета "королевской шкалы", связанной с миром Брийа - эти понятия, как сотни и сотни иных, предназначались для образованных посвященных, и в подобные детали он, бывший младший офицер СС Роланд Гюнтер, самостоятельно вникнуть не мог.

Он уяснял лишь узловые позиции изысканий Краузе, стремящегося проникнуть в параллельные миры, населенные существами, порою не имеющими ничего общего с человеческой природой, но крайне заинтересованными в том, что творится на этой Земле.

Миров этих, свойства однозначно инфернального, существовало множество, хотя и властвовал над ними всего лишь единственный великий Демон, кто, согласно теории Краузе, существовал, как один из сподвижников Сатаны, а понятие же Дьявола и Бога, столь упрощаемое людскими умами, и великий конфликт Люцифера,чье имя в переводе означало, оказывается, "несущий свет", с Создателем; конфликт, начавшийся еще до начала каких-либо времен, - все это являлось понятиями, столь вселенскими по масштабам своим, что попросту не могли они быть постигнуты человеческим сознанием, привязанным к насущной повседневности, плотским потребностям и неизбежным хворям.

Массовое уничтожение иных рас, новый мировой порядок, власть ордена "мертвой головы" - получали свое обоснование с позиций не политических или же социальных, а из мировоззрения глубоко оккультного, связанного с таинством самого зарождения рода людского и сотворения мира, окруженного мирами иными, стихиалями света и тьмы, чье противоборство иной раз упиралось в тот или иной компромисс... Так, например, ни божьи, ни инфернальные миры одинаково не были заинтересованы в гибели человечества и, как предположил Роланд, потому не дали, наверное, фюреру, то волшебное атомное "оружие возмездия", о котором подчас упоминал Краузе, как о последней надежде на победу...

Шли дни, череду которых Роланд уже не замечал, проживая во мраке, тревожимым только огнем свечей; магическая и алкогольная отрава заполнили его существо тупым равнодушием ко всему, - порою он даже был готов выйти из дома, но для чего?- он ведь ни в чем не нуждался...

Смерть? Она уже не страшила его, равно, как и жизнь...

Грохотавшая в городе нескончаемая канонада, оживленное шарканье чьих-то ног по мостовой, доносившиеся крики и рев сирен сознавались , как нечто суетное и малозначимое, однако очередным утром, выдавшимся на редкость тихим, даже беззвучным, словно оцепенел весь мир, он проснулся, начисто отрезвленным от долгого и тягостного дурмана; сжав голову ладонями, уселся на кровати, испытывая безразличную пустоту мыслей, а после подошел к окну, отдернув светомаскировку...

Мягкий свет майского утра тотчас заполонил комнату.

И в сознание Роланда врезалась, намертво запечатлевшись в памяти, картина: катящий по улице "виллис", на заднем сиденье которого сидели, небрежно забросив руки за спинку, двое офицеров в фуражках со звездами, а впереди, рядом с пожилым шофером находилась девушка с пышными волосами шатенки, в очках с круглой роговой оправой и в выцветшей пилотке, радостно улыбавшаяся несшемуся на нее весеннему ясному пространству...

Победители.

Светомаскировку с окон снимать он не стал, а зажег свет, уселся в кресло и какое-то время размышлял, что же теперь делать?..

Судя по всему, в этой части города хозяйничали русские, а встреча с ними ему, офицеру СС, не сулила ничего доброго, как, впрочем, наверняка и с американцами, и с англичанами, но последние представлялись все-таки менее опасными, нежели большевики, имевшие, как слышал Роланд, еще более кровожадную, нежели гестапо, контрразведку.

В одном из отделений бумажника у него хранилось несколько своих фотографий и, использовав чистые бланки документов и печати из портфеля Краузе, он уже через час стал Роландом Валленбергом, присвоив себе фамилию приятелялетчика, канувшего в неизвестность на просторах восточного фронта.

Подлинная метрика приятеля, различные его удостоверения и дипломы обнаружились в деревянной шкатулке, стоявшей в одном из ящиков письменного стола.

Спустившись в подвал, Роланд прихватил с собой из подсобки лопату и лом; подковырнув одну из тяжеленных бетонных плит, устилавших дно подвала, отвалил ее в сторону, принявшись копать яму, куда опустил портфель Краузе, предварительно обмотав его своей шинелью.

Из портфеля он взял только деньги; записи штандартенфюрера ему были попросту не нужны, именной кинжал и "Вальтер" представляли опасность для их владельца, а потому и свой табельный "Люгер" он тоже решил захоронить в яме.

Бланки документов тоже могли вызвать много вопросов в случае вероятного обыска; единственное, о чем жалел Роланд - так это о старинном кинжале, представлявшим, конечно, музейную ценность, но ведь и его способны расценить, как незаконное холодное оружие, а потому на какое-то долговременное обладание столь уникальной вещицей в данных смутных обстоятельствах рассчитывать не приходилось.

Машинально он нащупал под рубашкой грани окаймленного серебром камня, решив оставить его при себе, - в крайнем случае, невелика потеря.

В яму полетел форменный китель, галифе, фуражка с эмблемой-черепом; плита ровно улеглась на прежнее место; стыки ее Роланд не поленился залить цементым раствором, а после, тщательно убрав остатки грунта с пола, поднялся наверх, в душевую, смыв с себя пот и грязь.

После не торопясь собрал рюкзак с продуктами и, хотя неудержимо хотелось выпить вина, в удовольствии такого рода он себе решительно отказал.

Его словно кто-то подталкивал к незамедлительному уходу из этого дома, - пусть в неизвестность, пусть в лапы врага...

Он запер за собой дверь черного входа и постоял на ступенях, превозмогая дрожь во внезапно ослабевших ногах, опьяненный, как от доброй бутыли "рейнского" - свежим, хотя и с явным запашком гари, воздухом.

Вот и все.

Теперь ему надлежало уходить на запад. Снова - в другую жизнь.

Будущее других стран представляется неясным из-за постоянно меняющейся ситуации. Двадцать лет назад я писал, что у немцев в Европе только два союзника: Британия и Италия. За это время события развернулись таким образом, что проведение политики в соответствии с этим моим утверждением является невозможным. Британцы вроде бы все еще обладают имперской силой, но у них уже нет тех моральных качеств, которые необходимы для сохранения империи. Казалось, они господствовали в мире, а на самом деле ими управляли евреи. Италия попробовала превзойти Древний Рим. У нее имелись все древнеримские амбиции, но ей не хватало решительности духа и материальной силы. Единственной козырной картой у нее был истинно римский лидер. Какая трагедия для этого человека! И что за трагедия для страны! Как для народа, так и для отдельного индивидуума трагично иметь цели и не обладать необходимыми средствами для их достижения. Франция продолжает являться врагом немецкого народа. Ее непрерывная дегенераци и ее частые "кризисы нервов" вынуждали нас иногда преуменьшать важность ее действий. Если она еще больше захиреет, что очень вероятно, то это не должно привести к уменьшению недоверия к ней с нашей стороны. От военной мощи Франции ныне остались одни воспоминания, и уж хотя бы с данной точки зрения вы можете быть вполне уверены, что она больше никогда не доставит нам неприятностей. Что бы не говорили, эта война, по крайней мере, поставила Францию в ту категорию, где ей надлежит быть: держава пятого разряда. Но при всем этом, благодаря ее бесконечной коррупции и неподражаемому искусству вымогательства, она все еще может быть опасной для нас. И потому надо и впредь проявлять недоверие и бдительность по отношению к ней. Пусть немцы никогда не позволят убаюкать себя. Придерживаться строгих принципов в отношениях с другими странами не представляется возможным. Кроме того, нужно быть готовым приспособлять политику к меняющимся условиям. И тем не менее можно с уверенностью заявить, что Германия всегда найдет себе стойких друзей среди тех людей, которые активно сопротивляются еврейской заразе. Я уверен, что японцы, китайцы и мусульманские народы всегда будут нам ближе, чем, например, Франция, несмотря на нашу родственную кровь. Трагедией Франции является ее постоянная дегенерация в течение веков и развращение евреями ее высших классов. Теперь же Франция обречена проводить еврейскую политику. После поражения Рейха и предстоящего появления азиатского, африканского и, вероятно, южно-американского национализма, в мире останутся только две державы, которые в состоянии противостоять друг другу: Соединенные Штаты и советская Россия. И исторические, и географические законы вынудят обе эти державы испытать свои силы либо военным путем, либо в области экономики и идеологии. Те же самые законы неизбежно заставят обе эти державы стать врагами Европы. Совершенно ясно, что рано или поздно, обе эти державы пожелают найти поддержку единственной выжившей великой нации в Европе немцев. И я отдаю себе полный отчет в том, что скажу сейчас: любой ценой немцы должны избегать роли пешки в обоих лагерях. При подобной конъюнктуре трудно определить - с идеологической точки зрения, - что окажется более вредным: еврейский американизм или еврейский большевизм. Возможно, что под влиянием событий русские полностью избавятся от еврейского марксизма, но только лишь для того, чтобы возродить панславянизм вего самом свирепом и ненасытном виде. Что же касается американцев, то, если они не избавятся от ига нью-йоркского еврейства, их ждет гибель еще до наступления поры зрелости. Тот факт, что они сочетают обладание колоссальной материальной силой с явным отсутствием интеллигентности, невольно наводит на мысль о ребенке, пораженном слоновой болезнью. Не суждено ли этой цивилизации погибнуть столь же быстро, как она развилась? Если Америке не удастся выработать менее ребяческую доктрину, чем та, которая в данный момент является как бы моральным путеводителем и которая основана на возвышенных, но химерических принципах и на так называемой христианской науке, то возникнет вопрос: надолго ли она останется преобладающе-белым континентом? Вскоре станет ясно, что у этого колосса с глиняными ногами после его захватывающего взлета осталось сил лишь на то, чтобы вызвать свое собственное падение. И какая великолепная возможность представится желтой расе с этим внезапным падением! Итак, в этом жестоком мире, стало очевидным, что единственные белые народы, у которых есть шансы выжить и процветать, - это те, кто знает, как страдать и кто все еще обладает мужеством бороться до конца, - даже тогда, когда положение выглядит абсолютно безнадежным. И только те народы имеют право говорить об обладании такого рода качествами, которые способны вытравить из своих организмов смертельный яд еврейства.

АДОЛЬФ ГИТЛЕР

ИЗ ЖИЗНИ РИЧАРДА ВАЛЛЕНБЕРГА

Наверное, это был их единственный откровенный разговор с отцом, в котором тот впервые коснулся своего прошлого, рассказав обо всем, что произошло с ним во время войны именно так, как это обстояло в действительности, и что не нашло своего отражения в иммиграционных анкетах, заполненных им при переезде из Германии в США.

Ричард в ту пору находился в процессе развода со своей женой Элизабет, - высокой брюнеткой, не менее эффектной, чем кинозвезда с аналогичным именем, но по фамилии Тейлор.

Служаку из ЦРУ практичная Элизабет сменила на респектабельного главу крупной адвокатской конторы, взявшегося, кстати, быстрейшим и бесплатным образом процедуру развода и оформление соответствующих документов осуществить; вместо казенного жалования Ричарда в распоряжении супруги теперь имелись иные денежные суммы и, наконец-то, воплотилась ее давняя мечта о дорогих парижских туалетах, умопомрачительных манто, бриллиантовых аксессуарах и новеньком "ягуаре", чей белый кожаный салон изысканно гармонировал с янтарными отделочными панелями из карельской березы.

Смертельно устав от рабочей суеты, равно как и от бесконечных материальных претензий Элизабет по поводу раздела имущества и недвижимости, Ричард взял неделю отпуска, решив повидать отца и навестить могилу матери, умершей с год назад от скоротечного рака.

Отец жил в пригороде Нью-Йорка, и через считанные часы полуспортивный "фордик", мчась по широкой 95-й дороге, окруженной в ту осеннюю пору золотым и багряным раздольем великолепных лиственных лесов, привез Ричарда из провинциальной столицы Америки в столицу мира, цитадель, как ее называл отец, империализма, вздымавшую свои лощеные небоскребы над широкой гладью Ист Ривер.

Миновав исполинские готические арки моста Verrazano, он съехал на трассу Белт Парк Вэй, ведшую из мрачноватого, кирпичнобагрового Бруклина к тихим двухэтажным домикам Лонг Айленда, в одном из которых проживал отец.

Он приехал днем, застав старика в сборах на глубоководную рыбалку, и с радостью согласился присоединиться к нему, сменив костюм на непромокаемый громоздкий комбинезон.

У отца была небольшая яхта, с которой тот управлялся, несмотря на преклонный возраст, весьма решительно и умело, как заправский моряк.

Вскоре полоска берега исчезла вдали, а с нею как бы сгинули все служебные и семейные неурядицы; нос судна рассекал легкую черноватую волну, вились чайки над мачтой, и Ричард отдохновенно и восторженно ощущал подлинность пусть временной, но прекрасной свободы в своем единении с завораживающим чудом океанского простора, дышавшего ему в лицо соленой, вольной свежестью бриза.

С рыбалки они вернулись уже поздним вечером, пришвартовав яхту у пирса, в спокойной воде узкого заливчика, извилиной вдававшегося в побережье.

Возиться с уловом трески и камбалы не хотелось; они закидали рыбу мелким крошевом льда из хранящегося в морозильнике пластикового мешка и, стянув с себя рыбацкие, грубой и толстой вязки свитера, устроились возле камина, попивая горячий глинтвейн, терпкий от корицы и бутонов гвоздичного дерева.

Ослепительно золотая, нежная, как летящая в солнечном луче паутинка, кончилась в тот день теплая осень, и уже ночью с Атлантики нагнало тяжелые тучи, засвистал ветер, кидая в штормовые черные валы, катящие на пустынные пляжи, кипы листвы из прибрежных лесов, и за покрытыми холодной моросью окнами будто шелестели шаги приближающейся скорой зимы.

Непогода словно бы приурочилась к Хэллуину - отчего-то популярнейшему в Америке празднику нечисти, прошедшему, впрочем, без обычных бурных молодежных увеселений, когда на улицу вываливались толпы в масках ведьм, мертвецов и чертей; промозглое ненастье принудило даже самых активных энтузиастов встретить сомнительное торжество у домашнего очага.

Итак, они сидели у камина, наслаждаясь глинтвейном и уютом теплой комнаты; желтые листья липли к мокрым стеклам окон, изредка пошипывали избытком пара клапаны батарей, разноцветным пятном светил в углу телевизор - по тринадцатой программе шел голливудский боевичок на тему второй мировой войны...

И тут отец неожиданно произнес:

- Удивительная все же хреновина - этот американский кинематограф! Порою смотришь - не оторваться. А в финале понимаешь: очередное дерьмо! Если и есть исключения, то разве - десяток картин...

Он с неприязнью выделил прилагательное "американский", чему Ричард привычно не удивился: отец, проживший в Штатах десятилетия, откровенно не любил эту страну, а ко всем проявлениям патриотизма янки относился с брезгливым скепсисом.

Однажды они сидели в ресторане, где после шоу, знаменуя окончание вечера, грянул государственный гимн и публика, в большинстве своем изрядно подвыпившая, прижав руки к сердцам, грянула полупьяным хором осанну в честь простершейся "от берега до берега" территории под сенью "звездного флага полосатого"...

Ричард, хотя и не стал упражняться в вокале, однако поднялся со стула, а отец же остался сидеть, не меняя небрежной позы, причем, в глазах его стояло даже не презрение, а какая-то холодная гадливость...

Впрочем, окружавшие их тогда тупые, сытые физиономии, и разевающиеся пасти, выдыхающие вперемешку с пивным и водочным перегарами слова национального гимна, положительных эмоций, право, могли и не вызвать. Да и сам он, Ричард, подумал тогда о некоем "демократическом фашизме", пронизавшем американскую жизнь и во многом соответствовавшим коммунистическим постулатам, также заставлявшим русских горланить "Интернационал" на своих партийных сходках, что по сути мало отличало и тех и других от германских нацистов, голосивших за здравие Рейха и фюрера в своих пивнушках в порыве верноподданического энтузиазма...

Он вообще находил официальное осуждение нацизма, как некий блеф, ведь разноликая Америка, где смешалась кровь всех рас, имела четкий, невзирая на цвет кожи, критерий американского гражданина, слепо обязанного следовать всем канонам определенного образа жизни, что создавало расу определенного мировоззрения, отступление от которого означало невозможность занять какие-либо ответственные позиции в обществе. А что уж говорить об иммиграционных анкетах, предписывающих указать как расовую принадлежность, так и обязывающих новых поселенцев не принимать никакого участия в публичных выступлениях, затрагивающих социальные основы государства или же злободневные аспекты его политики...

В той или иной мере, аналогичные условия преобладали и в остальных странах, причем, не тоталитарных, а просвещенных европейских, а такие же как Германия, Франция и Англия, вообще являли собой образцы несомненного и всестороннего приоритета национального большинства перед какими-нибудь проживающими там неграми, китайцами или даже белокожими иностранцами...

Выходило так, что осуждался не столько фашизм, сколько его откровенная декларация и заимствованные символы времен существования гитлеровской Германии типа свастики.

- ... И ты посмотри только на этот мешок с дерьмом, донесся до Ричарда голос отца. - Он пытается изобразить группенфюрера СС! Да от этого актеришки аж через экран несет хот-догами, кока-колой и поп-корном! Его форма - шорты до колен, рубашка цвета "какаду" и кепка с козырьком на затылке... И кроссовки, конечно. Группенфюрер!

- А чем... несло от группенфюрера? - лениво спросил Ричард, усмехнувшись.

- Смертью, - кратко откликнулся отец.

- Папа... - Ричард выдержал паузу. - Твоя любовь к Америке мне превосходно известна. Это... отрицательная величина. Однако - почему? У тебя же сложилась здесь достаточно благополучная судьба, ты не бедствовал...

- Да. Благодаря деньгам, которые увез из Германии и удачно вложил.

- Ты не ответил на вопрос.

- Долгий разговор, - отмахнулся отец.

- Ты куда-то спешишь? У тебя важная встреча? В конце концов, мы не так часто видимся. Можно и поговорить, нет?

- Хорошо. Только выключи телевизор. Ненавижу еврейский кинематограф.

- Еврейский?

- А что в этой стране нееврейское? Здесь всюду власть детей Сиона, милый мальчик. И уж тебе-то это должно быть известно.

- Да, но кино-то причем?

- Еще Скотт Фицджеральд сказал, что Голливуд - сплошной праздник для евреев и трагедия для всех остальных. Кстати, он и был создан евреями, Голливуд. Что ты на меня так пристально смотришь? Тебе нужны доказательства? Пожалуйста. Называй ведущие компании. Поименно.

- "Парамаунт Пикчерс"! - провозгласил Ричард не без иронии.

- Отлично. Основатель - еврей из Венгрии Адольф Цукор, - откликнулся отец.

- "Фокс Филм Корпорейшн"...

- Вильям Фокс. Национальность та же. И тоже, кстати, из Венгрии.

- "Юниверсал Пикчерс", - продолжил Ричард осторожным тоном.

- Лемле, еврей из Германии.

- Относительно "Метро-Голдвин-Мейер" , полагаю, у тебя наверняка имеется козырь?

- Ну, тут уже все ясно из самого названия... А могу и уточнить: Луис Мейер, выходец из России.

- А как насчет "Уорнер Бразерс"? - прищурился Ричард испытующе.

- Братья Уорнеры; папа - польский еврейчик, работал сапожником в Балтиморе. Что, сдаешься? - Он усмехнулся. Вот они и понаехали в Голливуд из своих местечек и гетто... Они были никем, изгоями, американская аристократия их попросту не воспринимала, а всем им хотелось вверх, к власти...

- Не понимаю, - перебил Ричард. - Ребята добились успеха. Стали богаты. Евреи они, или японцы... Мне кажется, тут есть элемент какой-то ущербной зависти...

- О, нет! Дело не в успехе и даже не в путях, каким успех был достигнут. А уж о зависти вообще не идет речи!

- А в чем же тогда суть... претензий?

- В том, что, понимая невозможность достижения ими какой-либо власти, они захотели создать свой мир, в котором чувствовали бы себя всемогущими владыками; мир с определенной системой ценностей, взращенных из их убогой сущности... Ты что-то сказал об ущербной зависти?.. Да, ими руководила именно она, присущая их нации безраздельно. И они создали такой мир - ирреальный мир бредовой "американской мечты", основой которого стал хищный материалиьный расчет, мой дорогой Рихард.

Отец часто любил произносить его имя в германской, что называется, версии, хотя покойная мать, чей род происходил из Англии, отчего-то зачастую противилась такой интерпретации. С легким, но безнадежным укором она также осуждала его непримеримый антисемитизм.

- Их виллы, - продолжил он, - тонули буквально в римской роскоши, об оргиях этих подонков ходили легенды, но да и черт с ними, не в том дело! Не в том, что достигли они своих самых смелейших вожделений!

- Такие вожделения бытуют не только среди евреев, заметил Ричард безучастно.

- Но среди большинства их - повсеместно.

- А как с меньшинством?..

- Как раз к данной теме я подступил, - отозвался отец. - Когда говорил, что дело не в тех позициях материальных, которые евреи завоевали. Капитал - почва политики. Как и пресса, и еще в большей мере - кинематограф, воздействующий уже не только на сознание, но и на подсознание... Тебе не надо, к примеру, пояснять эффект "двадцать пятого" кадра?..

- Не надо.

Ричард прекрасно знал, что,вставленный в киноленту фрагмент, неспособный быть зримо различимым зрителем, оказывает на него, тем не менее, сильнейшее неосознанное впечатление, бесспорной информационной формулой визуально запечатляющейся в мозгу.

- Так вот. Факт достигнутого благополучия их уже не интересовал.

Отец отхлебнул из высокого бокала темно-вишневый глинтвейн. Отблеск пламени от камина розовой тенью скользнул по седине его волос и чисто выбритой, здоровой коже щек. То ли от алкоголя, то ли от волнения, с которым он говорил, внезапно проявился его, казалось бы, преодоленный долгими годами жизни здесь, немецкий жесткий акцент.

- Они, создавшие свою империю, где ковались выпестованные киношные архетипы и даже традиции, обратились к упомянутому тобой меньшинству, кто владел их религиозными постулатами и властвовал над их духовным, вернее же, бездуховным началом. А содержание главного постулата составляла идея, согласно которой все "гои" по рангу своему ниже скотины, ну, а скот, как известно, надо сгонять в послушное стадо... Их кино и стало своеобразным кнутом. И подчинились ему не только американцы, но и европейские арийцы, каждодневно и привычно впитывающие отраву...

- В России американские фильмы почти не демонстрировались, - заметил Ричард.

- Правильно, - кивнул отец. - Я не испытываю симпатий к коммунистам, но в определенный момент они отказались от еврейской верховной роли в своей стране, ибо поняли - иметь в руководстве дегенеративную нацию - значит, обречь себя на полнейшее вымирание. Что там наши концлагеря?.. Эта мразь уничтожила почти всю нордическую элиту славянства, выморив ее эмиграцией, голодом, пьянством и тюрьмами...

Он запнулся. Звенел телефон.

Присев в кресло, стоявшее в дальнем углу гостиной, отец повел разговор с неизвестным собеседником, - вероятно, с соседом, - о пустяках стариковского бытия, а Ричард же погрузился в невольное раздумье над всем им сказанным...

...Примечательно, что на последних заседаниях Государственной Думы ни один русский не выступал против правительства, только евреи. Таким путем большевики пришли к власти, и теперь никакая сила не сдерживала евреев. Они скинули свои маски и установили чисто еврейское "русское" правительство. Приведем имена.

Комиссар по военным и иностранным делам - Бронштейн (Троцкий), вдохновитель красного террора; комиссар по культуре Луначарский; комиссар образования - Коллонтай; комиссар торговли - Бронский; комиссар юстиции - Штейнберг; глава ЧеКа - Моисей Урицкий. В его следственной тюрьме по известному адресу Гороховская,2 без суда убиты тысячи невинных. Абрахам (Крыленко) - о нем говорилось выше - стал главнокомандующим всех армий. После того, как обнаружилось его участие в весьма скандальной истории, он был заменен евреем Посерном. Председателем Петербургского совета рабочих и солдатских депутатов является Апфельбаум (Зиновьев); аналогичного Московского совета - Смидович. Делегатами на мирных переговорах в Брест-Литовске были Бронштейн (Троцкий), Йоффе и Карахан - все евреи. Первым дипломатическим курьером в Лондоне (он, вероятно, привез своим братьям по крови хорошие новости!), был еврей Хольцман.

Почти все представители советского правительствыа за рубежом - евреи. В Берне - "русский" посол Шкловский; в Христиании Бейтлер; в Стокгольме - Воровский; Розенблюм (Каменев) отправлен в Вену, а небезывестный Йоффе - в Берлин.

На переговорах, где уточнялись детали Брест-Литовского соглашения, "русская сторона" была представлена уже упомянутым Воровским, к которому прибавилось около двенадцати евреев и евреек.

В дополнение назовем имена ведущих пропагандистов, пишущих для большевистских газет: Нахамкес (Стеклов), Лурье (Ларин) и Собельсон (Радек).