- Надо бы протопить дом, - раздался голос Роланда.

Шофер стоял у двери гостиной.

- Сначала - ужин, - буркнул Краузе.

- Ужин почти готов...

- Ну вот... перекусим, и... - Краузе, сгорбленно сидевший на стуле возле печи с открытой заслонкой, небрежно махнул ладонью: мол, ступай, не мешай...

Потоптавшись в некотором замешательстве, шофер отправился обратно на кухню.

Краузе подошел к обеденному столу, на котором громоздко и одиноко стоял желтый портфель.

Не торопясь расстегнул хромированные замки, отбросив толстые мягкие ремни с рифлеными застежками.

Так же неспешно вытащил офицерский "Вальтер-РРК", хранящийся в одном из отделений, - именное позолоченное оружие, личный дар фюрера с вязью тонкой гравировки:

" Штандартенфюреру СС Фридриху Краузе за выдающиеся заслуги в деле строительства великого Рейха.

Лично от фюрера".

Закрыв дверь гостиной, Краузе неловко передернул затворную раму, послав патрон в ствол. Толком обращаться с оружием он не умел, да и зачем, собственно, была нужна ему эта наука, когда в распоряжении его имелись куда как более действенные средства и нападения, и обороны.

Сунул пистолет во внутренний карман кителя. Призадумался. Решение ликвидировать шофера представлялось единственно правильным, хотя ни малейшего воодушевления от того, что предстояло ему совершить, Краузе не испытывал. К тому же, ему еще никого не приходилось убивать. Вновь поневоле припомнился Гиммлер, обожавший детей, животных, порою застенчивый и сентиментальный... Он тоже никого лично не застрелил и не повесил. Уничтожение миллионов и миллионов происходило для него как некое отвлеченное действие, а смертные приговоры, подписанные им, являли собою обычную бумагу, на которую всего лишь надо было поставить закорючку подписи. И он довольно-таки искренне недоумевал, а порою даже и возмущался, когда, просматривая газеты или хронику противников, находил там определение себя кровавым монстром, василиском, персонифицированной сущностью, посланной на землю силами ада... Что, кстати, соответствовало действительности, - это Краузе знал доподлинно, в отличие от рейхсфюрера - человекоорудия инфернальных легионов, безотчетно следующего их воле.

Сам Краузе многократно видел смерть, причем, смерть насильственную, когда принимал участие в программах общества "Аненэрбе", созданного еще в тридцать третьем году, как организация, занимающаяся исследованиями вопросов распространения, психологии, поведения и наследственности нордической расы индогерманцев - так официально формулировались положения ее деятельности.

В сорок втором году общество стало частью личного штаба Гиммлера, кто взял на себя роль его президента.

Таким образом, появился новый отдел СС, в котором Краузе пусть и косвенно, однако пришлось поработать, ибо тематика многих его исследований тесно соприкасалась с кругом интересов "Аненэрбе".

РЕЙХСФЮРЕР СС

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

ВОЛЬФРАМУ ЗИВЕРСУ,

ИМПЕРСКОМУ ДИРЕКТОРУ ОБЩЕСТВА

"АНЕНЭРБЕ", ШТАНДАРТЕНФЮРЕРУ СС.

ПРИКАЗ

1.Создать институт военных научных изысканий.

2.Всеми возможными средствами оказывать содействие изысканиям, проводимым гауптштурмфюрером СС профессором доктором Хиртом, и поддерживать все связанные с этими изысканиями мероприятия.

3.Предоставить требуемую аппаратуру, оборудование, вспомогательные средства и персонал, либо принять меры к их обеспечению.

4.Воспользоваться возможностями, имеющимися в Дахау.

5.Связаться с руководителем главного управления СС по административно-хозяйственным вопросам по поводу расходов, которые могут взять на себя отряды войск СС.

ГЕНРИХ ГИММЛЕР

ИЗ МАТЕРИАЛОВ НЮРНБЕРГСКОГО ПРОЦЕССА

...К главным управлениям СС были также присоединены исследовательские институты, известные под названием институтов по вопросам наследственности ( "аненэрбе" ). Утверждалось, что члены этой организации были в основном почетными членами СС. Во время войны к институтам по вопросам наследственности был присоединен институт военных научных изысканий, который проводил опыты в широких масштабах, используя в качестве объектов живых людей. Эти опыты субсидировались и проводились под покровительством рейхсфюрера СС, который был инициатором создания данного учреждения .

...Подсудимому Карлу Брандту вменяется в вину особая ответственность за совершение и участие в осуществлении экспериментов по переохлаждению, экспериментов с малярией, ипритом, аминобензол-сульфаниламидом, экспериментов с инфекционной желтухой, экспериментов по стериализации, экспериментов по регенерации костей, мышц и нервной ткани и по пересадке костей, экспериментов с морской водой и с сыпным тифом ...

...Эксперименты с регенерацией костей и с пересадкой костей проводились в концентрационном лагере Равенсбрюк на той же группе польских женщин, которые использовались для экспериментов с аминобензол-сульфаниламидом. На этих польских гражданах производились костные операции трех видов: искусственно вызываемые переломы костей, пересадка костей и наложение шин; условия проведения операций создавались специально в каждом конкретном случае. В одном случае у жертвы были изъяты небольшие кусочки малоберцовой кости; в другом случае была удалена надкостница на ноге.

Имели место случаи, когда людям, над которыми проводились эксперименты, намеренно в нескольких местах переламывали конечности, после чего испытывался эффект различных способов лечения. Имел место случай (а, может, он был и не единичным), когда подопытный человек шесть раз подвергался операции по перепиливанию костей. В другом случае у подопытного была удалена лопаточная кость...

В КРИМИНОЛОГИЧЕСКИЙ ИНСТИТУТ

ВНИМАНИЮ ДОКТОРА ВИДМАНА

БЕРЛИН

Концентрационный лагерь Саксенхаузен,

11 сентября 1944 г.

В присутствии штурмбаннфюрера СС доктора Динга на пяти лицах, приговоренных к смерти, были произведены эксперименты, с аконитиннитратовыми пулями. Это были пули калибра 7,65 мм, наполненные ядом в кристаллической форме. В каждого из подопытных был произведен выстрел в верхнюю область левого бедра. У двух подопытных бедро было прострелено насквозь, поэтому никакого действия на них яд не оказал. Эти лица не использовались для дальнейшего проведения эксперимента.

Симптомы у трех других отличались поразительным единобразием. Через 40-50 минут началось сильное слюнотечение. Отравленные индивиды все время делали глотательные движения, но со временем поток слюны стал настолько сильным, что с ним нельзя было справиться глотанием. Изо ртов отравленных вытекала пенистая слюна. Затем наступили удушье и рвота.

Смерть подопытных наступила соответственно через 121 минуту, 123 минуты и 129 минут после выстрела.

Р е з ю м е: Пули, заполненные приблизительно 38 мг аконитиннитрата в твердой форме, невзирая на лишь незначительное ранение, по прошествии двух часов приводят к смерти...

Мруговский, оберфюрер СС и начальник отдела

... В ответ на просьбу Рудольфа Брандта подсудимый Зиверс, руководитель "Аненэрбе", 9 февраля 1942 г. сообщил ему некоторые данные о том, что, как предполагается, для имперского университета в Страсбурге желательно добыть коллекцию скелетов евреев. В докладе, представленном подсудимому Брандту, содержалось следующее заявление:

" Добывая черепа еврейских большевистских комиссаров, которые представляют... характерную часть человечества, мы имеем возможность получить реальные научные данные. Для того чтобы на практике без труда добыть и собрать эти черепа, лучше всего издать директиву вермахту с тем, чтобы в последующем вооруженные силы немедленно передавали всех еврейских большевистских комиссаров живыми в руки полевой полиции ".

Упоминаемый выше проект был претворен в жизнь: не менее 86 человек было убито с единственной целью получить их скелеты.

...Из письма Зиверса к Эйхману от 21 июня 1943 г. явствует, что гуптштурмфюрер СС Бегер - сотрудник общества "аненэрбе" - провел предварительную работу по собиранию коллекции скелетов в концентрационном лагере Освенцим, использовав 79 евреев, 30 евреек, 2 поляков и 4 азиатов. Трупы жертв были тремя партиями отправлены в анатомический институт Хирта при Страсбургском университете.

РУДОЛЬФУ БРАНДТУ, штандартенфюреру СС,

личному референту рейсфюрера СС.

В соответствии с предложением от 9 февраля 1942 г. и санкцией от 23 февраля 1942 г. штурмбанфюрер СС профессор Хирт запланировал создание коллекции скелетов, которая до сего времени отсутствовала. Подготовка скелетов еще не завершена, так как масштаб связанной с этим делом научной работы велик. Хирт запрашивает, как поступить с коллекцией, принимая во внимание угрозу вторжения войск противника в Страсбург. Хирт может размягчить все препараты и таким образом сделать их неузнаваемыми. Но в таком случае окажется, что часть общей работы была проделана впустую, что будет большой научной потерей, поскольку впоследствии не удастся изготовить слепки, а данная коллекция уникальна. Коллекция скелетов как таковая в глаза не бросается. Можно дать объяснение, что внутренние органы остались от трупов, которые, насколько известно, были оставлены в анатомическом институте французами с указанием подвергнуть их кремации. Требуется принять решение по следующим предложениям:

1.Коллекцию можно сохранить.

2.Коллекцию можно частично уничтожить.

3.Коллекцию нужно полностью уничтожить.

ЗИГЕРС

... 21 января 1944 года, когда происходила большая селекция, во время которой почти все оставшиеся в живых евреи были отобраны для отравления их газом, я посетил моих больных, находящихся в блоке вместе с остальными жертвами. Я нашел там мальчика из города Бендзина и спросил его: "Ну как твои дела, Георгий?" Он ответил мне:"Я не боюсь, здесь все так страшно, что там, в небе, мне, наверное, будет лучше".

Из показаний Оттона Волькена, врача из Освенцима.

Нюрнбергский процесс.

ФРИДРИХ КРАУЗЕ

...На ужин Роланд разогрел консервированную ветчину и пожарил картофель.

Скудная пища военного времени, равно как и другие лишения, переносились Краузе с равнодушной невозмутимостью; он был неприхотлив по самой своей природе, и если имел какую-то слабость - то разве склонность к долгому сну, но даже не в силу каких-либо физиологических особенностей организма; в своих снах он подчас попадал в удивительные миры, чья невероятная реалистичность ничем не отличимая от яви, вначале повергала его в изумление и трепет, но вскоре его путешествия в мир видений стали привычно-повседневными, он уже выработал четкие ориентиры и шел порою знакомыми дорогами в неведомых, зачастую мрачных и грозных пространствах, ощущая рядом присутствие т е х, кто хранил и оберегал его, слыша их неясные голоса и даже различая их ломкие лунные тени, что вскоре обретут для него плоть, когда преодолеются им оковы привязанности к трехмерности земного бытия, и тогда далекие странные города с усеченными пирамидами нагроможденных друг на друга башен, видимые им издалека, отделенные покуда непреодолимым рубежом, откроют ему великие тайны своих обитателей.

- Пожалуй, я начну топить дом, штандартенфюрер?

Краузе кивнул, неотрывно глядя на пламя горевшей на столе свечи.

С розетки серебряного подсвечника потянулся, волнисто отвердевая, матовый восковой сталактит.

- Уголь в подвале, Роланд. Корзина там же.

Шофер загромыхал подкованными сапогами на каменной лестнице, винтом уходящей в подземелье дома.

Краузе хищно прищурился, вслушиваясь в едва доносившийся до него перестук ссыпаемых лопатой в корзину угольных брикетов, затем Роланд закашлялся - видимо, от попавшей в горло подвальной пыли и, наконец, раздалась тяжелая поступь шофер возвращался с нагруженной корзиной наверх.

Краузе упруго поднялся со стула, шагнув к выходу из подвала.

Роланд уже был на середине лестнице, представляя собою прекрасную мишень, но неискушенного в стрельбе Краузе смутила широкая, плетеная из ивняка корзина, которую тот держал на уровне груди и, чтобы попасть точно в голову, он выждал, когда шофер сделает еще пару шагов; потом, резко сунув за пазуху руку, нащупал рукоять пистолета, дернул ее, вынимая оружие и вдруг с ужасом ощутил опалившее грудь пламя, жгучее проникновение пули в плоть, а уж после, старательно пытаясь не завалить неповинующееся, будто чужое тело в сумрачный зев подземелья, ускользающим сознанием уловил - как вспомнил, неясный звук выстрела...

Дилетант Краузе, не поставив пистолет на предохранитель, в спешке нажал на курок и теперь лежал, неестественно вывернув руку, в узеньком коридорчике рядом с кухней, и шелковая, кремового цвета подкладка его форменного кителя постепенно набрякала кровью...

ИЗ ЖИЗНИ МИХАИЛА АВЕРИНА

Первые дни своего пребывания в Германии Миша провел в Кельне, поселившись в маленькой семейной гостинице "Элштадт", что располагалась на старинной, чудом уцелевшей после бомбежек прошлой войны улочке, неподалеку от набережной грязноватого быстрого Рейна.

Он как бы попал в иной мир, где вся прошлая жизнь представлялась кошмарным сном; мир восторженного созерцания готического чуда Кельнского собора с древним мрамором могильных плит, водруженных над прахом тевтонских рыцарей, бело-красными ризами священников, тысячами свечей, тепло и ровно горевших под монументальными сводами каменного исполина; мир чистых, сверкающих зеркальными витринами улиц, уютных кабачков, пиццерий и ломящихся изобилием товаров магазинов.

В Кельне он оказался случайно, взяв билет на самый ближайший рейс, улетавший в Германию, ибо находился в лихорадке горячечного страха от всего им содеянного, под властью единственной мысли: бежать куда угодно и как можно скорее.

Теперь же, неспешно побродив в безмятежности города, Михаил возвращался в отель, где, лежа на чистеньких голубых простынях, листал книги из гостиничной библиотеки на недоступном ему немецком языке, пил легкое сухое вино, наслаждался фруктами, отдавая предпочтение крупному черному винограду, чьи терпкие плоды давил языком о небо, долго смакуя упругую мякоть ягоды; и, наконец, засыпал, умиротворенно прислушиваясь к шуму толпы, всю ночь сновавшей по усеянной пивнушками улице.

Он просто отдыхал, даже не пытаясь строить каких-либо планов на будущее, но, по прошествии недели, бытие туристаротозея начало приедаться, уступая место размышлениям над дальнейшей своей судьбой.

Красивая и благоденствующая Германия оставалась чужой и непонятной. Никого тут Миша не знал, его ломаный английский язык был явно недостаточен для общения, к тому же, далеко не все немцы английским владели, а потому желалось Мише улететь отсюда в Америку, поближе к приятелю Боре Клейну, кто в последнем телефонном разговоре клятвенно заверял Михаила в дееспособности присланного им американского паспорта, однако соглашался, что, задай чиновник иммиграционных служб пару вопросов указанному в документе лицу - а именно - некоему Эрику Вуду, то получить от него ответы можно будет лишь на уровне междометий.

Нет, рисковать столь крупно Миша не жаждал. Избежав российской тюрьмы, удачно вывезя деньги и ценности, угодить в американскую каталажку, да еще с перспективой депортации? Чтобы в аэропорту конечного назначения, продвигаясь к выходу в каре пограничников и милиции, узреть лицо встречающего его Дробызгалова? Спасибо...

Да, влекла Мишу американская сказка, мнился ему волшебный Брайтон-Бич - центр русскоязычной еврейской колонии, где, под эмигрантские мелодии и напевы, все как один счастливы и дружны, пьют в блеске витрин и бриллиантов сытые его собратья-перебежчики шампанское с русской водкой, и уж они-то всегда готовы протянуть руку помощи, не говоря об элементарной моральной поддержке...

Миша не представлял себе маленькую полутрущобную улочку с мостом "подземки", тесные ресторанчики, поток прохожих, где очень редко различишь русское лицо, - очерченный океанским прибоем краешек задворок Америки. Жалкое гетто.

Здесь, в Кельне, Миша находился в центре культуры, благополучия, хорошего вкуса, традиций и даже большего изобилия.

Но Миша того не ведал. Однако интуитивно решился он на грамотный и простенький, в общем-то, шаг: сдаться властям, как политический беженец. И сдался, угодив из уюта гостиницы на казенную койку спецобщежития, где очутился в компании югославов, поляков, цыган и румын - публики темной интеллектуально, к антисанитарии привычной с детства и тюрьму считавшей вполне подходящим местом для передышки между своими криминальными мероприятиями.

В отличие от основного контингента, Миша не бузил, алкоголя и наркотиков не употреблял, воровством в магазинах не промышлял, а жил в соответствии с предписанным режимом, вежливо раскланивался с комендантом, консультируясь у него частенько по поводу тонкостей немецкого языка, усердно им изучаемого, ходил с вымытой головой и в чистой рубашке, что, конечно же, производило благоприятное впечатление на администрацию, нечасто встречавшую в этих стенах столь нравственного и интеллигентного персонажа.

Легенда Миши как политического беженца также отличалась изящной незамысловатостью: дескать, виною была страстная любовь, чей результат выразился в лишении им девственности дочери начальника районного КГБ, кто, в свою очередь, узнав о данном торжестве плоти, от брака дочери с сыном осужденного партийного работника категорически отказался, и , из соображений слепой отцовской мести, подвергнул Мишу уголовному преследованию за надуманные валютные операции, используя при этом свой авторитет в карательных структурах власти.

Еще пышно цвел пустоцвет "перестройки", еще стояла Берлинская стена, возле которой лишь начинали бушевать страсти, и шустрый как веник Горбачев сновал по Европе, встречаясь-раскланиваясь-болтая, запечатляя иудины поцелуи на старческих щеках ракового больного Хонеккера; еще проникновение русских на Запад исчислялось разрозненными единичными экземплярами, а потому Миша Аверин, оказавшийся в привилегированном в то время меньшинстве, без особенных хлопот получил постоянную прописку на немецкой земле и влился, а точнее, - вклинился в свободное, как ему тогда казалось,западное общество.

Активный и свободолюбивый коммерсант по натуре, он же - следуя прошлой совдеповской терминологии - "махровый спекулянт", Михаил быстро уяснил, что приложение своим силам среди закормленных бюргеров навряд ли найдет.

Перепродажа дефицитного товара в тоталитарном Союзе не требовала особенных физических и умственных усилий; необходимым условием для этого являлась лишь отвага и пренебрежение коммунистической моралью; здесь же подобное поощрялось, однако было сопряжено с вкладом в дело немалого капитала, налогами, бухгалтерской волокитой, изучением рынка и весьма скромными в своем итоге дивидентами, если и не откровенным прогаром бизнеса, поскольку выдержать конкуренцию в условиях всеобщего изобилия - задача нелегкая.

Тем не менее, Михаил не унывал. В конце концов, жизнь его ныне протекала в развитой цивилизованной стране, давшей ему статус, бесплатную квартиру и медобслуживание, различного рода пособия, курсы по изучению языка, и, хотя по завершении безмятежного периода адаптации ожидался прессинг со стороны властей в отношении трудоустройства, он был к тому готов, решив: коли сильно нажмут, что же - пойдем на крайние меры: будем работать...

В очередной раз получив пособие на жизнь, а также сумму на приобретение мебели и телевизора, Михаил отправился в торговый центр, где, с полчаса пошлявшись для вида, сделал затем официальное заяление ответственному лицу: дескать, буквально пять минут назад неизвестным карманником у него был похищен бумажник с деньгами и с паспортом, и, если администрация не в силах выявить преступный элемент, то пусть хотя бы даст Мише официальную справку о данном инциденте.

Для составления справки пригласили представителей полиции, отнесшихся к беженцу сочувственно, и уже на следующий день конторе по социальной помощи пришлось повторно раскошелиться на утраченную ее подопечным сумму, ибо - как оставить нуждающегося человека без материальной поддержки?- а что же касается полиции, то и ей пришлось выписать Михаилу Аверину солидный синий паспорт постоянно проживающего в Германии лица, что, безусловно, был куда более действеннее для передвижений по миру, нежели серпасто-молоткастый ущербный документик...

Гуманистические основы богатейшего государства мира Михаил эксплуатировал безжалостно.

Он даже не подозревал, что поступками его руководил тот подспудный негативный опыт, что был невольно накоплен всей предыдущей жизнью в стране, где ложь и насилие, задрапированные красными коммунистическими логунгами, въедались в каждую клеточку сознания ее обитателей, чей принцип " хочешь жить - умей вертеться", хотя и не провозглашался всенародно, однако был превосходно известен каждому.

То же, хотя и в меньшей мере, относилось к сокурсникам Михаила по изучению сложного немецкого языка: полякам, румынам и прочим национальным меньшинствам из разваливающегося социалистического лагеря, чью компанию, впрочем, Аверин воспринимал с некоторой долей брезгливости за ее бескультурие, жуликоватость и мелко-криминальные наклонности.

А посему угнетало Мишу одиночество и бездеятельность, хотелось ему какого-то большого и долговременного дела, хотя, с другой стороны, каких свершений можно ожидать от примитивного спекулянта, пускай и обладающего даром выдающегося авантюриста?

Но судьба, или же тот, кто ведает тайные желания и устремления человеков, порою волшебно их воплощает в действительность. И миг, когда рухнула стена, разделявшая два Берлина, стал в жизни Аверина эпохальным, пусть поначалу отнесся он к данному событию равнодушно и даже с опаской: мол, хлынут теперь сюда, в процветающий Кельн, толпы изголодавшихся социалистических немцев, а на хрена, извините, они н а м?..

Миша мыслил, подобно втиснувшемуся в переполненный троллейбус пассажиру, сначала требовавшему от публики уплотниться, а после огрызающемуся на заднего, еще висящего на поручне: мол, куда прешь, паскуда, не видишь, блядь,- все занято!

Опасения оказались напрасными: немцы, в большинстве своем организованные, ответственные и дисциплинированные, сумбура в новой объединенной Германии не допустили, начав равномерное, отлично продуманное развитие, и озападненный славянин Аверин, по национальности способный быть отнесенным к иудеям, ибо мама его являлась еврейкой, начал постигать ту истину, что, пусть немец и восточный, социализмом деформированный, порою умеющий лишь камень дробить, но немец этот, в желтой форменной фуфайке молотком отбойным орудующий, неизменно будет хозяином на этой земле, а вот Миша - никогда. Миша - ауслэндер, чужак, изгой, и - имей бы он гражданские права, "Мерседес" последней модели, виллу или же замок, все равно отныне и вовек в Германии он будет всего лишь жалким приживальщиком и паразитом в глазах как обывателей, так и власть имущих. Аминь!

Невольно задумался Михаил и над тем, что, с разрушением берлинской перегородки открывалась площадка с миллионными массами еще не опомнившихся от гнета социалистических идей немцев, естественно нуждавшихся в западных товарах народного потребления. Не сыграть ли тут в какую-либо игру?

Миша мыслил неверно и наивно, ибо крупные корпорации уже ледоколами прорубались намеченными маршрутами по восточным территориям, осваивая заранее ими распределенные и расчерченные с хирургической точностью и основательностью рынки.

Но, самоуверенно обольщаясь непогрешимостью собственных общих идей, давно и детально проработанных компетентными экономическими аналитиками финансово-промышленных монстров, Михаил принял к руководству слепую схему, где мысль рождает действие, а действие - последующие мысли, пусть никаким конкретным содержанием ни мысли, ни действия не отличаются.

Вспомнился Мише некий Курт Эрлингер, с кем полгода назад познакомился он в одной из пивных Кельна. Курт, житель Восточного Берлина, работник одного из НИИ, навещал в Западной Германии дальних родственников.