Модиано Патрик

Утраченный мир

Патрик Модиано

Утраченный мир

Пер. с франц. - Ю.Яхнина.

Посвящается Доминике

1

Странно слышать французскую речь. Спускаясь по трапу самолета, я почувствовал легкий укол в сердце. В очереди у таможни я разглядывал свой теперешний паспорт, бледно-зеленый, с двумя золотыми львами - эмблемой моей приемной родины. И вспоминал другой - в темно-синей корочке, который когда-то, когда мне исполнилось четырнадцать, мне выдали от имени Французской Республики.

Назвав шоферу адрес отеля, я с опаской ждал, что он заведет со мной разговор, - ведь я отвык объясняться на родном языке. Но он за всю дорогу не проронил ни слова.

В Париж мы въехали по авеню Порт-Шамперре. В воскресенье, в два часа пополудни. Июльское солнце освещало безлюдные улицы. Я подумал, уж не город ли это призрак, подвергшийся бомбардировке и покинутый своими обитателями. Быть может, за фасадами домов скрываются груды обломков? Такси бесшумно набирало скорость - казалось, мотор заглох, но колеса сами собой неудержимо катят вниз по склону бульвара Мальзерб.

Окна моего номера в отеле выходили на улицу Кастильоне. Я задернул бархатные занавеси и уснул. Проснулся я в девять вечера.

Я спустился поужинать в ресторан. Было еще светло, но зажженные бра заливали зал резким светом. За соседним столиком сидела чета американцев: она - блондинка в темных очках, он - в узком клетчатом пиджаке вроде смокинга. Мужчина курил сигару, на его висках поблескивали капли пота. Мне тоже было очень жарко. Метрдотель обратился ко мне по-английски, я ответил ему на том же языке. По его покровительственному обращению я понял, что он принял меня за американца.

На улице сгустилась тьма, душная, безветренная тьма. Под аркадами улицы Кастильоне я то и дело натыкался на туристов - американцев и японцев. У решетки сада Тюильри стояло множество автобусов, на подножке одного из них пассажиров встречал молодой блондин в форме стюарда с микрофоном в руках. Он громко и быстро говорил на языке, изобилующем гортанными звуками, и то и дело закатывался смехом, похожим на ржание. Он сам захлопнул дверь автобуса и сел рядом с водителем. Автобус покатил по направлению к площади Согласия - голубой автобус, на боку которого красными буквами было выведено: DE GROTE REISEN. ANTWERPEN [Дальние путешествия. Антверпен (нидерл.)].

Дальше, на площади Пирамид, снова автобусы. Группа молодых людей с бежевыми холщовыми сумками через плечо развалилась у памятника Жанне д'Арк. Они передавали из рук в руки длинные батоны и бутылку кока-колы, содержимое которой наливали в картонные стаканчики. Когда я проходил мимо, один из них встал и о чем-то спросил меня по-немецки. Поскольку немецкого я не знаю, я пожал плечами в знак того, что ничем помочь не могу.

Я углубился в аллею, через весь сад до самого Королевского моста. В начале аллеи стоял полицейский фургон с погашенными фарами. В него заталкивали какую-то тень в костюме Питера Пэна. Призрачные фигуры мужчин, еще нестарых, с короткой стрижкой и с усиками, державшихся очень прямо, бродили по аллеям и вокруг фонтанов. Стало быть, эти места посещают люди того же сорта, что и двадцать лет назад, хотя уборной, которая находилась за кустами самшита слева от Триумфальной арки на площади Карусель, больше нет. Я вышел на набережную Тюильри, но перейти Сену и прогуляться в одиночестве по левому берегу, где прошло мое детство, не решился.

Я долго стоял на краю тротуара, глядя, как мчится поток машин, как мигают красные и зеленые огни светофоров, а по ту сторону реки темнеет заброшенная громада вокзала Орсэ. Когда я вернулся назад, аркады улицы Риволи опустели. На моей памяти в Париже ночью никогда не бывало такой жары, и это еще усугубляло ощущение ирреальности, охватившее меня в этом городе-призраке. А может, призраком был я сам? Я искал, за что бы мне ухватиться. На месте отделанного панелями парфюмерного магазина на площади Пирамид было теперь Бюро путешествий. Перестроили вход и холл отеля "Сент-Джеймс-э-д'Олбени". Но если не считать этого, все осталось как было. Все. Однако напрасно я твердил себе это шепотом - я терялся в этом городе. Он больше не был моим, он замыкался при моем приближении, словно забранная решеткой витрина на улице Кастильоне, перед которой я стоял, тщетно пытаясь разглядеть в ней свое отражение.

У отеля ждали такси, мне захотелось взять машину и покататься по улицам Парижа, чтобы вновь увидеть знакомые места. Но я вдруг испугался, как больной в первые дни выздоровления пугается слишком резких движений.

В отеле портье поздоровался со мной по-английски. На этот раз я ответил ему по-французски - видно было, что он удивлен. Он протянул мне ключ и голубой конверт.

- Вам звонили по телефону, месье...

Я раздвинул бархатные занавеси и распахнул обе створки застекленной двери. На улице было еще жарче, чем в комнате. Перегнувшись через перила балкона, слева можно было рассмотреть тающую в сумраке Вандомскую площадь, а еще дальше - огни бульвара Капуцинок. Время от времени к отелю подъезжало такси, хлопали дверцы, до меня долетали обрывки итальянской или английской речи. И мне снова захотелось выйти и пойти по городу куда глаза глядят. А в этот самый час кто-то приехал в Париж впервые и с волнением и любопытством ступает по улицам и площадям, которые мне нынче вечером кажутся мертвыми.

Я разорвал голубой конверт. В мое отсутствие в отель звонил Еко Тацукэ и просил передать, что, если мне угодно с ним встретиться, завтра он весь день проведет в отеле "Конкорд-Лафайет" на Порт-Майо.

Я был доволен, что он предложил встретиться за ужином в поздний час мысль о том, чтобы по такому пеклу тащиться по Парижу днем, приводила меня в ужас. К вечеру я немного прошелся по улицам, держась все время в тени аркад. На улице Риволи я зашел в английский книжный магазин. На секции детективных романов я увидел одну из своих книг. Стало быть, в Париже продаются романы серии "Джарвис" Эмброуза Гайза. Но фотография автора на супере была совсем слепой, и я подумал, что здесь, во Франции, никто из тех, кто когда-то меня знал, не догадается, что Эмброуз Гайз - это я.

Я полистал книгу с таким чувством, будто Эмброуз Гайз остался по ту сторону Ла-Манша. Двадцать лет моей жизни вдруг куда-то канули. Эмброуз Гайз исчез с лица земли. А я вернулся к своим истокам, в пыльный и знойный Париж.

Но на пороге отеля у меня вдруг тоскливо сжалось сердце: нельзя вернуться к своим истокам. Разве сохранился хоть один-единственный свидетель моей прежней жизни, помнящий того мальчугана, который бродил по улицам Парижа, словно сливаясь с ними? Разве кто-нибудь опознает его под личиной английского писателя, в полотняной куртке цвета беж, автора романов о Джарвисе? Вернувшись в свой номер, я задернул занавеси и улегся на кровать. Я стал проглядывать газету, которую, пока меня не было, сунули под дверь. Я так давно не читал по-французски, что у меня опять тоскливо защемило сердце, словно после долгой потери памяти передо мной вдруг снова забрезжило мое собственное прошлое. В низу одной из полос мой взгляд случайно упал на перечень экскурсий и лекций, намеченных на завтра:

Эйфелева башня. 15 ч. Сбор у северной опоры.

Достопримечательности и подземелья горы Сент-Женевьев. 15 ч. Сбор

на станции метро "Кардинал Лемуан".

Старый Монмартр. 15 ч. Сбор на станции метро "Ламарк-Коленкур".

Сто гробниц Пасси. 14 ч. Сбор на углу авеню Поля Думера

и площади Трокадеро.

Сады старого Вожирара. 14 ч. 30 м. Сбор на станции метро "Вожирар".

Особняки северного Марэ. 14 ч. 30 м. Сбор у выхода из метро "Рамбюто".

Канал Урк - малоизвестные маршруты: мост Ла-Вилетт и пакгаузы

набережной Луары. 15 ч. Сбор на углу Крымской улицы и набережной Луары.

Особняки и сады Отейя. 15 ч. Сбор на станции метро "Мишель-Анж - Отей".

Продолжительность экскурсий 1 час 45 минут

("Памятники прошлого сегодня").

Завтра, если мне станет слишком одиноко в этом летнем Париже, я смогу пойти на одну из этих экскурсий. А сейчас пора ехать к Тацукэ. Стемнело. Такси катило по Елисейским полям. Лучше бы я прошелся пешком, смешался с толпой гуляющих, заглянул в "Спортивное кафе" на авеню Гранд-Арме, чтобы усладить свой слух болтовней конюхов и шоферов. Это помогло бы мне постепенно заново освоиться в Париже. Впрочем, к чему? Отныне мне надо смотреть на этот город как на любой другой чужеземный город. И приехал я сюда единственно ради встречи, которую мне назначил японец. К тому же, едва такси свернуло на бульвар Гувьон-Сен-Сир, я убедился, что "Спортивного кафе" больше нет. На его месте возвели дом из голубоватого стекла.

У портье отеля "Конкорд" я спросил, где найти месье Еко Тацукэ. Он ждал меня в ресторане на восемнадцатом этаже. Лифт скользил вверх в ватном безмолвии. Холл покрыт оранжевым паласом. На стальной перегородке надпись золотыми буквами: "ПИЦЦЕРИЯ-ПАНОРАМА ФЛАМИНИО" - стрелка указывала, где вход. Музыка, лившаяся из невидимых репродукторов, напоминала ту, что звучит в аэропортах. Официант в бордовой куртке указал мне угловой столик у окна.

За столиком сидел учтивый японец в сером костюме. Он встал и несколько раз наклонил голову в знак приветствия. Глядя на меня с улыбкой, он изредка подносил к губам сигарету в мундштуке, и я тщетно пытался определить, что кроется в его улыбке - ирония или дружелюбие. В зале музыка аэропорта звучала приглушенно.

- Mr.Tatsuke, I presume? [Полагаю, мистер Тацукэ? (англ.)] - спросил я.

- Pleased to meet you, Mr.Guise [Рад вас видеть, мистер Гайз (англ.)].

Официант принес карточку, и Тацукэ на чистом французском языке сделал заказ:

- Два салата Фламинио, две пиццы по-сицилийски и бутылку кьянти. И пожалуйста, чтобы салаты Фламинио были заправлены по всем правилам.

Потом он повернулся ко мне.

- You can trust me... It's the best pizzeria in Paris... I am fed up with french cooking... I'd like something different for a change... You would surely prefer a french restaurant? [Положитесь на меня... Это лучшая пиццерия в Париже... Мне надоела французская кухня... Мне хотелось для разнообразия чего-нибудь другого... Но вы, наверное, предпочли бы французский ресторан? (англ.)]

- Not at all [вовсе нет (англ.)].

- Yes... I was wrong... I should have taken you to a french restaurant... You probably are not used to french restaurant... [Конечно... предпочли бы... Я совершил промах. Мне надо было пригласить вас во французский ресторан... Вы ведь, наверно, не знакомы с французскими ресторанами... (англ.)]

Последнюю фразу он произнес усталым тоном превосходства, словно обращаясь к заурядному туристу, которому должен показать Paris by Night [ночной Париж (англ.)].

- Не суетитесь, старина, я люблю пиццу, - грубо заявил я ему по-французски, вновь после стольких лет обретая говор моего родного городка Булонь-Бийанкура.

Он выронил мундштук, раскаленный кончик сигареты прожег дырочку в скатерти, но Тацукэ ничего не замечал, так его поразили мои слова.

- Держите, старина, а то загорится - и с концами, - сказал я, протягивая ему мундштук с сигаретой.

На этот раз я уловил в его взгляде легкую тревогу.

- Вы... вы прекрасно говорите по-французски...

- Вы тоже...

Я любезно ему улыбнулся. Он был польщен и мало-помалу пришел в себя.

- Я пять лет проработал во Франции, в пресс-агентстве, - сказал он. - А вы?

- О, я...

Я тщетно искал слова - он не стал настаивать. Подали салаты Фламинио.

- You like it? [Ну как, вам нравится? (англ.)] - спросил он.

- Очень. Я был бы рад продолжить разговор по-французски.

- Как вам угодно.

Он был явно сбит с толку тем, что я так свободно говорю по-французски.

- Вам пришла удачная мысль назначить мне встречу в Париже, - сказал я.

- Вас это не слишком затруднило?

- Ничуть.

- Мое издательство часто посылает меня в Париж. Мы переводим много французских книг.

- Я благодарен вам, что могу говорить с вами по-французски.

Наклонившись ко мне, он мягко сказал:

- Что вы, месье Гайз, не стоит благодарности... Французский язык так прекрасен...

Музыка умолкла. За большим столом у входа в ресторан расположилась группа японцев - провозгласив какой-то тост, они, стоя, один за другим резким движением поднимали бокалы шампанского. В очках, приземистые, бритоголовые, они казались людьми другой породы, чем Тацукэ.

- Японцы питают слабость к Парижу, - сказал он задумчиво, выбивая мундштук о край пепельницы. - Представьте, месье Гайз, в ту пору, когда я здесь жил, я был женат на очаровательной парижанке. Владелице косметического салона... К сожалению, мне пришлось возвратиться в Японию, а она не захотела поехать со мной... Я так больше ее и не видел. Теперь она живет где-нибудь там, среди всех этих огней...

Он наклонил голову и сквозь оконное стекло устремил взгляд на Париж, почти весь правый берег которого лежал перед нами как на ладони; рядом на треножнике была укреплена подзорная труба, из тех, что устанавливают в местах, посещаемых туристами, только, чтобы посмотреть в нее, не было необходимости бросать в прорезь монету. Тацукэ прильнул глазом к окуляру и стал переводить трубу из стороны в сторону. Он то старался круговым движением охватить широкую панораму, то перемещал объектив миллиметр за миллиметром, то вдруг надолго останавливал его, устремив взгляд в какую-то точку. Что он искал? Свою жену? У меня не было нужды в подзорной трубе. Мне довольно нескольких ориентиров - Эйфелевой башни, собора Сакре-Кер, Сены, - и перед моим мысленным взором встает переплетение знакомых улиц и знакомые фасады.

- Взгляните, месье Гайз...

Он пододвинул ко мне треножник. Теперь и я прижался глазом к окуляру. Никогда в жизни не приходилось мне смотреть в такую мощную подзорную трубу. Я задержал взгляд на площади Перер - мне были видны не только головы клиентов, сидевших за столиками на террасе кафе, но даже собачонка, застывшая на обочине тротуара. Потом я нацелил трубу на авеню Ваграм. Вдруг удастся разглядеть на улице Труайон увитую плющом галерею на крыше отеля, в котором я когда-то жил. Но нет. От площади Терн до площади Звезды авеню Ваграм так ярко переливалась огнями, что все вокруг по контрасту тонуло в темноте.

- Глядя в эту трубу, так и бродил бы часами по Парижу. Не правда ли, месье Гайз?

Теперь в зале ресторана, кроме нас, не осталось ни души. Отстранив подзорную трубу, я стал смотреть на Париж через оконное стекло. Город показался мне вдруг таким же далеким, словно какая-нибудь планета, наблюдаемая из обсерватории. Внизу были огни, шум города, духота июльской ночи - а здесь у меня зуб на зуб не попадал от слишком прохладной струи кондиционера, здесь царили тишина и полумрак и слышно было только, как Тацукэ тихонько выбивает о край пепельницы свой мундштук.

- Медам, месье, мы пролетаем над Парижем...

Он произнес эту фразу голосом стюарда, но лицо его сохраняло при этом удивившее меня печальное выражение.

- А теперь, месье Гайз, поговорим о делах...

Из кожаной папки, стоявшей у ножки его кресла, он извлек ворох каких-то бумаг.

- Вот контракты, которые вы должны подписать... Текст на японском и английский перевод... Впрочем, вы уже знакомы с содержанием документов... Можете подписать их, не читая...

Речь шла о трех различных сделках: о покупке права на издание "Джарвиса" в виде серии комиксов, на телевизионный сериал и, наконец, на выпуск игрушек, костюмов и различных сувениров с использованием некоторых эпизодов "Джарвиса" для универсамов "Кимихира" в Токио.

- Честно говоря, месье Гайз, я не совсем понимаю, почему мои соотечественники в Японии увлекаются вашими книгами...

- Я тоже.

Он вложил мне в руки платиновое перо. Я поставил свою подпись на каждой странице контракта. Потом он протянул мне бледно-голубой чек с розовым готическим шрифтом.

- Возьмите, - сказал он. - За эти три сделки мне удалось выговорить для вас восемьдесят тысяч фунтов аванса.

Я рассеянно сложил чек вдвое. Он сунул бумаги обратно в папку, рывком задвинул молнию.

- Все в порядке, месье Гайз... Вы удовлетворены?

- Вы, наверно, считаете, что мои произведения - литература весьма дурного сорта.

- Это не литература, месье Гайз. Это нечто иное.

- Совершенно с вами согласен.

- В самом деле?

- Когда я двадцать лет назад начал серию "Джарвисов", я вовсе не задумывался над тем, какие книги я буду делать, хорошие или плохие, главное было заняться делом. Наверстать время.

- Стыдиться вам нечего, месье Гайз. Вы идете по стопам Питера Чейни и Яна Флеминга.

Он протянул мне золотой портсигар с бриллиантовым запором.

- Благодарю вас. С тех пор как я начал писать, я не курю.

- Но откуда вы так хорошо знаете французский?

- Я родился во Франции и жил здесь до двадцати лет. Потом мне пришлось покинуть Францию, и я начал писать на английском.

- А вам не трудно писать по-английски?

- Нет. Я хорошо знал язык. Моя мать была англичанка. Она с давних пор жила в Париже. Была танцовщицей в мюзик-холлах.