День независимости

– И все же, по-моему, я подошел здесь к самой грани чего-то нового. И это главное.

– Главное для чего? – спрашиваю я. – Знаете, мне кажется, дом Хаулайхена сможет заинтересовать вас.

Хаулайхен – владелец той самой недвижимости в Пеннс-Неке.

– Я же не об этом.

Он ударяет волосатыми кулаками по пластмассовым подлокотникам. Возможно, Джо подошел к самой грани большого заблуждения – к стараниям увидеть в нужде добродетель. Это уже описано в наших руководствах: клиент вдруг начинает видеть все совершенно в новом свете и полагает, что если бы это случилось с ним немного раньше, он смог бы найти путь к превеликому счастью. Впрочем (и это, разумеется, самое нелепое), его невесть почему обуревает чувство, что путь этот еще открыт для него, что прошлое именно сейчас лишилось своего всегдашнего свойства. А именно необратимости. Как ни странно, подобные иллюзии обуревают лишь тех, кто пытается купить дом в диапазоне цен от низкой до средней, и как раз от этих людей остается ждать лишь одного – неприятностей.

Джо вдруг выскакивает из кресла и, шлепая «вьетнамками», попыхивая сигаретой, пересекает темный номер мотеля, заглядывает в ванную комнату, а затем возвращается к окну, чтобы, чуть раздвинув занавески, посмотреть на ожидающую в моей машине Филлис. После чего разворачивается, точно карликовая горилла в клетке, проходит мимо телевизора в ванную комнату и выглядывает сквозь жалюзи ее мутного окошка в лежащий за убогим мотелем проулок, посреди которого торчит синий грузовой прицеп, доверху набитый белыми полихлорвиниловыми трубами, коим Джо, сдается мне, должен придавать символическое значение. Наш с ним разговор начинает отдавать беседой террориста с заложником.

– Так о чем же вы, Джо? – спрашиваю я, понимая: ему, как и всякому столкнувшемуся с необходимостью выбора человеку, требуется некая санкция, какое-нибудь одобрение извне. Симпатичный дом, который будет ему по карману и в который он влюбится с первого взгляда, мог бы стать идеальной санкцией, знаком, что сообщество соседей признает его – в единственном смысле, в каком любое сообщество признает человека, – в финансовом (хотя из соображений тактичности это именуется родством душ).

– Да о том, Баскомб, – отвечает Джо, прислонясь к дверной ручке и глядя через ванную комнату на синий прицеп (зеркало, в котором он увидел себя, когда сидел на толчке, висит, скорее всего, рядом с дверью), – что мы не смогли за целых четыре месяца купить никакого клятого дома по одной-единственной причине: я не хочу его покупать. А причина этого в том, что я не хочу завязнуть в каком-то дерьмовом существовании, выбраться из которого мне удастся только покойником.

Джо резко поворачивается ко мне – округлый, с волосатыми руками мясника и бородкой колдуна коротышка, слишком рано подошедший к краю пропасти, на дне которой лежит то, что осталось от его жизни, и потому не успевший понять, как ему жить дальше. Я рассчитывал отнюдь не на это, однако готов, как и каждый из нас, посочувствовать Джо, попавшему в положение столь неприятное.

– Это серьезное решение, Джо, – говорю я сочувственным, хочется верить, тоном. – Если вы покупаете дом, он становится вашим. Это уж наверняка.

– Собираетесь поставить на мне крест? Так, что ли? – спрашивает Джо с подловатой ухмылкой, говорящей, что он понял теперь, кто я такой – убогий кусок риелторского дерьма, интересующийся только продажными тварями. Возможно, Джо тешится идиллическими представлениями о том, как вел бы себя он сам, если бы был риелтором, какие сверхгениальные стратегии применил бы, чтобы добиться своего от хитрого, гораздого на выдумки крепкого орешка наподобие Джо Маркэма. Это еще один хорошо документированный признак: когда клиент начинает ставить себя на место риелтора, считайте, что сражение с ним наполовину выиграно.

Я, разумеется, хочу, чтобы Джо начиная с завтрашнего дня провел значительную часть, если не каждую минуту своих закатных лет в Пеннс-Неке, штат Нью-Джерси, не исключено также, что и сам он верит в такое вероятие. А значит, моя задача – не позволять ему сойти с намеченного мной пути, подстегивать «санкциями» pro tempore[19], пока он не подпишет договор о купле-продаже, после чего я смогу навьючить на Джо остаток его жизни, обвязать груз ремнями и закрепить, как седло на брыкливой кобыле. Да только дело это непростое, потому что Джо сейчас одинок и испуган, хоть никто, кроме него, в том и не виноват. И стало быть, мне остается рассчитывать лишь на умение большинства людей не чувствовать, что их принуждают, если вы просто позволяете им отстаивать (как бы глупо они это ни делали) позицию прямо противоположную той, какую они занимают на самом деле. Еще один способ творить фикцию, гласящую, что все зависит от нас.

– Я не ставлю на вас крест, Джо, – отвечаю я, понимая, что спина моя неприятно отсыревает, и немного вдвигаясь в комнату. Дождь слегка приглушает шум машин на шоссе. – Я просто-напросто продаю дома так, как хотел бы, чтобы один из них продали мне. И если я буду лезть из кожи вон, до посинения показывая их вам, назначая встречи, проверяя то да се, а потом вы вдруг пойдете на попятный, я с готовностью назову ваше решение правильным, как только сам в это поверю.

– А сейчас вы в это верите? – Джо все еще ухмыляется, но уже не во весь рот. Он почувствовал под ногами почву более твердую, поскольку я снял перед ним мою риелторскую шляпу и позволил ему решать, что правильно, а что неправильно в более широкой сфере смыслов, которую он сможет затем послать куда подальше.

– Я со всей ясностью ощущаю ваше нежелание продолжать, Джо.

– Верно, – твердо объявляет Джо. – Если чувствуешь, что спускаешь свою жизнь в сортир, так зачем продолжать-то?

– Прежде чем вы покончите с этим, перед вами раскроется еще немало возможностей.

– Ага, – произносит Джо.

Я снова бросаю взгляд в сторону Филлис, в сторону грибовидных очертаний ее головы, неподвижной в окне моей машины. Стекло уже запотело от густых испарений ее тела.

– Все эти штуки даются так нелегко, – сообщает Джо и бросает окурок прямо в чашу унитаза, на которую он только что, вне всяких сомнений, ссылался.

– Если мы все-таки собираемся продолжить, лучше извлечь Филлис из машины, пока она там не задохнулась, – говорю я. – У меня на сегодня и другие дела намечены. Собираюсь съездить кое-куда с сыном, пусть отдохнет.

– Не знал, что у вас есть сын, – говорит Джо.

Разумеется. За эти четыре месяца он не задал мне ни одного вопроса о моей жизни – и правильно сделал, поскольку она его не касается.

– И дочь. Они живут в Коннектикуте, с матерью.

Я сооружаю дружескую улыбку, означающую: не лезь не в свое дело.

– Вот оно что.

– С вашего разрешения, я схожу за Филлис. Думаю, ей захочется поговорить с вами.

– Ладно, но прежде хотелось бы спросить кое о чем. – Джо скрещивает на груди короткие руки, снова прислоняется к дверной ручке и принимает вид куда более небрежный. (Он сорвался с крючка и имеет теперь роскошную возможность снова заглотнуть его по собственной свободной, неверно истолкованной воле.)

– Валяйте.

– Что, по-вашему, должно случиться с рынком недвижимости?

– В ближайшем будущем? Или в дальнем? – Я изображаю готовность дать мгновенный ответ.

– Ну, скажем, в ближайшем.

– В ближайшем. Более-менее ничего, я полагаю. Цены сейчас умеренные. Заимодавцы экономят. Думаю, так все лето и будет, а где-то около Дня труда коммунальные налоги возрастут на одну десятую, что-то вроде этого. Но конечно, если какой-то дорогой дом продают по цене сильно ниже рыночной, система подстраивается к этому за одну ночь и все мы получаем возможность повеселиться.

Джо смотрит на меня, притворяясь, будто обдумывает услышанное и подставляет собственные жизненно важные данные в некую новую мозаичную картинку. Хотя если он достаточно умен, то думает также о людоедских финансовых силах, грызущих и дробящих мир, в который он изъявил готовность вот-вот вернуться, – вместо того чтобы купить дом с условием выплаты денег в течение тридцати лет и укрыть свою небольшую семью за его надежными стенами.

– Понятно. – И он умудренно водит туда-сюда компактным ворсистым подбородком. – А каков ваш долгосрочный прогноз?

Я еще раз театрально оглядываюсь на Филлис, однако на сей раз не вижу ее. Не исключено, что она уже вышла на шоссе 1, решив отправиться автостопом в Балтимор.

– Долгосрочный хорош не настолько. Для вас то есть. После первого января цены скакнут вверх. Это наверняка. Коммунальные налоги последуют за ними. Ну и недвижимость в зоне Хаддама тоже не подешевеет. Приливная волна много лодок возносит.

Я ласково улыбаюсь ему. На самом деле Приливная волна возносит все лодки. Впрочем, то, что позволяет нам богатеть, всегда остается правильным.

Джо, я уверен в этом, целое утро размышлял о своих великих ошибках, связанных с браком, разводом, новым браком, данным Дот дозволением выйти за байкера, о том, стоило ли покидать место учителя тригонометрии в Аликиппе, и не лучше ли было поступить еще юношей в морскую пехоту, тогда он обладал бы сейчас и приличной пенсией, и ветеранским правом на ссуду. Все это естественная часть процесса старения, по ходу которого ты обнаруживаешь, что тебе и делать особенно нечего, и возможностей расклевывать собственную печень за то, что ты уже сделал, стало гораздо больше. Но Джо не желает и дальше совершать великие промахи, потому что всего лишь одним больше – и он пойдет ко дну.

Да только он не отличает финика от фасоли, а это и есть как роковая ошибка, так и его потолок по части умственного развития.

– Я вот сейчас подумал, Фрэнк, – говорит он и оглядывается на жалюзи грязной ванной комнаты, словно услышав, как кто-то окликнул его по имени. Возможно, Джо удалось приблизиться к пониманию того, что он действительно думает. – Может быть, я нуждаюсь в новом взгляде на вещи.

– Может быть, вам следует, Джо, попробовать взглянуть на них так, точно вы находитесь среди них. Я всегда полагал, что если смотришь на вещи, как вы говорили, сверху, начинает казаться, будто все они – одного роста, а это затрудняет принятие решений. Одни вещи просто-напросто выше других. Или ниже. И я думаю еще кое-что.

– Что именно? – Брови Джо сходятся. Он изо всех сил пытается связать мою метафору о «точке обзора» с выпавшим на его долю неприятнейшим положением бездомного.

– Я и вправду думаю, что вам не помешает быстренько пройтись по дому в Пеннс-Неке. Вы все равно уже здесь. Филлис сидит в машине и до смерти боится, что вам не захочется взглянуть на него.

– Что вы обо мне думаете, Фрэнк? – спрашивает Джо.

Когда все идет вкривь и вкось, клиенты проникаются нетерпеливым желанием выяснить это, и только это. Хотя такое желание почти неизменно оказывается неискренним и в конечном счете бессмысленным, поскольку, едва дело улаживается, они возвращаются к мысли, что ты либо мошенник, либо идиот. Риелторство – бизнес, не подразумевающий дружеских отношений. Оно только кажется иным.

– Я, конечно, могу навредить себе этим, Джо, – говорю я, – но все же скажу: по-моему, пытаясь подыскать дом, вы сделали все, что было в ваших силах, вы строго придерживались ваших принципов и не поддавались тревоге так долго, как могли. Иными словами, вели себя как ответственный человек. И если дом в Пеннс-Неке хоть в чем-то отвечает вашим требованиям, я думаю, вам стоит сделать решительный шаг. Перестать медлить на берегу пруда и нырнуть.

– Да, но, с другой стороны, вам платят именно за то, чтобы вы так думали, – отвечает мне из ванной комнаты снова поугрюмевший Джо. – Ведь так?

Ну, к этому-то я готов:

– Так. И если мне удастся убедить вас потратить на этот дом сто пятьдесят тысяч, я смогу бросить работу и перебраться в Кицбюэль, а вы сможете прислать мне на Рождество бутылку доброго джина, потому что вам не придется отмораживать яйца в сарае, Соня не отстанет в школе от других детей, а Филлис не соберет гребаные документы для развода – и все это по причине того, что вы никак не могли решиться.

– Вас понял, – мрачно произносит Джо.

– Я, честно, не хочу вдаваться в это и дальше, – говорю я. Разумеется, дальше вдаваться некуда, не так уж она и сложна, реальность-то. – Я собираюсь свозить Филлис в Пеннс-Нек, Джо. Если дом ей понравится, мы вернемся за вами и вы сможете принять решение. Не понравится – я ее все равно назад привезу. И все будут довольны. А вы пока посидите здесь, глядя на вещи сверху.

Устремленный на меня взгляд Джо становится виноватым.

– Хорошо, я поеду с вами. – Он буквально выпаливает это, сочтя, по-видимому, что чисто случайно натолкнулся на ту самую «санкцию», которую искал: все будут довольны, а ему не придется разыгрывать идиота. – Все равно же такой, на хер, путь проделал.

Я поднимаю над головой влажную руку с оттопыренным большим пальцем и машу Филлис, по-прежнему сидящей, надеюсь, в моей машине.

Джо сгребает с туалетного столика мелочь, засовывает за пояс шортов пухлый бумажник.

– Вы с Филлис побродите по этому клятому дому, а я буду трусить за вами, как клятая дворняжка.

– Вы все еще смотрите сверху. – Я улыбаюсь ему через темный мотельный номер.

– А вы просто-напросто видите все из долбаной гущи вещей, только и всего, – говорит Джо, почесывая щетинистую лысеющую макушку и оглядывая номер с видом что-то забывшего человека. Понятия не имею, что он хотел сказать, и почти уверен – он и сам объяснить это не сможет. – Если бы я сейчас помер не сходя с места, вы просто продолжили бы обделывать ваши делишки.

– А что мне еще остается? – отвечаю я. – Хотя я жалел бы, что не продал вам дом. Уверяю вас. Потому что тогда вы могли бы, по крайней мере, помереть в своем доме, а не в «Сонной Лощине».

– Скажите это моей вдове, – говорит Джо Маркэм и проходит мимо меня в дверь, предоставляя мне захлопнуть ее и бежать к машине в слабой надежде не промокнуть до нитки.

И ради чего все это? Да ради продаж.

3

Сидя в моей идущей по шоссе 1 кондиционированной «краун-виктории», Маркэмы – Джо впереди, Филлис сзади – вглядываются в суету и спешку дождливого утра так, точно едут на похороны родственника, которого никогда не любили. Конечно, в любом дождливом летнем утре зреют семена хмурого отчуждения. Однако дождливое летнее утро, проводимое вдали от дома, да еще когда личные твои тучи никуда не ползут, но нависают над тобой, легко порождает чувство, что ты смотришь на мир из могилы. Я это знаю.

По моему мнению, любой страх реальности (а именно его Маркэмы и ощущают, тут все просто и ясно) порождается не самой покупкой дома, которая с не меньшей легкостью может стать одним из наиболее обнадеживающих, хоть и не обязательных переживаний бытия, и даже не боязнью потерять деньги, что в реальности случается сплошь и рядом, но холодным, непрошеным, всегда присущим Америке пониманием того, что мы ничем не отличаемся от любого другого придурка, хотим того же, что он, питаем такие же, как у него, чахлые вожделения, дрожим от таких же испугов и иллюзий и вообще сработаны на одну с ним никчемную колодку. И, приближаясь к завершающему моменту – когда сделка будет заключена и записана в регистрационную книгу, – мы чувствуем, что еще глубже и безвестнее увязли в переплетениях нашей культуры, а шансы увидеть когда-нибудь Китцбюэль стали для нас еще более жалкими. Чего все мы хотим, разумеется, так это чтобы наилучшие возможности оставались открытыми для нас как можно дольше; хотим не делать никаких очевидных шагов, но и не прозевать, на манер последнего обормота, шага правильного. И эта особая разновидность тревоги вынуждает нас застревать на скверном троепутье в очумелом состоянии лабораторной крысы.

Если бы я, к примеру, спросил у Маркэмов, которые сейчас безразлично глядят на поливаемые дождем загородные домишки, грузовики и автофургоны, громыхающие мимо, плеща водой из-под колес едва ли не в их безмолвные лица, – если бы я спросил у них, основательно ли и всесторонне обдумали они решение покинуть вермонтское захолустье ради более легкой, более удобной жизни с опрятными тротуарами, надежной пожарной службой, приезжающей трижды в неделю мусорной машиной, они рассердились бы. О господи, нет, закричали бы они. Мы просто обнаружили, что имеем черт знает какие странные потребности и удовлетворить их могут лишь достоинства жизни в пригороде, о которых нам прежде и слышать не доводилось. (Хорошие школы, торговые центры, опрятные тротуары, приличная пожарная служба и т. д.) На самом-то деле я уверен: Маркэмы ощущают себя колонистами, отнимающими пригороды у людей (вроде меня), которые прожили тут годы, ценили их мало и обзывали нехорошими словами. Хоть я бы и удивился, если бы неприязнь, которую внушает Маркэмам мысль о необходимости жить как все, не сочеталась в них с обычным консерватизмом первопроходца, требующим не заходить слишком далеко, а в данном случае – обойтись без слишком уж многочисленных кинотеатров, слишком безопасных улиц, слишком частой уборки мусора, слишком чистой воды. Без поднятой до головокружительных высот планки обычной жизни в пригороде.

Моя работа – и нередко я с ней справляюсь. – привести Маркэмов в состояние более благодушное, добиться, чтобы их не так пугало несознаваемое ими и очевидное: они похожи на соседей (поголовно неинтересных) и счастливы, поскольку думают, будто это не так. Когда мне это не удается, когда я продаю дом, оставив первопроходческую озабоченность покупателей нетронутой, это означает обычно, что через 3,86 года они снимутся с места и снова отправятся на поиски – вместо того чтобы осесть и позволить времени плыть мимо них, как это делают люди (то есть мы, все остальные), коих никакие тревожные мысли не донимают.

Приближаясь к Пеннс-Неку, я сворачиваю с шоссе 1 на 571 нью-джерсийское и вручаю Филлис и Джо распечатки спецификаций: пусть начинают встраивать дом Хаулайхена в окрестный контекст. В дороге они почти все время молчали – позволяя, решил я, утренним эмоциональным ранам затягиваться в тишине. Филлис задала мне вопрос о «радоновой проблеме», которая в Вермонте остается, по ее словам, куда более серьезной, чем готово признать большинство ее тамошних соседей. Ее голубые, немного выпученные, словно от базедовой болезни, глаза сузились, как будто радон был в этом северном ящике Пандоры всего лишь единственной из угроз и опасностей, повергавших Филлис в тревогу, которая ее преждевременно старила. А там еще имелись: асбест в отопительной системе школы, тяжелые металлы в колодезной воде, бактерии В. coli, дым лесных пожаров, углеводороды, бешенство лис, сусликов, полевок, не считая падальных мух, гололеды и промерзание почвы, – девственная природа со всеми ее инями и янами.

Я заверил ее, что в Центральном Нью-Джерси радона можно не опасаться: почвы у нас песчано-глинистые, а дома большинства знакомых мне людей «очищены» и защищены уплотнителем году примерно в 1981-м, при последней радоновой панике[20].

У Джо слов для меня нашлось еще меньше. Когда мы приближались к повороту на шоссе 571, он посмотрел в боковое зеркальце на уносящуюся от нас трассу и пробормотал вопрос: где находится Пеннс-Нек.

– В хаддамской зоне, – ответил я, – но по другую сторону Первого шоссе и ближе к железной дороге, а это плюс.

Он помолчал некоторое время, а потом заявил:

– Я не хочу жить в зоне.

– Чего ты не хочешь? – спросила Филлис. Она листала прихваченный мной для Пола экземпляр «Доверия к себе» (старый, потертый, заново переплетенный в зеленую кожу, он у меня еще с колледжа).

– Бостонская зона, нью-йоркская зона. Никто никогда не говорит «вермонтская зона» или «аликиппская зона». Хватает простого названия.

– Выражение «вермонтская зона» я слышала, – ответила Филлис, изящно переворачивая страницу.

– Колумбийская зона. – Джо произнес эти слова, как бранные.

Филлис промолчала.

– Чикаголенд, – продолжал Джо. – Пригородная зона. Далласская зона.

– Покрасили бы ее, что ли, а то ведь совсем незаметна, – сказал я, минуя металлическую табличку «Пеннс-Нек», похожую на номерной знак и почти заслоненную толстыми стволами тисов. – Вот мы и в Пеннс-Неке.

Никто мне не ответил.

Строго говоря, Пеннс-Нек – не такой уж и город и тем более не «зона». Просто несколько опрятных, среднего пошиба жилых улиц по обе стороны от оживленного 571-го, что соединяет обильные густые рощи соседнего Хаддама с постепенно уходящей вниз, отданной легкой промышленности, перенаселенной прибрежной равниной, где дома продаются в изобилии и стоят недорого, да только Маркэмов не интересуют. В прошедшие десятилетия Пеннс-Нек мог похвастаться опрятностью голландско-квакерского поселения, островка посреди моря плодородных нив, ухоженных каменных стен, обсаженных кленами и гикори ферм, богатством фауны и флоры. Теперь же он стал еще одним стареющим спальным районом, используемым в этом качестве другими спальными районами, что и побольше, и поновее, – даром что его жилищный фонд устоял под натиском современности, сохранив серьезное обаяние старосветского пригорода. Однако нетронутого городского центра в нем не осталось – лишь пара домашних антикварных магазинчиков, ремонтирующая газонокосилки мастерская и заправочная станция с продуктовой лавочкой прямо у шоссе. Местное начальство перевело свои офисы (я это проверил) в маленький торговый центр другого городка, стоящего дальше по шоссе 1. Мне доводилось слышать на Риелторском совете Хаддама прочувствованные разговоры о том, что штату следовало бы лишить Пеннс-Нек городского статуса и передать его налоговым службам округа, уменьшив тем самым ставки. За последние три года я продал здесь два дома, хотя обе купившие их семьи уже перебрались на север штата Нью-Йорк, подыскав там работу получше.

Но по правде сказать, я показываю Маркэмам дом в Пеннс-Неке не потому, что считаю его тем, чего они от меня ждали все это время, а потому, что он им по карману, да к тому же они, на мой взгляд, отвергли уже достаточно домов и этот могут купить.

Как только мы сворачиваем с 571-го влево, на узкую Френдшип-лейн, минуем, продвигаясь на север, череду неинтересных жилых улочек, которая завершается Чарити-стрит, рокот и гул движения по шоссе 1 перестают лезть нам в уши и мы попадаем в ласковый, ничем не нарушаемый покой тихих домов, что стоят опрятными тесными рядами среди высоких деревьев, ухоженных кустов и лужаек, на которых шипят утренние брызгалки (и никаких тебе круглосуточных автостоянок), – все это начинает заполнять собою пространство, в котором так нравится поселяться нашим тревогам.

Дом Хаулайхена (Чарити, 212) – это честный и не такой уж маленький, перестроенный американский фермерский дом с двускатной крышей; он стоит на окруженном живой изгородью большом участке земли в тени старых лиственных деревьев и сосен помоложе, от улицы дом отодвинут дальше, чем его соседи, и несколько превосходит их вышиной, что позволяет думать, будто когда-то он значил больше, чем значит сейчас. На самом деле, когда вокруг не было ничего, кроме коровьих выпасов и пахотных полей, и между грядками турнепса сновали фазаны и лисицы (не бешеные), а продажа недвижимости подразумевала выигрыш с сухим счетом, он выглядел приятным, большим, несколько даже неуместным здесь «оригинальным фермерским домом». У него новая ярко-зеленая гонтовая кровля, солидного обличил кирпичное крыльцо и белая деревянная обшивка из того же материала (хоть она и постарше), что у других домов улицы, не таких больших, одноэтажных и однотипных ранчо с дощатыми гаражами пообок и бетонными дорожками, ведущими к уличному тротуару, вдоль которого выстроились – дом за домом и за домом – почтовые ящики.

Что же, этот дом – к полному моему удивлению, поскольку я, честно говоря, ни разу его не видел, – может оказаться именно тем, какой надеялись получить Маркэмы, – многообещающей сказочной обителью, ни разу мной не показанной, изрядно отстоящим от улицы, окруженным слишком многочисленными деревьями старым коттеджем, в котором жил управляющий некогда великолепного, а ныне исчезнувшего поместья, домом, что требует «воображения», домом, который другим клиентам «визуализировать» не по силам, домом «с историей» или «привидением», но обладающим je-ne-sais-quoi[21] притягательностью для такой поразительно нетривиальной семейной четы, как Маркэмы. (И опять-таки, подобные дома существуют. Как правило, их просто модернизируют, обращая в клиники лазерной гинекологии с единственным хирургом, получившим диплом в Коста-Рике, и стоят они чаще всего вдоль больших автомагистралей, а не в поселениях наподобие Пеннс-Нека.)

Перед домом торчит из наклонной лужайки наша табличка «Эксклюзив Лорен-Швинделл», с которой свисает другая, с именем Джулии Лаукинен, нашего агента по составлению спецификаций. Траву недавно подстригли, кустарники подрезали, подъездную дорожку начисто вымели. В доме горит свет, влажно мерцающий в послегрозовом сумраке. На подъездной дорожке стоит машина, старенький «мерс», за передней сетчатой дверью открыта внутренняя (из чего следует, что кондиционеров в доме нет). Возможно, «мерс» принадлежит Джулии, хотя мы с ней не собирались показывать дом на пару, в противном случае это машина владельца дома, Хаулайхена, который (я договорился об этом с Джулией) должен сейчас сидеть в ресторанчике «У Денни», поглощая оплаченный мной поздний завтрак.

Маркэмы безмолвствуют, то утыкая носы в спецификации, то поднимая взгляды к окнам. Наступил тот самый миг, в какой Джо сообщает обычно, что увидел достаточно.

– Это он? – спрашивает Филлис.

– Вон наша табличка, – говорю я, сворачивая на подъездную дорожку и доезжая до ее середины. Дождь прекратился. За старым мерсом, в конце дорожки, виднеется позади дома отдельный деревянный гараж и манящий клинышек зелени затененного заднего двора. Решеток от воров ни на окнах, ни на дверях нет.

– Какое тут отопление? – интересуется Джо, ветеран Вермонта, с прищуром глядя сквозь ветровое стекло. Листок со спецификациями лежит у него на коленях.

– Водяной котел, управляется с электрической панели в доме, – дословно повторяю я сказанное в листке.

– Когда построен?

– В девятьсот двадцать четвертом. Подтоплений здесь не бывает. Если когда-нибудь захотите что-то добавить или продать дом подороже, можете застроить боковой участок.

Джо устремляет на меня полный мрачного осуждения взгляд, словно говорящий, что сама идея застройки свободного участка есть преступление, сравнимое по тяжести с вырубкой дождевого леса, и никому даже помышлять о ней не дозволено. (Сам он помыслит, да еще как, если разведется или столкнется с нуждой в деньгах. Я-то, разумеется, помышляю о ней постоянно.)

– Хороший передний двор, – говорю я. – Тенистость – это скрытый актив.

– Что за деревья? – спрашивает Джо, кривясь и вглядываясь в двор боковой.

– Сейчас посмотрим. – Я наклоняюсь, чтобы окинуть взглядом картину, которую заслоняет от меня его толстая, поросшая волосом грудь. – Одно – лесной бук. Вон то, по-моему, остролистый клен. И еще клен сахарный, вам он понравится. Красный дуб. И вроде бы гинкго. Хороший подбор, полезный для почвы.

– Гинкго – дерьмо, – заявляет Джо, основательнее устраиваясь на сиденье. Ни он, ни Филлис выйти из машины не предлагают. – С чем граничит задний двор?