Девушка, больница, ночь

Марк Фурман

Девушка, больница, ночь

1

Хирург Виталий Левашов, ординатор четвертой городской больницы собирался на ночное дежурство. Сегодняшний день у Левашова начался с операции. Во время утреннего обхода привезли больного с перфоративной язвой желудка, и до двенадцати Виталий ассистировал своему шефу, Сергею Леонтьевичу Бережному. Пока язвенника, худого, скрючившегося от боли мужчину с серым землистым лицом, анестезиологи готовили к операции, они с Бережным мыли руки в эмалированных голубых тазах, сидя напротив друг друга.

Во время хирургического ритуала заведующий отделением и сказал Левашову:

— Сегодня, Виталий Владимирович, вам выходить в ночь. Подмените Стебновскую. У нее мать слегла с с сильнейшим гипертоническим кризом, первым самолетом Зинаида улетела в Воронеж. Как уладит дела и вернется, отдежурит за вас на следующей неделе.

Левашов согласно кивнул, подумав, что в планы на вечер придется вносить коррективы. Поначалу он хотел сказать Сергею Леонтьевичу о билетах в филармонию. Но тогда шефу ничего не остается, как дежурить самому, других свободных врачей в отделении не было. Врублевский в отпуске, Игнат на усовершенствовании по грудной хирургии в Москве, осталось их трое вместе со Стебновской. Однако, за прошедшую ночь Бережной почти не сомкнул глаз: вначале прооперировал острый аппендицит, потом несколько часов провозился с двумя пострадавшими в автомобильной катастрофе. Придется Наташе обойтись без него. Пусть пригласит в филармонию подругу. Но жаль, жаль безмерно. Теперь, когда еще Мацуев приедет в их город?… И программа потрясающая: Бетховен, Рахманинов, Шимановский. Вот она, доля врача…

Голос шефа с традиционной командой: «На старт!» оторвал Виталия от раздумий. Он вытер руки жестким накрахмаленным полотенцем, отбросил его на спинку стула и, высоко подняв широко расставленные локти, прошел в операционную.

Начав около десяти, с язвой они провозились до двенадцати. А в половине первого Бережной отпустил Виталия.

— Дежурство все-таки внеплановое, Виталий Владимирович, — сказал он, — и вы свободны до вечера. Но в семнадцать ноль-ноль жду без опозданий. Мы с женой идем на Мацуева. Я его слушал годом назад в Москве, в Большом зале консерватории. Впечатление потрясающее.

Наверное, скажи он Бережному о своих билетах, шеф не заставил бы его дежурить. Молча, взвалил бы на себя вторую ночь подряд. Работа для него, святая святых, такой он человек. Всегда точен, аккуратен, собран. Про таких людей англичане говорят: джентльмен, у которого пальто и в жаркий день застегнуто на все пуговицы.

Он прикинул: до начала дежурства около пяти часов, бездна времени. Виталий не без удовольствия пообедал в ближайшем кафе. В ожидании кофе он слегка расслабился. Мысли Левашова текли медленно и лениво. Так бывает, когда думаешь ни о чем, стало клонить в сон. К действительности его вернул резковатый знакомый запах. И, только допивая кофе, Виталий сообразил, что так пахнут его собственные руки, обработанные перед операцией по фирменному методу Бережного — смесью йода и эфира.

Из вестибюля кафе он позвонил Наташе.

— Какие новости, доктор? — раздался в трубке чуть картавый голос жены. Она иногда называла его доктором или эскулапом, в зависимости от настроения. Поначалу это раздражало Левашова, но со временем он привык и, подобно их домашнему спаниелю Лорду, спокойно реагировал на подобные зигзаги обращения.

— Для меня концерт отменяется. Понимаешь, такие обстоятельства…

— Не тяни, Виталик. В чем, собственно, дело?

— Некому дежурить по отделению. Стебновская уехала в Воронеж, у нее с матерью плохо, шеф сам после ночи…

Он умолчал о том, что Бережной идет в филармонию. Наташа, с ее женским капризным умом, могла неправильно оценить такое совпадение.

— Что ж, завози билеты. У нас только и разговоров о концерте Мацуева. Желающих тьма.

Особого сожаления в ее голосе Левашов не уловил. Потом он позвонил домой матери, сказал, что заскочит перекусить.

— Купи, Виталик, хлеб и две бутылки молока, — попросила мать. — А я сегодня с утра лежу, ломит в ногах. Видно, к ненастью.

Левашов прикинул, что с утра погода удалась. Было в меру морозно, безоблачно, дул тепловатый южный ветер. Когда они оперировали, Бережной велел немного затемнить окна. Ослепительный блеск утреннего солнца, отражаясь от поверхностей инструментов, мешал хирургам. Но сейчас небо нахмурилось, потемнело, солнца уже нет и в помине. Завьюжило, пошел мокрый снег. Виталий плотно запахнул пальто и быстро зашагал к остановке.

2

В пятницу утром, еще до начала смены у водителя таксомоторного парка Николая Левашова стряслось неприятное ЧП. В восемь, ему надо было выехать из гаража. Встал Николай рано, около шести. Мигом оделся, захватил приготовленные с вечера бутерброды и, достав из холодильника пакет молока, направил тугую прохладную струю прямо в рот. То же он советовал делать и домашним. От мастера молокозавода как-то попавшегося ему среди пассажиров такси, Левашов узнал, что молоко в пакетах, как минимум три дня остается свежим, не теряя в картонном домике своих ценных качеств.

Едва Левашов спустился вниз, как увидел во дворе зеленоватую «Волгу» с шашечками на борту. Заканчивал работу приятель Дима Чубиков (Чуб, как называли его в таксопарке).

— Жду клиента, сейчас выйдет, — сообщил он. — А ты вовремя, Николя, мне как раз на вокзал.

Дорога на вокзал проходила в стороне от таксопарка, но Чуб, как истинный товарищ, сделал крюк в несколько кварталов, высадив Левашова напротив здания проходной. Пассажир, не выспавшийся мужчина с хмурым отечным лицом, был по виду из приезжих, и зигзаг Димы оставил его равнодушным. Обхватив руками плотно набитый желтой кожи портфель, он близоруко всматривался в сиреневый полумрак.

Левашов миновал проходную. Впечатывая в свежевыпавший снег подошвы чешских сапожек, купленных с неделю назад, он направился к гаражу. Следы оставались впечатляющие — ряды широких параллельных полос почти на пару сантиметров возвышались над поверхностью снега. «Протекторы, что новые шины, — с почти детской радостью подумал Левашов. — В такой обуви любой гололед не страшен».

Современнейший гараж был построен по какому-то особому проекту. Этажи его спиралями уходили вверх. На каждом этаже несколько десятков боксов, а в них, как лошади в стойлах, разноцветные «Волги». С первого дня кто-то из остряков окрестил гараж конюшней, это название прижилось. В самом деле, машина, как и лошадь, — средство передвижения. Понятно, лошадь — существо живое и теплое, не то, что короб из металла и пластмассы. И не будь в двигателе сотни лошадиных сил, еще неизвестно, что бы все-таки предпочли люди…

В этот ранний час в просторном гулком помещении было тихо. Лишь откуда-то сверху доносился шум работающего с перебоями мотора. Николай по спиральной лестнице взбежал на третий этаж, направился к своему боксу. То, что он увидел, заставило его резко остановиться. Левашов сначала не поверил своим глазам. Но нет, это не сон, все происходило наяву.

Опустившись на одно колено перед его машиной, высокий парень со светлыми усиками на бледном прыщеватом лице ловко завинчивал гайки на заднем левом колесе со стертым сработанным протектором. Рядом лежали два колеса, оба новенькие, с ощетинившимися усиками шипов.

«Кажется он из третьего отряда, что этажом выше, — машинально подумал Левашов. — Из новичков. Аккуратно трудится, даже газету под колено подстелил. Значит, свои лысые колеса на мои решил сменять. А я лишь, как с месяц новые шины получил. Целый год дожидался…»

— Что же ты, гад, делаешь?! — Николай схватил парня за ворот рубашки, от сильного рывка она разорвалась по шву. От неожиданности тот выпустил ключ, который со звоном упал вместе с гайками, веером разлетевшимися по бетонному полу гаража.

Обида и гнев захлестнули Левашова. Уже не владея собой, он ударил вора Но прыщавый успел отклониться в сторону. Кулак, слегка задев его по макушке, врезался в багажник машины. Левашов почувствовал боль, на сжатых пальцах проступили темные пятна крови. Это на какой-то миг отрезвило Николая. Схватив с пола разводной ключ и угрожающе подняв его, он произнес:

— Пошли к начальству. Там разберемся, что к чему.

Прыщавый понял: Левашов шутить не намерен. Когда он выпрямился во весь рост, то оказался выше Николая на целую голову. Они двинулись к выходу. Пройдя метров тридцать, парень выкрикнул:

— Будто я один! У меня тоже на прошлой неделе два колеса заменили. Еле смену отработал. Заносит…

— Заносит! — презрительно бросил Левашов. — Вот и шел бы к завгару, поклонился бы в ножки. У своих же товарищей, гад, последнее отбираешь.

Что скрывать, в их таксопарке подобные вещи случались. Минувшим летом, например, точно за таким же занятием застали некоего Хрипунова. Взбешенный хозяин разутой машины так вмазал любителю чужих колес, что тот упал и, ударившись головой о трубу теплоцентрали, получил серьезное повреждение черепа. Потом был суд. Водителю дали год условно, а Хрипунову, которого с тех пор все презирали, пришлось уйти из таксистов. Сейчас он на продуктовой машине развозит по магазинам молоко и кефир…

Левашов толкнул тяжелую дверь актового зала, пропустил прыщавого вперед. Завгар Каштанов подписывал путевки на выезд. Крупная седая голова его возвышалась над толпившимся народом: невысокий Каштанов восседал на сцене, откуда, обычно велся инструктаж или читались лекции для водителей.

— Гололед, — гудел Каштанов, — ох, гололед, ребята. — Упаси вас Бог превысить скорость или, что хуже того… — Он оборвал фразу, но все без слов поняли, что хотел сказать завгар.

Когда очередь около начальства поредела, Левашов, обратившись к Каштанову, презрительно махнул рукой на забившегося в угол прыщавого. Каштанов понял ситуацию мгновенно, нахмурился, постучал костяшками пальцев по столу.

— Езжай в рейс, Николай, — решил он. — А как приедешь, разберемся. Я главному инженеру сей момент доложу.

Он отобрал у прыщавого (фамилия его оказалась Зеленин) ключи, не глядя, подписал Николаю путевку, и в знак сочувствия протянул большую теплую ладонь.

— Да, вот еще что, Левашов, — произнес он. — В гараж вернешься к пяти, отдохнешь до двенадцати, и до утра покрутишься у вокзала. Твой сменщик, похоже, занемог. Только что звонил, взял больничный. Грипп начинается, всем придется поездить сверхурочно.

Левашов хотел возразить, но, взглянув на Зеленина, в чисто воспитательных целях промолчал. Впрочем, до вечера еще далеко. Там видно будет.

С путевкой он пошел в медкабинет к фельдшеру Марине. Окончательная виза была ее. Марина Афанасьевна, двадцати лет, хрупкое, изящное создание, относилась к своим обязанностям более чем ответственно. Сколько водителей отстранила от рейсов, не счесть. Она прикоснулась к мускулистой руке Левашова тонкими прохладными пальцами, быстро обработала ссадины йодом. Измерив давление, удивленно подняла выщипанные в ниточку бровки.

— Пульс частит и давление выше нормы. Сто пятьдесят на восемьдесят пять, — строго произнесла она. — Что, Николай Николаевич, небольшой пикничок накануне, плохой сон?

Но совесть у Николая была чиста, как свежевыпавший снег за окном.

— Волнение и чисто эмоциональный стресс, — по-научному закрутил он. — Колеса с моей машины гад один хотел снять. Вот давление и подскочило. Всего с полчаса назад все случилось, еще не отошел.

Фельдшер, несмотря на молодость и отсутствие опыта в их делах, верно оценила ситуацию. Она дала ему две желтые таблетки валерьянки, заставила их проглотить, поднеся в прозрачном пластмассовом стаканчике кипяченую воду. Левашов спрятал подписанную путевку в карман и, внутренне успокаиваясь (похоже, «желтенькие» уже начали действовать), отправился в гараж за машиной.

3

После полудня погода окончательно испортилась. Вьюжило, мело, с почерневшего неба несся к земле крупный влажный снег. Ощутив неприятный холодок, Виталий поднял воротник. Он поправил шарф, замотал его потуже, стало немного теплее. Решительно наклонив голову, пряча лицо от встречного ветра, он зашагал к остановке на Октябрьском проспекте. Билеты на концерт Наташе уже переданы, теперь до шести он свободен.

«Новый год ровно через десять дней, — прикинул Левашов. — Завтра зарплата, сразу же займусь подарками. Жене — духи французские по ее заказу, шефу и Стебновской — какие-нибудь милые пустячки. Матери надо поискать что-нибудь по хозяйству или из одежды…».

Впереди парень в дубленке с видимым усилием тащил замечательную елку. Надо бы его обойти, но густая крона дерева заняла почти весь тротуар. Ступая в жидкий снег, Левашов обогнал счастливчика, и тут его окликнули. Владельцем елки оказался бывший однокурсник Борис Саркисов. Не виделись они наверняка больше года.

— Куда путь держишь? — осведомился Саркисов, взглянув на Виталия темными грустными глазами. — Елкой еще не запасся?

— Мне и нескольких веточек хватит, — беззаботно ответил Левашов. — Такая громадина только для семейного человека с детьми. И где ты ее раздобыл?

От ели исходил какой-то неприятный запах, похожий на бензин. Оказалось, что елку достал Саркисову знакомый гаишник и вчера вечером оставил ее у бензоколонки. Там она и провела ночь, впитав в густую хвойную крону все запахи большой дороги: автомобильных масел, мазута, этилированного бензина.

— И как ты от этой романтики дорог теперь избавишься? — спросил Левашов. — Такой амбре не для детей. Кстати, Боб, ты все еще в общежитии живешь?

— Обещают квартиру, — Саркисов грустно захлопал ресницами. — В очереди мы среди первых, как-никак два молодых специалиста. Главный говорит, еще с год надо потерпеть. А ты далеко собрался?

— В библиотеку, медицинскую. Хочу сменить книги по хирургии, да захватить что-нибудь из художественной литературы на дежурство.

— Пошли вместе, — Саркисов переместил дерево на другое плечо. — Сначала в библиотеку, я там сто лет не был, потом заглянем ко мне в общежитие.

Они дошли до библиотеки, воткнули елку в сугроб перед шатким деревянным крыльцом. По крутой резной лестнице, скрипящей, казалось, не то, что от прикосновения — от дыхания, поднялись наверх. Библиотекарь Полина Леонидовна, знавшая молодых врачей еще студентами, обменяв Виталию книги по медицине, откуда-то из-под самого потолка достала тяжелый том в картонном футляре.

— Специально для вас отложила, Виталий. Знаю, что интересуетесь искусством. Вот подошла и ваша очередь. Это альбом Глазунова, его на днях профессор Иноземцев занес.

Пока Левашов рассыпался в благодарностях, приблизился Саркисов с книгами. Две он взял по психиатрии, своей специальности, еще две детские, для малышей. У Бориса семья большая, он еще на пятом курсе женился. Теперь у него близнецы — мальчик и девочка. Похоже, он и подался в психиатрию из-за высоких надбавок и большого отпуска.

От библиотеки до медицинского общежития рукой подать, один квартал. Они вытащили ель из сугроба, потрясли, освобождая от мокрого снега. Потом оба дружно взвалили дерево на плечи, и зашагали к девятиэтажной сверкающей огнями башне, возвышающейся маяком, среди деревянных частных домов.

«Дождался-таки Глазунова, — радостно подумал Левашов, прячась за воротником от острых мокрых иголок. — Спасибо Полине Леонидовне, не забыла». Теперь внеплановое ночное дежурство стало даже чуть более желанным.

4

Николай подъехал к вокзалу точно к прибытию первой электрички из Москвы. Народ с поклажей дружно устремился к стоянке такси. Большинство людей с сумками и сетками, молодежь почти поголовно с дипломатами, спортивными саквояжами, рюкзаками. Конечно, зима — не сезон отпусков. В это время года традиционные чемоданы увидишь редко.

«Что же везут с собой горожане? — прикинул Левашов. — Тут и подарки к Новому году, и еда для праздничного стола, кто-то деликатесы купил, шампанское. Надо бы у Каштанова рейс в столицу выпросить. Конечно, у нас желающих тьма, но, с учетом утреннего происшествия, я, может быть, пойду вне конкурса…»

Николай проехал вперед, вышел, чтобы открыть багажник и помочь пассажирам. В такси сели четверо: рядом с ним папаша — мужчина интеллигентного вида в очках, сзади устроились мать и две дочки. Младшей лет шесть, сестра ее, высокая блондинка, ростом с отца, ей, наверное, не меньше шестнадцати. Едут в гости, на праздники, а собрались, как на юг — два чемодана и саквояж. Наконец, устроились, поехали.

Мужчина облегченно вздохнул и полез в карман за сигаретами. Левашов, как бы случайно, протер на панели табличку с надписью «У нас не курят». Тот понял, спрятал сигареты.

Дорога не из близких, в микрорайон Малышево. Это противоположный конец города. Туда минут сорок, потом на стоянке придется искать клиентов. И — опять на вокзал. Но вторую электричку он упустит, теперь разве что случайные пассажиры подвернутся.

Водители такси народ дотошный и бывалый. Их как воробья на мякине не проведешь. Они знают все городские новости, сообщат счет вчерашнего хоккея, посоветуют, в каком из гастрономов можно поздним вечером быстрее всего запастись провизией. Да мало ли какая информация проходит через таксистов! Сосед Николая по подъезду, потомственный парикмахер Евсей Абрамович однажды сказал:

— Когда-то все новости шли через нас, парикмахеров. Потом появились конкуренты: вечерние газеты и вы, таксисты. Теперь я, мужской мастер Левинсон, все узнаю последним. Но на юге, Коля, иначе. Довелось мне прошлой осенью погостить в Херсоне у родственников. Зашел к коллегам. Там парикмахер не просто брадобрей, а, как и раньше, нужный и полезный человек. И посоветует, и расскажет, и красоту наведет.

Похоже, что об утреннем инциденте с колесами знали уже почти все таксисты, хотя Левашов об этом никому, кроме завгара, не говорил. Не то чтобы не успел — время было: когда нет пассажиров, водителям на стоянках ничего не остается, как трепаться друг с другом. Просто пропало желание. То ли желтенькие таблетки подействовали, то ли еще что, но где-то к десяти утренняя злость на Зеленина улетучилась. Еще часа через два Николай ему даже посочувствовал. Происходило это, однако, помимо собственной воли Левашова. Сердцем он понимал, что прыщавого жалеть нельзя. Если их жалеть, как же честным водителям работать? Вот он, к примеру, прошлой зимой с месяц простоял с лысыми колесами, остался без половины зарплаты. Но никому не напакостил, дождался новых шин без блата, в порядке очереди. И потому, может быть, прав тот водитель — головой о трубу, и весь разговор!

Как бы то ни было, а на вокзале его незаметно, вернее, он сам того не приметил, как пропустили без очереди. Та же история повторилась на стоянке в Малышеве. «Загорали» три машины, пассажиров — ни одного. И тому была причина, троллейбусы шли аккуратно, четко выдерживая график. И тут подходит пассажир. Так Станислав Захаров, стоящий первым из трех, предлагает пассажиру сесть в «Волгу» Левашова. Николай разозлился, ибо жалости к себе не терпел.

— А я никуда не тороплюсь, — отрезал он Станиславу. — К тому же, в такую погоду и по таким дорогам пусть смертники гоняют, — добавил он.

Просмотрев свежие газеты и узнав все последние новости, Николай наконец-то уехал из Малышева, захватив двух женщин до центра. Высадив их, он взглянул на часы, убедившись, что самое время перекусить, поехал домой ужинать.

5

Отпустив Левашова, Сергей Леонтьевич прошел в свой кабинет. Конечно, заведующий хирургическим отделением на сто коек мог бы иметь кабинет и попросторнее. Однако такое помещение оказалось не запланированным при реконструкции больницы. Зато палаты теперь не хуже, чем в столичной клинике, каждая с умывальником и не более чем на трех человек. А для тяжелых послеоперационных больных удалось оборудовать три двухместные палаты с подведенным кислородом, особыми кроватями, сигнализацией.

Сменив зеленоватую рабочую пижаму на свежий халат, Бережной закурил и включил приемник. «Маяк» сообщил о погоде в их области. Ничего утешительного на ближайшие дни: снег, метель, гололед… Потом транслировалась музыкальная программа. Тут ему определенно повезло. Зазвучали старые записи оперных арий в исполнении двух знаменитых итальянцев — Энрико Карузо и Марио дель Монако. Музыка обычно действовала на Бережного успокаивающе. Не без удовольствия он подумал о вечернем концерте и, открыв историю болезни, начал описывать ход сегодняшней операции.

Все, как обычно, в который раз: «Срединным разрезом вскрыта брюшная полость… Остановка кровотечения… В брюшной полости находятся частицы жидкой пищи». Видно, незадолго до приступа язвенник позавтракал. Да, не забыть отметить: больной, Пирогов его фамилия, как у выдающегося хирурга, был абсолютно трезв. Пишем дальше. «…В центре задней стенки желудка, ближе к большой кривизне, обнаружено отверстие 2x1 см, из которого в брюшную полость поступает пищевое содержимое…»

В дверь постучали. Вошла Людмила Михайловна, старшая операционная сестра, в руках поднос, покрытый салфеткой.

— Разрешите, Сергей Леонтьевич?

На подносе в большом фарфоровом чайнике свежезаваренный чай, три чашки, сахар, конфеты, ломтики лимона на блюдце…

— О, даже лимон! — изумился Бережной. — Балуешь ты нас, Людмила. — Он достал из холодильника в углу кабинета бутерброды, переложил историю болезни на подоконник. — Что ж, почаевничаем, хозяйка.

Настало время привычного послеоперационного ритуала. Сестра разлила по чашкам ароматный чай.

— А где Виталий Владимирович? Я посмотрела — ни в ординаторской, ни в палатах. Думала, он у вас.

— Я его отпустил до вечера. Пусть отдохнет, ему сегодня в ночь выходить.

— Балуете вы молодежь, Сергей Леонтьевич. — Сестра строго взглянула на Бережного. — Опять сами операцию записываете. Вы-то ее наизусть знаете, а ему полезно лишний раз подумать. Потом за дневники в историях болезни возьметесь?

Старшая операционная могла позволить себе такой тон с Бережным. В отделении она проработала больше двадцати лет. Пришла сюда восемнадцатилетней девчонкой после медучилища, теперь ей уже далеко за сорок. В прошлом году дочь замуж выдала, осенью стала бабушкой.

— Ну, что ты, Людмила, разворчалась, — умиротворяюще произнес Бережной. — Еще напишется, какие его годы. Давай лучше музыку дослушаем. Минут пять осталось, не больше.

Чистый голос Карузо взлетал все выше, к верхним нотам. Казалось, певец не выдержит нечеловеческого напряжения, но в последний момент он легко скользнул вниз, завершив почти шепотом арию из «Паяцев».

Они допили остывший чай. Людмила Михайловна поставила пустые чашки на поднос, одну чашку, чайник и конфеты на столе прикрыла салфеткой. Уже с порога сказала:

— Как будете обход делать, Сергей Леонтьевич, взгляните на Авилова из одиннадцатой палаты. Похоже, у него начинается нагноение, может инфекция, какая прицепилась.

Закончив описание операции, Бережной минут пять отдыхал у полуоткрытого окна, жадно вдыхая морозный воздух. Потом взял папки с историями болезней и пошел по палатам.

Обход заведующего занял около двух часов. Теперь сестры возьмутся за выполнение назначений: уколы, вливания, обработка ран и послеоперационных рубцов в гнойной и чистой перевязочных… Относительно Авилова, который оказался мужчиной баскетбольного роста, едва вмещавшимся в больничную койку, старшая оказалась права: на четвертый день после операции аппендицита у него нагноился шов. Одиннадцатую палату вел Виталий. По дневникам — ничего особенного, все дни состояние Авилова удовлетворительное, никаких болей и жалоб. Однако же, когда тот обнажил живот, вытянув длинные ноги, Бережной увидел на синеватой запавшей коже покраснение и гной вокруг операционного разреза. «Похоже, Виталий не смотрел Авилова последние два дня, — профессионально рассудил он. — Что это — самоуспокоенность, халатность или равнодушие? Ни то, ни другое, ни третье не красят хирурга. «Почивание на лаврах диплома, куда опаснее медицинской ошибки», — вспомнил он предостерегающий афоризм своего учителя, главного армейского хирурга Тополянского.

Часам к четырем Сергей Леонтьевич наконец-то завершил все необходимые дела. Он достал из тумбочки небольшой кипятильник в кожаном футляре и, опустив в чашку с остывшим чаем темноватую спираль, минуты две наблюдал, как крохотные пузырьки воздуха устремляются к поверхности воды. Чай Бережной пил горячий, почти кипяток, эта привычка сохранилась у него с войны. Как врач он понимал, что это пристрастие не из лучших, однако избавиться от него не мог и по сей день.

Оставалось срочное дело, которое он хотел быстрее завершить. С месяц назад из Нижнего Новгорода он получил отпечатанную на отличной мелованной бумаге анкету: выпускники первых послевоенных лет приглашались на юбилейную встречу в родной институт. Неужели несколько десятков лет прошли с того жаркого майского дня? Банально, но как быстро летит время… Конечно же, в мае он обязательно будет в Нижнем.

Бережной перечитал почти два десятка пунктов и вопросов. От стандартных (фамилия, имя, отчество, семейное положение, место работы, наличие степени, наград и т. п.), до трогательных (Кого из друзей ты хотел бы увидеть на встрече? Самое радостное событие в твоей жизни? Есть ли где остановиться в Нижнем?) и, наконец, иронично-смешных (Имеешь ли значок ГТО? Сколько получаешь и сколько хотел бы? Твои предложения по организации товарищеского ужина. Твой Эверест в спиртном за вечер?). Он достал ручку и начал на черновике набрасывать ответы. Все-таки, несмотря на прошедшие года, приедут, наверняка не меньше сорока — пятидесяти человек. Хотелось написать что-то оригинальное, юморное. Ведь для сокурсников он по-прежнему Сережка Бережной, по прозвищу Циркач. Грехи молодости, но до поступления в медицинский он успел окончить два неполных курса циркового училища. Стойку на руках и сейчас, если поднапрячься, сделает.