Летний детектив

— Красиво… — сказал Лева.

— До одурения, — согласился Артур.

Лева именно этот мостик назначил для приватного разговора, но потом передумал. Как-то не подходила благодатная тень для суетливых, заранее приготовленных фраз. Вот уже омоем распаренные тела в реке, тогда и начнем разводить турусы на колесах.

Омыли. Вода у берега была совсем теплой, но дальше на быстротоке, можно было хорошо освежиться. Главное, не сопротивляться течению, которое волочет тебя к заросшему лозой островку. На камне с удочкой сидел Игнат.

— Клюет?

— Так себе.

— Приходите все вечером пиво пить. И этого приводите, толстого, как его… Сидорова-Сикорского.

Назад пошли той же дорогой. Не доходя до мостика, Левушка сказал:

— Здесь еще было происшествие неприятное. Кто-то мою тетку ночью напугал. Для того, чтобы ее успокоить, я сказал, что это был ты. Прости, старик, но лучшего ничего в голову не пришло.

— Это был я? — переспросил Артур. — И что же я сделал?

— Ты ночью, когда от Лидии возвращался, малость заблудился и зашарашился в теткину комнату.

— А где ее комната?

— А ты не знаешь? Ее комната — моя спальня. Она часто там ночует. Там матрас противорадикулитный. Ты туда и зашел.

— Зачем?

— Откуда я знаю! Может, закурить хотел.

— Я что — со странностями?

— Артур, войди в мое положение. У тебя зажигалка в виде пистолета. Тетка утверждает, что злоумышленник в нее целился. В моей спальне выключатель барахлит и имеет обыкновение самостоятельно включаться. Вот он среди ночи и включился. И тетка увидела якобы убийцу. Понял?

Лева настороженно посмотрел на Артура: смутился ли нет? Не разберешь, но разговор этот Артуру явно не нравился.

— Пусть это буду я, если тебе это надо, — ответил он, наконец. — Но если зажегся свет, то твоя тетя Маша должна была меня рассмотреть.

— Не рассмотрела. То ли свет ее ослепил, то ли она со страху глаза закрыла. Теперь лепечет что-то про бороду и шляпу.

— Я был без шляпы, — быстро сказал Артур. — И с бородой у меня тоеж нелады.

— Старик, ну какая разница. Главное, если что, сознайся, что это был ты.

— А что — будет разговор?

— Вдруг она решит с тобой объясниться.

— И как она будет со мной объясняться?

— Может быть, и не будет. Ладно. Забудем об этом.

— Хорошо, забудем, — пожал плечами Артур.

Солнце, косматое и страшное, наконец, спряталось за верхушками елок на дальних горках. Небо полыхало самыми разнообразными красками. Здесь были и голубизна, и бирюза, и золотые окоемки на легких облачках. Флор прямо-таки облизывался, глядя на этот закат. Сидоров-Сикорский разжигал самовар. Артур притащил ящик пива. Явилась Инна и, таращась со сна, оглядывала всех с удивлением. Лева шипел ей в ухо: «Я всех позвал. Нельзя придаваться бесконечной меренхлюндии. Очнись, пожалуйста, и всем улыбайся».

— Я улыбаюсь, — шипела Инна сквозь зубы.

Последним пришел Флор.

— А что Эрика не привел? — спросил Лева.

— Так он в Москве. Еще в пятницу уехал.

— Забавный парень, флегматичный, — заметил Лева.

— Это Эрик-то флегматичный? Да у него в душе все так и бурлит, только пар наружу он порциями выпускает. Но снопы он вяжет отлично.

— А Игнат так и сидит с удочкой?

— Нет. Он себя туалетной водой полил и навострил лыжи к женскому полу. У него тут любовь.

— В деревне-то любовь? — осуждающе заметил одноглазый Харитонов, один глаз его был скрыт повязкой, а другой — узкая щелочка в отечных веках, смотрел на мир настороженно и осуждающе. — Не понимаю я наших молодых мужчин. За тридцать лет перевалило. А они все навыданьи. Такая инфантильность! Или это наша национальная болезнь?

С этого невинного вопроса и зашел разговор о менталитете разных народов. Теплыми летними вечерами в Верхнем Стане любили потрепаться на отвлеченные темы. Левушка принимал в этом самое активное участие. Эти неторопливые, пересыпанные остротами разговоры с внезапно вспыхивающими спорами под чаек, кофеек, водочку или как сейчас, под пиво, напоминали ему давние кухонные беседы в Москве, когда он был еще ученым и не помышлял о бизнесе. Сейчас по этой части тоскливо стало. Соберешься со своими в клубе или в казино, сядут за стол. Выпивки до черта. И будут они тебе бескорыстно обсуждать чей-то менталитет? Да ни в коем случае! Каждый будет бубнить о насущном — обсуждать достоинства своей тачки. Один будет говорить, что у его «мерса» самая надежна подвеска, другой хвастаться металлическими прибамбасами на новом джипе «Тайота-Раннер», третий гордо сообщать, что он отказался к свиньям от больших машин, купил «Опель» и теперь у него нет поблем с парковкой. Тут же все хором осудят Жорика, который приобрел «Линкольн» — немыслимой длины и роскошества средство передвижения, зачем оно ему, если он не Пугачева, и не Филипп, а скромный бизнесмен по производству оконных пакетов.

Было время в Верхнем Стане, когда по вечерам на террасе надрывались от политических споров. Года два или около того назад эти разговоры вспыхивали, как порох. И даже не споры это были, а грызня, потому что отношение к политике государства базировалось не на разумных доводах, а на чисто физиологическом посыле. «Я его ненавижу! Я рожу его не переношу!» — вот и весь сказ. Находились такие, которые не могли слушать по телику последние известия. На экране то и дело появлялись «рожи», вызывающие рвотный инстинкт. Приходилось немедленно бежать из комнаты, а сосед за столом сидел и думал про страдальца: «С ума он что-ли сошел? Лицо как лицо. И политика нормальная». А потом как-то вдруг разом договорились — политические темы закрыть. Тем более, что в жизни все как-то устроилось, и лодку перестали раскачивать, и появился намек на стабильность. Оставим в покое президента, а вот менталитет каждой, отдельно взятой нации… самое то, чтобы обсудить.

Артур выступил с полным знанием вопроса. Никто толком не знал, кто он по профессии. Знали только, что он каким-то боком сотрудничает с Левиной фирмой. Здесь вечером на террасе он и распустил хвост. Артур заявил, что у нас, при нашей невычесанной свободе, когда кажется, что все что хочешь, то и делай, в общественных науках вовсе не всем можно заниматься. Материться по телевизору — пожалуйста, паскудство показывать на экране — да сколько угодно, а вот взять, например, и с научной точки зрения обсудить психологию каждой нации, не только обычаи, но и генетические способности, скажем, к математике. Вот здесь — табу. И если ты за собственные деньги напечатаешь статью на эту тему, и общество начнет ее обсуждать, то ты получишь дискуссию не на научную тему, а на политическую. И будешь ты — враг современного гуманизма.

— Начнем с древней Греции, — продолжал Артур. — Аристотель делил весь мир на эллинов и варваров. Он утверждал, что варвар самой природой — формой носа, кистями рук и прочим — предназначен был грубым завоевателем, а в результате рабом, потому что разумно мыслить он не в состоянии. А благородные эллины с их прямыми носами и высокими лбами природой предназначены для того, чтобы мыслить и руководить.

— Чушь, — сказал Сидоров-Сикрский.

— Не спорьте с Аристотелем.

— Я не Аристотелем спорю, а с расистами. Ненавижу расистов.

— Ну при чем здесь расизм?

— А как там на западе с их вычесанной свободой?

«Чуть что — начинают с Древней Греции, — подумала Марья Ивановна и пошла на кухню. — Под Древнюю Грецию всю красную рыбу сожрут! А балык я вам не дам! Обойдетесь воблой. А еще лучше было бы кильки купить».

Она вернулась в террасу с воблой, которая тут же была разобрана.

— Нет, ты мне скажи, — настаивал Левушка, — убийца понятие наследственное или приобретенное? Я помню, была теория про определенную форму черепа и все такое прочее…

Артур уже рот открыл, но его перебил Сидоров-Сикорский.

— Нет, Левушка милый, здесь все как-то не так, — сказал он, постукивая рыбиной по краю стола. — Дело не в том, что он — убийца, а в том, что по своему генетическому коду он может быть отличен от большинства людей его этноса. А потому он приобретает свою форму приспособления. Если у меня рост три метра вместо одного метра семидесяти, но, наверное, я изберу образ жизни не такой, как Петр, Иван и Михаил. Я буду в баскетбол играть или работать дядей Степой-светофором. Наверное, так же обстоит дело с убийцами…

Дальше вопросы посыпались как горох из мешка.

— А слабый характер — это генетическая штука?

— Понятие силы и слабости — вещь генетическая. Равно как и ум.

— А что такое — ум? Я думаю, что ум — инстинкт выживания рода.

— Ум — это характеристика вашего быстродействия и объем перерабатываемой информации, — сказал Артур. — Например, я как умный человек замечаю, что выпивки до черта, а закуска кончается.

— Теть Маш, нарежь колбаски, — попросил Лева. — И овощей что ли принеси.

Когда Марья Ивановна вернулась на террасу, слово держал Лев. Сколько она пробыла на кухне, минут пять, не больше, а они со своим трепом уже во-она куда ускакали!

— Мы должны уповать на теорию конвергенции. К этому придет и социалистическая система, и рыночная. Все сойдется в одной точке и человечество вплывет, если угодно, в своеобразный коммунизм. Конечная цель одна, и она вполне достижима. Когда мы придем к техническому социуму, то отпадет необходимость в сознании реальных жизненных благ, необходимых нам для выживания. Также как в Беловежской пуще зубры не понимают, откуда для них появляется холодной зимой корм, так и людям будет не обязательно знать, кто нас поит и кормит. Машины будут сами себя воспроизводить, и нас обслуживать…

— Понятно, у них будет собственная жизнь, а люди, как бы в заказнике…

Марья Ивановна тихо вышла из комнаты. Уж не до утра ли она вздумали здесь сидеть? Сейчас наша терраса — их заказник. Лева еще долго говорил.

— … У людей будет происходить своя полнокровная жизнь — любовь, искусство, все что угодно. Жизнь Адама и Евы. Откуда ушли, туда и придем.

— А войны? Не может быть, чтоб человек по природе своей не стал воевать с той же машинерией.

— Технический социум будет регулировать быт, следить, чтобы не было войн, как мы сейчас регулирует стычки между кабанами и волками. Человек сам создает своего Бога — техническую цивилизацию. Теть Маш, чайку бы сообразить… или кофейку.

Неслышными шагами на террасу пришла Марья Ивановна с огромным подносом, на котором уместились и чашки, и заварной чайник, и початый торт в круглой коробке. Лева прошипел сидящей рядом Инне:

— Помоги тетке. Она не обязана обслуживать всю эту кодлу. Она не служанка здесь.

Инна резво встала, слегка оттеснила от стола Марью Ивановну и попыталась взять у нее поднос. Та удивилась и не только не отдала, но вцепилась в ручки подноса, словно уверена была, что Инне не под силу удержать такую тяжесть. Со стороны это не было похоже на борьбу, они словно в вежливости состязались, как Манилов с Чичиковым. В конце концов, Инна одолела пенсионерку. Марья Ивановна сделала шаг назад. В этот момент и раздался в темноте громкий хлопок. Никто вначале не понял, что это был выстрел. Лева негромко ахнул и прижался к спинке кресла, держась за грудь.

— А-а-а! — закричала Марья Ивановна и кинулась к племяннику. — Я говорила. Я предупреждала!

Лева сидел белый как мел, через пальцы его, прижатые к груди, сочилась кровь, а сам он вдруг начал медленно сползать с кресла.

— В него стреляли! — взвизгнула Инна, и поднос с грохотом полетел на пол.

— Меня убили, — повторил вслед за ней Лев и потерял сознание.

11

Фельдшера Макара Ивановича, которого все в округе называли «Ветеринар», кличка у него была такая, Флор привез через час. Врача Надежду Ивановну на этот раз доставить в Верхний Стан не удалось. Вечером она праздновала свое сорокалетие и теперь находилась в полной отключке. На этом же банкете находилась в полном составе и кашинская милиция, поэтому заезжать за опером Зыкиным тоже не имело смысла.

Но если бы опер и не назюзюкался в стельку, ему все равно было не суждено попасть в эту ночь в Верхний Стан, потому что Флор о нем просто не вспомнил. Не до того было. Одно дело, когда неведомый труп в деревне нашли, и совсем другое, когда Льва ранили в левую сторону груди. Там же сердце! Врач нужен, а не мент. Фрол даже мысленно запрещал себе говорить слово «убили», хотя на первый взгляд оно так и выходило. Удивительно, если он вообще еще жив.

Левушка был не только жив, но и в сознании. Он сидел в том же кресле, прикрытый пледом. Голую грудь его стягивала повязка, через которую проступило кровавое пятно. Вид, конечно, ужасный. Не просто бледный, а серый, глаза испуганные, зрачки суженные, дрожит весь.

— Пуля навылет, — констатировал фельдшер, осмотрев раненого. — Повезло вам, молодой человек. Очень повезло, — и добавил загадочное слово, — средостение.

— Какое еще — средостение? — переспросила Марья Ивановна. — И что значит — повезло, если моего племянника чуть не убили?

— Вот именно — чуть. Несколько миллиметров в сторону, и пиши пропало. Стрелял опытный убийца, хороший стрелок. Метился он точно. Но у вашего племянника при его неспортивном сложении сердце несколько опущено, впрочем как и все жизненно важные органы. Мышцы дряблые — понимаете?

Лева тихо застонал.

— Больно? — обратился фельдшер к раненому.

— А вы как думаете? — Левины слова не были окрашены никаким эмоциональным оттенком, на злость и негодование у него просто не было сил.

— Плевра не задета, — ласково отозвался фельдшер. — Если бы плевра была задета, вы бы со мной не разговаривали. Вы бы от боли сознание потеряли.

— Он и терял! Только что в себя пришел, — Инна опять начала плакать, вид у нее был совершенно потерянный.

— Да делаете что-нибудь, какого черта! — не выдержал Флор. — Что вы тут разговоры разговариваете?

— При бедности нашей лечебницы я могу сделать только обезболивающий укол анальгина, — спокойно ответил Ветеринар, раскрыл свой чемоданчик и начал готовить шприц. — Можно также сделать новокаин внутривенно, но при угрожающей бледности больного делать это я остерегусь, потому что может рухнуть давление.

Присутствующие с благоговейным вниманием следили, как фельдшер примеривался к Левиной ноге, выискивая удобное место для укола. Он все пытался добраться до ягодиц, но боялся потревожить раненого. Наконец, укол был сделан.

Укладывая шприц в металлический футляр, фельдшер похвалил всех присутствующих, де, все они сделали правильно, не поволокли раненого в постель, а ведь могли и не знать, что в лежачем положении отек пораженных тканей проявляется гораздо быстрее, чем в сидячем. Потом все так же невозмутимо глядя на Льва, он принялся рассуждать сам с собой.

— Похоже, что жизненно важные органы не задеты. Если бы пуля продырявила верхушку легких, то на губах появилась бы кровавая пена. А она не появляется. Хотя если задеты нижние участки легкого, пены может не быть, но будет внутреннее кровоизлияние, что очень не желательно…

— Вы не можете все свои знания держать при себе, — взмолилась Марья Ивановна. — Я понимаю, что нам повезло, и мы вам очень благодарны, но слушать все эти подробности… Увольте!

Ветеринар вдруг посуровел и твердо сказал, что только рентген может внести ясность и сказать, задеты или не задеты жизненно важные органы, а потому господина Шелихова Льва Леонидовича надо немедленно вести в районную больницу.

После обезболивающего укола Леве заметно полегчало. Даже цвет лица изменился и страх пошел. Ехать в райцентр он категорически отказался, заверив фельдшера, что в Москву уже позвонили, и скоро сюда явится его собственный врач. С ним они и решат, что делать дальше. Фельдшер смирился.

Тут неожиданно для всех проявил инициативу Артур, призвав мужчин прочесать сад. Флор и одноглазый Харитонов (Сидоров-Сикрский с Раисой уже отбыли домой, потому что у скульптора от переживаний поднялось давление) отнеслись к предложению Артура с сомнением, но и отказываться было как-то неловко. Инна направилась вместе со всеми.

— Убийцу мы, конечно, не найдем, но следы его пребывания может быть и обнаружим, — твердил Артур..

А как их найдешь — следы, если темнота в саду — глаз выколи. На всю компанию два фонаря, а одним из двух завладела Инна, потому что ей надо под ноги светить, чтоб не упасть. Но даже с фонарем она не поспевала за мужчинами.

— Ну, кто ночью по саду шастает на каблуках? — не выдержал Флор. — Идите домой, мы уж как-нибудь сами…

И не нашли бы ничего, если бы у Инны вдруг не погас фонарь. В обычной ситуации в первую очередь думаешь о севших батарейках и перегоревшей лампочке, а здесь вдруг в голову полезло черте что, декоративный валун обочь дорожки обернулся сгорбленным убийцей. Инна дико закричала, ломанула прямо через кусты к дому и, конечно, упала. Подоспевшие мужчины принялись ее поднимать.

— Подождите! Я сама. О, дьявол, коленку оцарапала! Камень острый! Нет, это не камень…Посвети сюда, — она неловко поднялась на ноги, разжала ладонь и взвизгнула: — Пуля!

— Гильза, — поправил ее Артур. — Дай сюда.

Мужчины коротко крикнули гип-гип-ура, но радовались они не столько находке, сколько возможности прекратить, наконец, нелепое блуждание по мокрой траве. Что они, мальчишки, в сыщиков играть? Другое дело — Артур. Он самым тщательным образом осмотрел гильзу, завернул в носовой платок и упрятал в карман шортов.

— Я ее потом следователю отдам, — сказал он строго.