Манзовская война. Дальний восток. 1868 г.

Слух о сожжении деревни заставил Холевинского послать к ней пеших и верховых разведчиков. Однако возвращаясь, они доносили лишь о многочисленных манзах. В Раздольном запаниковали. Ежечасно ожидая нападения, Холевинский отправил женщин с детьми и имуществом в лодках вниз по Суйфуну. Отчётливого представления о происходящем у капитана не было вплоть до 17 мая, когда он передал прибывшему Дьяченко, что в Никольской все крестьяне и солдаты перебиты. Подполковник не удовлетворился такими сведениями и выслал на разведку 14 конных охотников, сумевших в течение двух дней выяснить истинное положение дел. Ещё до того, как от них поступило подробное донесение, Дьяченко телеграфировал Пфингстену в Посьет, чтобы он договорился с прибывшими туда представителями китайских властей об усилении охраняющих границу маньчжурских войск, дабы задержать манз, разоривших Никольскую. Китайские чиновники признали последних разбойниками и даже обещали содействие в поимке, но слова своего не сдержали. Манзы, двинувшиеся от Никольской вверх по Суйфуну, безнаказанно скрылись за границей.

Надо сказать, что впоследствии, подводя итоги совершившимся событиям, Дьяченко указал лишь на такие помехи скорому подавлению манзовского выступления, как недостаток личного состава, перевозочных средств, патронов, плохое знакомство с лесистой и болотистой местностью, картами которой воинские части не располагали. В рапорте же контр-адмирала Фуругельма отмечались «малая подготовленность в боевом отношении войск, занятых исключительно работами, и крайний недостаток в энергических и здраво понимающих своё дело офицерах», а также запоздалость реакции командования, во многом предопределявшаяся дурным состоянием разведки и связи85. Показательно, что областное начальство взяло бразды правления в свои руки месяц спустя после пролития первой крови: распоряжения полковника Тихменёва стали поступать к Дьяченко только с 19 мая.

За четыре дня до этого, когда командующий войсками прибыл в Хабаровку, им было получено кружным путём, через Николаевск, донесение Холевинского, что 500 манз находятся на реке Лефу и угрожают станции Верхне-Романовой. Это известие в дополнение к сведениям, поступившим ещё в Мариинске от Дьяченко, побудили Тихменёва на следующий день, 16 мая, телеграфировать ряд приказаний. Капитану Холевинскому он предписал отправить весь ситхинский гарнизон в Никольскую (которой к тому времени уже не существовало!), а также выставить возможно более сильные караулы в верховьях Лефу, около Лоренцовой, куда выводила нахоженная манзовская тропа с Сучана. Майору Пфингстену было приказано прикрыть караулами верховья рек Илахэ, Тизенхэ и Мангугай, дабы обеспечить безопасность корейских поселений и порядок среди местных манз, отличавшихся своеволием. Эта телеграмма в значительной мере повторяла посланную ранее подполковником Дьяченко, дополняя её поручением майору заведования всей пограничной линией от корейских застав до фанзы Супытина. Сверх того Пфингстен должен был, максимально сократив наряды и работы, выделить 150 человек в распоряжение окружного начальника. В свою очередь Дьяченко получил приказание идти с ними на Цымухэ либо к иному пункту, сообразуясь с планом Тихменёва, телеграфировавшего ему, что «манзы не должны быть выпущены из наших пределов, а потому я двинусь к Сучану или куда укажут обстоятельства с отрядом из 300 стрелков с тем, чтобы шайки манзов стеснить к Стрелку и там их истребить»86.

Свой замысел полковник разъяснил в рапорте контр-адмиралу Фуругельму от 16 мая, в котором выразил убеждение, что главные силы взбунтовавшихся манз должны быть уничтожены одним решительным ударом, для водворения полного порядка и преподания наглядного урока всем авантюристам, стремящимся к расхищению природных богатств, составляющих достояние российского правительства. Именно в этот день в Хабаровке завершилось формирование стрелкового полубатальона, поступившего под командование капитана Флоренского. Тогда же с Верхне-Романовой было получено донесение, что ей угрожает скопище манз, численностью до 1000 человек, надвигающееся на Даубихэ с Сучана. Это известие подтвердили гольды, бежавшие на Уссури с верховьев Даубихэ. Учитывая, что данная шайка может выйти за границу в районе 4-го сунгачинского поста, произведя по пути немало грабежей и убийств, Тихменёв приказал командиру Уссурийского пешего батальона Амурского казачьего войска, подполковнику Н.Ф. Маркову, безотлагательно сосредоточить в станице Буссе роту из 150 хорошо вооружённых казаков. Так впервые в своей истории уссурийское казачество было призвано на боевую службу.

Вслед за тем, 17 мая командующий войсками со штабом и стрелковым полубатальоном отправились на «Константине» вверх по Уссури. Во время остановок с телеграфных станций, расположенных в верховьях реки, поступали тревожные донесения о манзовских бандах. С 15 мая прервалось сообщение между Верхне-Романовой и Раздольным. Положение телеграфистов было крайне тяжёлым: немногочисленный персонал станций, отстоявших на десятки вёрст друг от друга в глухой тайге, иногда не имел даже ружья для самозащиты. Тем не менее, они не дрогнули. При малейших сбоях связи посылались люди для осмотра линии, сами же телеграфисты, прекрасно представлявшие себе меру угрожавшей опасности, работы не прекращали. Единственная инструкция, которую им дало в те дни начальство, предписывала в случае нападения прежде всего спасать аппараты. К счастью, манзы так и не решились захватить ни одной станции.

Когда полубатальон 20 мая прибыл в Буссе, было получено известие, что дополнительно вытребованная рота 5-го батальона выступила из Хабаровки на пароходе «Телеграф)». В станице отряду, пришедшему на «Константине», пришлось пересаживаться на мелкосидящие суда телеграфного ведомства. Пользуясь временем, требовавшимся на их погрузку, Тихменёв поднялся по Сунгаче до станицы Марковой, где встретил эстафету из Камня-Рыболова, от командира 3-го батальона. В лаконичном и ошибочном донесении майора Королькова говорилось, что деревня Никольская вырезана манзами. 21 мая полковник вернулся в Буссе, и в тот же день было восстановлено телеграфное сообщение с Раздольным, благодаря чему наладилась непосредственная связь с Дьяченко. Обменявшись с ним телеграммами, Тихменёв в точности узнал обо всех последных событиях, получил сведения о присутствии манз на реках Даубихэ и Лефу, появлении их на Улахэ, о расположении у Лоренцовой команды унтер-офицера Раскотова, усиленной до 50 человек, а также условился насчёт дальнейших действий.

В соответствии с выработанным планом последовали приказания: подполковнику Маркову, оставив казачью полуроту под начальством хорунжего Бьянкина на 4-м сунгачинском посту, с остальными людьми следовать в Камень-Рыболов, где присоединить солдат 3-го батальона, доведя численность отряда до 200 штыков, и усиленным маршем двигаться на Суйфунскую дорогу к Никольской. Одновременно ему предписывалось занять караулом тропу, ведущую от Лефу по реке Лифуцзин (Сахеза) к верховьям Мо и далее, за границу, чтобы лишить китайцев возможности пользоваться путём, которым успела ускользнуть первая шайка. Капитан Флоренский получил указание следовать с двумя ротами сводного полубатальона вверх по Уссури и Даубихэ, чтобы очистить долину последней от манз, обеспечив спокойствие уссурийских поселений. Затем он должен был перейти на Лефу и вместе с Марковым теснить разбойников в уже опустошённые ими долины Майхэ и Цымухэ, чтобы там окончательно истребить.

Для рекогносцировки рек Улахэ и Сандогу из Бельцовой отправлялась 2-я рота сводного полубатальона под командованием поручика Садовникова. Она должна была присоединиться к колонне Флоренского на Даубихэ, у телеграфной станции Сысоевой. Подполковнику Дьяченко ставилась новая задача — с отрядом 1-го батальона и двумя горными орудиями занять Лоренцову, действуя при этом сообразно движениям неприятеля. К исполнению приказаний Тихменёва приступили немедленно. 21 мая рота поручика Садовникова отплыла на двух телеграфных пароходах от станицы Буссе в Бельцову, а на следующий день за ней последовали отряды Маркова и Флоренского. При колонне последнего находился и полковник Тихменёв со штабом. 23 мая, с прибытием в Бельцову из Буссе догонявшей войска роты, сводный полубатальон был переформирован в батальон четырёхротного состава. С дополнительной ротой следовал и штабс-капитан Пржевальский, назначенный в распоряжение Тихменёва. Он заменил в должности начальника штаба капитана Баранова, задержанного прибывшим на Уссури генерал-губернатором Корсаковым. Остановившись в Бусе, Корсаков вытребовал к себе и самого полковника, который вернулся в Бельцову только 26 мая. Сразу по возвращении Тихменёв распорядился устроить на станции промежуточную базу, оборудованную пекарнями, складами хлеба, кузницами. Эта задача возлагалась на часть 4-й роты сводного батальона под начальством поручика Герасимова. Ему же поручалось наблюдение за подступами к Бельцовой и Тихменсвой со стороны Ситухэ и Улахэ.

Чтобы связать отряды Маркова и Флоренского, одновременно устранив возможность прорыва хунхузов через караулы унтер-офицера Раскотова в долину Сунгачи, капитану Баранову, вновь поступившему в подчинение полковнику, приказано было выйти со станции Тихменёвой с 45-ю солдатами, а хорунжему Бянкину с 4-го сунгачинского поста с 35-ю казаками на Лефу. Предполагалось, что там они соединятся около устья реки Лифуцзин, в узле двух дорог, одна из которых вела по течению Лефу к озеру Ханка, другая — по Лифуцзин к границе. В тот же день, 26 мая, из Бельцовой ушла по назначению рота поручика Садовникова.

Российские войска понемногу стягивались в бассейн Лефу. Подполковник Дьяченко, получив 19 мая в Раздольном телеграмму Тихменёва из Хабаровки, посланную три дня назад и доставленную из Верхне-Романовой нарочным, сейчас же потребовал 150 человек у майора Пфингстена. Капитану Холевинскому он приказал взять 40 солдат и разведать, куда направились разорившие Никольскую манзы, а сам 22 мая выехал на пост Речной, для приёма людей 1-го батальона и артиллерии. Отряд этот, прибывший в устье Суйфуна на «Алеуте», три дня готовился к походу в Новгородском посту. Основное затруднение состояло в организации вьючного обоза и артиллерийской запряжки. С этой целью были реквизированы у поселившихся в Новгородском иностранных купцов лошади, войлоки, сбруя и другое снаряжение, которого не хватало батальону и которое не поступало в продажу.

25 мая Дьяченко с отрядом и двумя горными орудиями выступил на Лефу, рассчитывая остановиться в Лоренцовой и до прибытия Тихменёва заняться розыском шаек и выяснением настроений местных манз. По дороге подполковник встретил у станка Барановского капитана Холевинского и прапорщика Рейтерна, возвращавшихся из Суйфунской в Раздольный. Дело было в том, что Холевинский отправился на рекогносцировку не с 40, как приказывалось, а с 15-ю солдатами. Однако, узнав в Утёсном от ямщика о расположившейся поблизости шайке из 70 манз, он не решился напасть на них и поспешил за подкреплением. Усилив отряд капитана почти до пяти десятков человек, передав ему волонтёра Лаубе, своего переводчика и ординарца, Дьяченко отдал Холевинскому письменный приказ немедленно повернуть назад и продолжить разведку, сам же проследовал в Лоренцову, куда и прибыл 27 мая. В результате Суйфунская и вся линия от неё до Раздольного с 26 мая оказались без достаточного числа войск.

Между прочим, именно в тот день на станцию Лазареву пришли из Верхне-Романовой двое манз с написанной иероглифами листовкой, содержавшей призыв ко всем живущим по реке Даубихэ китайцам — не пускать к себе хунхузов с Лефу, где они тогда находились. Воззвание говорило также, что воюя с хунхузами русские идут вверх по Уссури и Даубихэ, но самим манзам «русского войска пожалуй и не надо, потому чтобы не перебили и наших»87.

Вечером 28 мая в Бельцовой получили из Раздольного известие от начальника тамошнего отряда, штабс-капитана Неймана, что перешедшие с верховьев Лефу хунхузы напали на деревню Суйфунскую, сожгли станционные постройки, крестьянские избы и двинулись в сторону руин Никольской. Известие это исходило от прибежавшего с Суйфунского поста солдата, который рассказал, что за туманом нельзя было определить числа манз, и лишь частая стрельба и множество голосов позволяли заключить, что неприятель силён. В другом донесении, от станционного телеграфиста, сообщалось, что в Раздольном все выбрались на берег и ожидают нападения. Таким образом, третья русская деревня и второй пост пали жертвой взбунтовавшихся китайцев.

Узнав об этом и предполагая, что отряд Маркова должен быть уже около Никольской, позади манз, ввиду чего они могут переправиться через Суйфун и уйти за границу горными тропами, Тихменёв телеграфировал Нейману предписание выступить в ночь с 28 на 29-е из Раздольного со всеми наличными 70 солдатами и не взирая на соотношение сил атаковать хунхузов, чтобы задержать их до подхода отряда Маркова, что позволяло последнему ударить по неприятелю с тыла. Вместе с тем полковник известил о сожжении Суйфунской лейтенанта Этолина, приказав ему перехватить разбойничьи шайки, если им вздумается прорваться к Владивостоку.

Увы! Отсутствие привычки к быстрому исполнению приказаний, не сложившейся в условиях скорее хозяйственной, чем боевой подготовки предыдущих лет, а главное непонимание требований военного времени и на этот раз, как ранее под Никольской, повредили успеху дела. Штабс-капитан Нейман хотя и доложил по телеграфу, что выступил в ночь, но в действительности отправился только утром 29 мая и шёл очень медленно. Тем временем, манзы, снявшиеся утром со стоянки, направились через Никольскую к станку Дубининскому, но не по русскому тракту, а окольными тропами. Туда же с другой стороны, от станка Утёсного, вытягивался отряд подполковника Маркова.

Прибывший 24 мая в Камень-Рыболов с 75-ю уссурийскими казаками, Марков присоединил к ним 138 солдат, преимущественно 3-го батальона, с двумя офицерами, поручиком Дубининым и инженер-поручиком В.П. Зотиковым, а также батальонным медиком Кумбергом. На следующий день отряд тронулся к Никольской, но шёл чрезвычайно медленно, сделав 80 вёрст до Дубининского за 5 дней. Забайкальский казак, участвовавший в нескольких сплавах по Амуру, Марков сумел понравиться М.С. Корсакову и получил назначение командиром Уссурийского пешего батальона, но оказался не на своём месте. В боевой обстановке действия подполковника отличались вялостью и нерешительностью.

По пути Марков оставил на станке Мо трёх человек, а на Утёсном — 38 для караула и подвоза продовольствия отряду. Считая дорогу на Раздольный вполне безопасной, он решил, дойдя до Дубининского, не идти к Никольской, как было приказано, а повернуть к Суйфуну и подниматься в верховья реки. Исходя из тех же соображений, подполковник отправил с Утёсного в Раздольный следовавших при отряде дивизионного врача Приморской области статского советника B.C. Плаксина, механика амурского телеграфа Краевского, 15 Никольских крестьян и разное имущество, включая вещи поручика Зотикова, сопровождаемые его денщиком. Дальнейшие события хорошо известны нам благодаря подробным сообщениям нескольких очевидцев.

«Не доезжая (в тот же день) до Дубининского пяти вёрст, — писал доктор Плаксин, — мы сделали привал на мосту за Дубининскими хребтами и заметили отсюда, что со стороны Лефу движется какая-то масса по возвышенности за падью (глубокая лощина) к Суйфуну в 6-7 верстах от нас. Так как через эту падь идёт манзовская тропа через мост, на котором мы отдыхали, и отсюда поворачивает направо к Суйфуну, ... то мы снялись с моста и, дойдя до хребтов, я приказал обозу идти по дороге к Дубининскому и за деревьями возле дороги остановиться, а сам с мужиками поднялся на сопку следить за массою, с тем что, если это манзы и не в значительном числе, то атаковать их и забрать в плен, а если есть скот, то отбить и оный для Никольских крестьян. Далее можно было различить, что людей немного, человек 8, и с ними 11 штук скота. Не знаю, заметили ли эти люди нас, или нет, только они не пошли по тропе, ведущей к мосту, а следовали по прямому пути к Суйфуну и, дошедши до речки, имеющей в одном месте высокие кусты, засели в них. Тогда мы с Краевским, не смотря на позднее время (7 часов), решились напасть на манз и отбить скот. Посадивши пять человек на имевшихся у нас наличных лошадей, я приказал им скакать и оцепить манз с правой стороны, а сам с остальными мужиками и с Краевским пошёл позади, чтобы оцепить слева, сзади и спереди. Подошедши к кустам на выстрел, мы пустили в них несколько пуль и продолжали приближаться всё ближе; тогда из кустов вылезли шесть манз и с поднятыми руками подошли к нам. Связавши их и захватив 8 отличных быков и 3-х молодых лошадей, возвратились назад и прибыли на Дубининский пост в 12 часов ночи 29-го числа. Так как на месте, где взяты манзы и скот, было много разных вещей: железа, котлы, мешки с мукой и проч., то я послал четырёх верховых за этими вещами. Посланные, доехав до места, заметили на том же месте, где взяли манз, большой манзовский отряд, двигавшийся к мосту. Один из мужиков приехал в Дубининский и сказал, что Марков остановился около моста и просит представить к нему пленных. С пленными отправилось 6 мужиков, три сигналиста (телеграфиста) и Краевский, а я с 7 мужиками и с денщиком поручика Зотикова остался на Дубининском. Спустя час времени мы заметили всадников, едущих по дороге от Никольского к Дубининскому и на расстоянии вёрст трёх за ними громадную силу пешую. Оказалось, что это манзы. Всадников было 16, нас 8 человек с ружьями, лошадей с нами была одна. Послав верхового Зотикова денщика к Маркову, я с мужиками хотел встретить верховых манз выстрелами, но мужики побежали за речку, и я за ними последний. Мужики ушли от меня далеко, а я тащился шагом. Двое из манз, подъехавши к речке, пустились по берегу вперёд, чтобы перехватить нам дорогу, а трое, заметив меня отсталого, начали по мне стрелять на расстоянии шагов 150 (выпущено 5 выстрелов); но так как они не нашли удобного места для переправы, то я успел дойти до берега речки и залёг в кустах, где пролежал с 11 часов утра до 9 часов вечера и удивлялся одному, почему наши солдаты, пришедшие спустя час по появлении разбойников у Дубининского, не бросились тотчас же на них, а перестреливались, стоя на одном месте ровно 6 часов и потом уже сделали наступление»88.

Рассказ доктора Плаксина свидетельствует, что Марков узнал о движении китайцев почти случайно. Он не высылал разведки и уже готовился свернуть к Суйфуну, когда получил тревожную весть. Картину самого боя рисует письмо Зотикова капитану Баранову от 1 июня, в котором фактическая сторона вполне согласуется с официальной реляцией Маркова, но содержит немало существенных деталей.

«Шли из Камня Рыбаловов спокойно, — писал Зотиков, — и вдоволь спали до 29-го числа, но в этот день случился маленький казус. Утром в 5 часов на пути из Утёснаго в Дубининский были замечены двое манз; мы, конечно, отправились ловить их, поймали и нашли несколько вьюков имущества. Ловля и допрос продержали нас до 11 часов. В 12 мы расположились привалом в 5 верстах от Дубининского. Сюда были приведены ещё 6 человек, пойманных накануне крестьянами. ... Пока мы пили чай на привале, скачет верховой, мой Михайло, со станка и кричит: «Манзы, манзы, много». Машинально поскакал я вперёд с 6 казаками и Михайлом. Мысль, что собаки пропадут и всё моё имущество, заставляла меня лететь, и действительно гнал, но уже было поздно. Выехав на гору, под которой стоит пост, я увидел его совершенно окружённым и уже во власти разбойников, и в то же время с правой стороны показалось несколько конных, скакавших прямо на меня и так быстро, что одна лошадь без седока подскочила ко мне вплоть.

Всё это сопровождалось страшным гвалтом; хунхузы заметили меня, когда я хотел схватить лошадь, и подняли пальбу, засвистели пули; обернулся и вижу, что со мной только 3 казака и Михайло, остальные отстали. Делать было нечего, надо спасать свою шкуру, повернул лошадь и поскакал, погоня за нами к счастью пешая. Проскакав 200 сажень, лошадь Михаилы была подстрелена и упала, но страх был так велик, что он и пешком почти не отставал от нас. Наконец то убрались. По дороге встречаю Маркова, едет себе не торопясь, думая, что всё пустяки, как было до сих пор, кричу ему: «Скорее, скорее», а он командует: «Стой». Наконец пришли к оврагу и видим на противоположном крутом скате рассыпавшихся разбойников. Завязалась перестрелка. Расстояние было 500 шагов.

Не знаю, помнишь ли ты местность около Дубинина поста. Направо находится совершенно ровная и открытая местность, а налево сопка и лес. Было около часу, когда началась перестрелка. Перестрелка самая бесплодная; солдаты стрелять почти не умеют. В два часа какая-то шальная нуля залетела мне в ногу и прошла сквозь икру. Злость взяла меня страшная. Приставал я и прежде к Маркову, чтобы атаковать с поля во фланг, но безуспешно, а тут почти разругался. «Вот изволите ли видеть, их много», -был один ответ. Прошёл час и другой, успел я сходить за 5 вёрст на перевязку, вернулся назад, а дело всё в том же положении; храбрый забайкалец потерял одного казака убитого и одного барабанщика раненым, а всё по-прежнему пукал да пукал. Было 5 часов, когда увидели с горы, что половина разбойничьего обоза потянулась назад и ушла под прикрытием 50 человек. Убедившись теперь, что их стало меньше, Марков велел стягиваться направо. Вышли направо, и тут разбойники побежали без выстрела, бросая всё. Разумеется, наши гнали и били. В версте от поста отбили вторую половину обоза (первая так и ушла). Прихрамывая, бежал я сзади ещё версту, а потом вернулся на станцию. Там остались следы страшных гостей; ни окон, ни дверей, даже пол разломали до последней доски. ... Через полчаса привезли возов 10 отбитой добычи. К общей радости почти все вещи оказались целы, потерпел только Краевский. ...

Результатом этого дня были с нашей стороны, один казак убит и двое ранены (в том числе и я). Разбойники потеряли около 50 человек, много пороху, свинцу, ружей, два знамени с надписью «смерть русским», несколько пудов муки и много разного хлама. Убежало их около 300 человек и обоз в 10 возов. Протянув на 6 часов глупую перестрелку, выпустив почти половину всех своих патронов, Марков, конечно, не мог преследовать за темнотой, между тем, как клад давался в руки. Атакуй тремя часами раньше, и шайка если бы не была истреблена окончательно, то лишилась бы всего обоза и конечно рассеялась, а теперь всё-таки имеем перед собой шайку довольно страшную для мелкого отряда. Марков, имея 200 человек, только и отвечал: «Изволите видеть, их там много», и потом в подтверждение слов своих говорит, что держались они шесть часов, значит была сила (при чём поднимает палец). Весь следующий день, т.е. 30-е число посвящён разбору добычи. Казаки нагрузились до того, что не могут нести. 31 пошли до Никольского. Там картина страшная — всё выжжено, трупы не похоронены; сам собственными глазами видел человеческую ногу обгрызенную собаками, а один из крестьян узнал труп своей старухи и просил закрыть. Куда скрылись манзы, неизвестно. Марков предполагает, что манзы пошли вверх по Суйфуну и пошёл за ними»89.

Благодаря разысканиям Н.М.Тихменёва и рапорту И.В.Фуругельма мы можем пополнить и уточнить описание Зотикова. Возглавляемые «цымухинским жителем Чунгофа», манзы заняли позицию на поросшей густым кустарником опушке редкого леса, покрывавшего склоны сопки, возвышавшейся над окружающей местностью. В 500—600 шагах от неё, за небольшим гребнем, залегла цепь из казаков и солдат. На левом фланге, в 400 шагах от манзовской позиции, находилась промоина старой дороги, глубиной около 2 аршин (1,42 м). Солдаты воспользовались ею как траншеей и именно отсюда сумели нанести неприятелю наибольшие потери. На правом фланге манзы сами подползли кустами вперёд и сблизились с отрядом Маркова до 470 шагов. Противников разделяла топкая долина речки Тудагоу.

Манзами поддерживался жаркий, но почти безрезультатный огонь. Около 5 часов дня подпоручик Дубинин взял из резерва, стоявшего в овраге, шагов за 500 от передовых стрелков, 40 человек и двинулся с ними в охват сопки. Когда эта группа зашла во фланг манзам, то развернулась цепью и с 700 шагов открыла огонь, продолжая подниматься вверх по склону, пока не оказалась в 150 шагах от неприятеля. Тем временем фельдфебель Милютин, командовавший правым крылом, тоже перешёл в наступление. Приблизившись к опушке леса обе части цепи с криком «ура» атаковали неприятеля одновременно с его левого фланга и фронта. Не устояв под напором солдат, сначала ближайшие из манз, а затем и все прочие бросились бежать. Убедившись в успехе Дубинина с Милютиным, Марков повёл остальных своих людей через речку вперёд, но настойчивого преследования не организовал и шайку упустил. Тем не менее, дело у станка Дубининского принесло командиру Уссурийского батальона чин полковника, «за военные отличия». Впрочем, незаслуженное повышение не пошло ему впрок: после описанных событий Марков пустился в злоупотребления, был уличён в жестоком обращении с казаками и отстранён от должности.

Того же, 29 числа штабс-капитан Нейман, прибывший с отрядом в Суйфунскую во второй половине дня и не заставший там хунхузов, отправился далее, в Никольскую. Однако он остановился, не доходя до деревни, на сопке у берега Суйфуна, в 10 верстах от места боя, а на следующий день возвратился в Раздольный. Если бы Нейман и утром 30 мая продолжал марш к Дубининскому, то потерпевшую накануне поражение манзовскую шайку, скорее всего, удалось бы истребить полностью.

Первое краткое известие о бое у Дубининского пришло в Бельцову из Раздольного 30 мая, а 31-го поступили лаконичные, но довольно бестолковые телеграммы Маркова: «Было дело — догоняю» и «Хунхузы разбиты — преследую». Не располагая подробным донесением, которое позволило бы уяснить истинное положение вещей, Тихменёв предположил, что хунхузы рассеялись под Суйфунской, и отдал начальникам отрядов приказания для подготовки окружения и уничтожения остатков шайки. Но уже 1 июня из двух более подробных телеграмм, от капитана Холевинского и раздольнинского телеграфиста, стало ясно, что план этот ошибочен, ибо манзы ушли в верховья Суйфуна. Поэтому предыдущие распоряжения были изменены с тем, чтобы движением войск обеспечить безопасность тылов Маркова и населённых пунктов, главным образом Никольской, куда возвращались крестьяне, и Раздольного.

Как водится, не обошлось без недоразумений. Дьяченко, так и не дождавшийся Тихменёва в Лоренцовой, решил выйти навстречу командующему войсками и сделал это 30 мая, отправив соответствующее донесение. Между тем, в Лоренцову было передано предписание, направлявшее подполковника к Никольской. Он ознакомился с ним только на следующей станции — Орловой, 31 числа, и сразу повернул отряд обратно, но не доложил об этом. В результате Тихменёв, считавший, что Дьяченко не получил последнего предписания, отправил в Никольскую Неймана, а на его место в Раздольный приказал двинуть часть 1-го батальона, что и было исполнено.

Ещё перед выходом из Лоренцовой Дьяченко послал присоединившихся к нему Холевинского и Лаубе на Суйфун. Дойдя до Утёсного, Холевинский встретил Маркова, который, в отмену первоначального распоряжения, приказал капитану идти на Лефу и «обрекогносцировать» её на всём протяжении. Исполнив это приказание, Холевинский вернулся к Дьяченко, а тот направил его в Раздольный за провиантом и далее в Никольскую для защиты крестьян. Их положение казалось подполковнику особенно опасным, так как со слов Холевинского он знал о намерении Маркова свернуть к Суйфуну, не доходя Никольской, от Неймана же получил известие о сожжении деревни Суйфунской. Последовавшие события у Дубининского оставались неизвестными Дьяченко вплоть до 31 мая, когда им было получено предписание Тихменёва.

Во время стоянки в Лоренцовой подполковник деятельно занимался поиском разбойничьих шаек и выяснением настроения лефинских манз. Последние, под влиянием хунхузов, заметно колебались. Об уходе крупной шайки с Лефу они сообщили Дьяченко в столь невразумительной форме, что эти сведения не привлекли его внимания. Выходя из Орловой, он отправил конную разведывательную группу из 30 отборных солдат под начальством поручика Седова для проверки дорог, ведущих вдоль Лефу и Чагоу на Никольскую. Одолев за два дня около 100 вёрст, Седов 2 июня, почти одновременно с основным отрядом, прибыл к месту назначения. По пути группа встретила лишь два десятка манз, прятавшихся у стоявшей в глухом горном углу фанзы и напавших на четырёх солдат, задержавшихся при переседловке лошадей. Схватка была замечена сопровождавшим разведчиков Лаубе. Он поднял тревогу, и в скоротечном бою манзы потеряли 14 человек убитыми. Это столкновение оказалось единственным. Но следы недавней стоянки крупных шаек попадались Седову неоднократно. По утверждению местного китайца, хунхузы проводили в лагерях по несколько дней, запасаясь провизией, после чего уходили к Суйфунскому.

Несомненно, поручик двигался по маршруту тех самых разбойников, которые сожгли деревню, сразились с Марковым и успели покинуть российские пределы прежде, чем неторопливый подполковник достиг границы. Правда, избавление от второго и последнего крупного бандитского формирования можно было считать благом. Остававшиеся ещё мелкие шайки серьёзной угрозы не создавали. Войскам предстояло очистить от них край и привести в полную покорность враждебное манзовское население, что вполне достигалось одновременным движением нескольких отрядов по достаточно освоенным китайцами районам. Собственно, такое движение к тому времени уже началось.

Помимо отрядов Дьяченко, шедшего по тракту к Суйфуну, Маркова, поднимавшегося по течению реки, и группы Седова, действовавшей в промежутке между ними, от Уссури на военный театр спешили части сводного стрелкового батальона. Капитан Флоренский с двумя ротами 29 мая выступил из Бельцовой, а рота поручика Садовникова тогда же повернула с Улахэ на Сандогу. 3 июня Флоренский с нагнавшим его Тихменёвым прибыли в Верхне-Романову, где к ним через день присоединился Садовников, выбравшийся на тракт у Сысоевой. За 8 дней поручик сделал более 300 вёрст.

В Верхне-Романовой Тихменёв получил известие о том, что мелкие партии хунхузов бродят в горах между верховьями Майхэ и Лефу, а также за Суйфуном. Передали ему и сведения о сучанской милиции, выставленной местными манзами, по их словам, для самообороны от разбойников. Каковы в действительности были замыслы китайского населения, так и осталось неизвестным, очевидно лишь, что на решениях сучанских старшин заметно сказывалось присутствие в Находке отряда под начальством лейтенанта Старицкого.

Вооружив палубный железный баркас десантным орудием, он с девятью матросами 1 мая появился в Находке и принял командование над людьми поручика Петровича, раненого на Аскольде90. К этому моменту находкинский пост стал убежищем для жителей русских деревень, покинувших свои дома и сошедшихся под защиту 35 постовых солдат. Старицкий превратил пять венцов деревянного сруба строившейся большой казармы в некое подобие острожка, разместил между ним и пристанью, под навесами, женщин с детьми, присоединил к своему отряду 21 крестьянина и принялся обучать импровизированный гарнизон стрельбе в цель и рассыпному строю. Частые учебные тревоги, рассылка пикетов для наблюдения за подходами к посту, придали бодрости небольшому воинству, противостоявшему сотням вооружённых манз.

Через десяток дней лейтенант сумел сплотить личный состав и подучить его настолько, что ловцы морской капусты и прочие промысловики, чувствуя силу русских, по первому их требованию удалились к северу от залива Америка, а хозяева ближайших фанз то и дело наведывались с известиями о происходившем в окрестностях. Из отдалённых манзовских деревень стали присылать стариков с уверениями в лояльности. Наконец, милиционеры выдали двух участников нападения на команду «Алеута» и разгрома поста Стрелок. После этого, на двадцатый день пребывания в Находке, Старицкому легко удалось заставить китайцев отвезти во Владивосток его письма. 28 мая лейтенант получил ответ, из которого сумел уяснить себе общую обстановку. Сам он к тому времени настолько овладел ситуацией, что свободно разъезжал по сучанской долине и принимал парады отрядов манзовской милиции, стремившейся доказать свой оборонительный характер. Вместе с тем, Старицкий был уверен, что миролюбие местных манз вынужденное, зависящее, главным образом, от присутствия российских войск в Находке и поддерживаемое только поражениями хунхузов на Цымухэ и Суйфуне.

Как бы там ни было, но в первых числах июня сучанская милиция, насчитывавшая несколько сот манз и тазов, отправила 400 человек на Цымухэ, где ещё оставались мелкие разбойничьи шайки и склады продовольствия. Не доверяя китайцам, начальствовавший во Владивостоке лейтенант Этолин решил послать им навстречу отряд поручика Каблукова, силой в 50 солдат при одном горном орудии. Тихменёв одобрил это решение, вдобавок указав Этолину на необходимость суровых репрессивных мер. Со своей стороны полковник приказал штабс-капитану Пржевальскому пройти во главе отряда поручика Садовникова с Верхне-Романовой на Сучан и занять там деревню Пинсоу — средоточие манз и резиденцию их старшины. Разоружив милицию, Пржевальский должен был дождаться отрядов Каблукова и капитана Шелихе. О снаряжении последнего, аналогичного каблуковскому, Тихменёв телеграфировал в Раздольный для передачи Дьяченко. Предписав ему направить Шелихе в Лоренцову, а оттуда через верховья Лефу и Майхэ на соединение с Каблуковым, полковник надеялся перекрыть хунхузам все пути отступления. Соединившимся отрядам следовало спуститься по Сучану до русских деревень.

Предполагая, что люди Маркова утомлены преследованием неприятеля, Тихменёв двинул им на помощь из Никольской 75 человек при одном орудии под начальством прапорщика Рейтерна. 6 июня отряд Флоренского, а с ним и штаб действующих войск, прибыли в Лоренцову. Оттуда был выслан по назначению отряд Шелихе. Флоренский же со 110-ю солдатами повернул вниз по Лефу, чтобы очистить её от бандитов до устья Лифуцзин и по долине последней подняться к Утёсному. Сам полковник сформировал из частей сводного батальона конный отряд в 26 человек с одним горным орудием под командованием поручика Маевского, с которым отправился в Никольскую и прибыл туда 7 июня.

К тому времени российские власти умудрились проиграть эпистолярную баталию, начатую письмом майора Пфингстена к хунчунскому амба-ню. Составленное на основании депеши Тихменёва, письмо содержало требование выдать бежавших с Аскольда хозяев-золотопромышленников и мангугайских старшин, повинных в организации беспорядков. В ответном послании амбань умело обошёл поднятые вопросы, сообщив лишь, что из Нингуты прибыл важный чиновник, уполномоченный на переговоры и предлагающий свои войска для ловли хунхузов. Более того, амбань в свою очередь просил Пфингстена выдать взятых на Мангугае пленных, якобы для отправки в Пекин. Тихменёв, пренебрежительно относившийся к китайской администрации, был чувствительно задет таким ответом и приказал майору написать, что он полномочий на переговоры не имеет, но ожидает прибытия генерал-губернатора, который, возможно, потребует от амбаня объяснений. Далее полковник предписывал выразить удивление тем, что маньчжурские войска не были выставлены вдоль границы своевременно, и вновь потребовал выдачи всех скрывшихся на китайской территории участников вооружённого выступления.

За этим демаршем последовала ещё одна уклончивая отписка: амбань признал мангугайских манз разбойниками, но заявил, что никого из них, равно как и золотоискателей с Аскольда, в Хунчуне нет. Его утверждение, конечно, не соответствовало действительности, и Пфингстен получил приказание требовать выдачи беглецов более решительным тоном. Занятую Тихменёвым в этом вопросе позицию вполне разделял контр-адмирал Фуругельм. Однако прибывший к началу июня в Камень-Рыболов генерал-губернатор Корсаков не поддержал подчинённых. Толкуя трактаты в ущерб интересам собственной страны, он предписал Фуругельму передать манз, взятых с оружием в руках, а также подозреваемых в пособничестве им, китайскому правительству.

Учитывая слабость цинских властей, не способных, да и не стремившихся контролировать границу с Россией, по меньшей мере странно звучало указание Корсакова настаивать в переписке с ними на запрещении дальнейшего въезда высылаемым из Южно-Уссурийского края преступникам. Столь же мало оснований имела надежда на суровое наказание коноводов бунта. И уж совсем неуместным было предписанное генерал-губернатором обращение к хунчунскому амбаню с просьбой выяснить, откуда именно прибыли причинившие немало бед хунхузы. Однако спорить с Корсаковым не приходилось, и Тихменёв поневоле отказался от своих требований, «потеряв лицо» в глазах китайских нойонов. Переписка, как и следовало ожидать, оказалась бесполезной. А спустя несколько недель, ближе ознакомившись с вопросом, и сам генерал-губернатор переменил свой взгляд на права поселившихся в крае манз. Впрочем, случилось это уже после окончательного их усмирения, и многие из репрессивных мер были осуществлены местным командованием лишь потому, что указания Корсакова неизменно запаздывали.

Рассылая отряды по разным направлениям, Тихменёв требовал беспощадного истребления манз, оказывающих сопротивление с оружием в руках. Отдельно стоящие фанзы должны были сжигаться. Вместе с ними уничтожались и все те припасы, воспользоваться которыми не представлялось возможным. Так же предписывалось поступать и с урожаем, за исключением полей, находившихся вблизи от русских деревень. Этим полковник надеялся лишить опоры не только действовавших разбойников, но и предполагаемых, тем самым предотвращая их появление. Подобные инструкции получали и командиры, отправившиеся первыми, преимущественно по торным дорогам, и последовавшие за ними, но уже в глухие, отдалённые чащобы и горные урочища.

Подполковник Марков, по непонятной причине давший своим людям после боя 29 мая целые сутки отдыха, 31-го вступил в Никольскую. Потеряв соприкосновение с манзами, он предположил, что разбитая шайка ушла к верховьям Суйфуна, и, переправившись через реку верстах в 85 от границы, двинулся в сопки. Там его отряд 4 июня встретил и атаковал группу из 40 манз, гнавших скот, уложив на месте пятерых. Спустя день в пограничной фанзе солдаты нашли ещё несколько десятков китайцев. После стычки, в которой Марков потерял одного человека убитым, они бежали, оставив 15 пленных. На границе 7 июня к подполковнику присоединился Рейтерн.

Получив подкрепление, Марков решил двигаться к Турьему Рогу. С этой целью он разделил свой отряд на две части, вверив одну из них подпоручику Дубинину. Её Марков направил лугами вдоль подножия горного хребта, а с другой собирался пройти по самой пограничной линии, переваливая через вершины. 50 человек под командой фельдфебеля Милютина были отправлены в Никольскую за провиантом. После пополнения запасов им предстояло вернуться, занять пограничную фанзу и не пропускать разбойников в Маньчжурию. Исполнить эти планы не удалось: Маркова подвела любовь к продолжительному отдыху. Только Дубинин, выступивший 9 июня, успел дойти до Камня-Рыболова, где и остановился. Самого же подполковника, задержавшегося на биваке, 10 числа догнал нарочный с приказанием идти на станок Утёсный. Отряд Милютина был оставлен Тихменёвым в Никольской.

В Утёсном Маркову 15 июня передали приказ о роспуске казаков на льготу, в виду полного очищения приханкайских земель от хунхузов. Так окончилась первая боевая служба уссурийцев. Согласно дальнейшим распоряжениям Тихменёва, Марков должен был как можно скорее восстановить почтовое сообщение по камень-рыболовскому тракту и наладить его охрану, сменив расставленных по станкам солдат сводного стрелкового батальона линейцами 3-го, из состава своего расформированного отряда.

Отряд капитана Баранова 3 июня вышел со станции Тихменёвой, но, двигаясь исключительно трудным маршрутом, лишь 14 июня прибыл на Лефу. Близ устья этой реки он попал в болота, из которых едва выбрался, и был вынужден повернуть обратно. Возвращаясь, Баранов сжёг все найденные им, к тому времени пустовавшие фанзы, вместе с хранившимися там запасами хлеба.

Хорунжий Бянкин, отправившийся в поход с 4-го сунгачинского поста, 7 июня достиг Лоренцовой, взяв по дороге в разных фанзах 25 пленных, а также оружие, порох и припасы. Некоторые из манз оказывали ему ожесточённое сопротивление. Спустя несколько дней Бянкин получил приказание пройти вдоль Даубихэ в станицу Буссе, истребляя то манзовское имущество, которое не могли использовать русские крестьяне, а затем отпустить казаков на льготу.

Капитан Флоренский, исполнив предписание Тихменёва, благополучно прибыл на Утёсный, откуда, по смене его отряда людьми Маркова, перешёл в Никольскую. Отряды Каблукова, Шелихе и Садовникова, с которым следовал штабс-капитан Пржевальский, соединились под общим начальством последнего в деревне Пинсоу на Сучане. По пути туда Каблуков наблюдал картины полного разорения: все фанзы были сожжены, всюду стадами бродили беспризорные домашние свиньи. Однако раскинувшиеся на обширных пространствах поля, засеянные просом, бобами и другими зерновыми, уцелели. Часть урожая с них позднее собрали солдаты, часть — крестьяне. Переправа через нижнее течение рек, впадающих в Уссурийский залив, стоила обременённому артиллерией отряду Каблукова немалых трудов. Один из солдат при этом даже утонул. У самого устья Цымухэ отряд обнаружил партию манз, открывших огонь сперва по возвращавшимся на своё пепелище крестьянам деревни Шкотовой, а затем и по высланному поручиком дозору. В перестрелке несколько китайцев было убито, некоторые утонули, остальные бежали в горы, бросив на берегу лодки, которые тут же были уничтожены солдатами.

О действиях отрядов Шелихе и Садовникова Пржевальский писал в донесении Тихменёву: «6-го июня вечером присоединился ко мне отряд Садовникова, и я, дав отдохнуть один день, утром 7-го числа выступил из В [ерхне-] Романовой вверх по Дауби и Сучану. Чуть заметная тропинка вилась сначала по открытой, постепенно суживавшейся долине и, пройдя таким образом верст 35, вступила, наконец, в дремучую первобытную тайгу. Густые заросли папоротника и различных кустарников, громадные деревья, теснившиеся сплошною непроницаемою стеною и во многих местах до того заграждавшие дорогу, что надо было делать просеку для вьючных лошадей, наконец, частые переправы через извилистую, хотя и не глубокую, но чрезвычайно быструю Дауби, — всё это сильно затрудняло наше следование. Трудности увеличивались по мере приближения к вершине Сихотэ-Алиня, где, не доходя вёрст трёх до главного перевала, нужно было идти узким каменистым ущельем с крутым подъёмом и почти отвесными боками. На самой вершине перевала я нашёл 8 шалашей, в которых недавно жило человек 50 китайцев; дня за три до нашего прихода эти китайцы ушли на Сучан, и теперь не было здесь ни одного человека.

Спуск с хребта к долине Сучана был несравненно легче, так как тропинка здесь была хорошо протоптана, вероятно, китайцами, возившими продовольствие. 11-го июня вечером я был уже в Пинсау, сделав в течение пяти дней, т.е. со дня выступления из Романовой до прихода на Сучан, 130 вёрст. При том один из этих 5 дней был употреблён на розыски около одной подозрительной фанзы (в верховьях Дауби), которую я велел сжечь. Придя в Пинсау, я нашёл там около 150 человек манзовской милиции как с Сучана, так и с p.p. Пхусун, Та-ухэ, Суду-хэ. Впрочем, это были уже только остатки той милиции, которая разошлась по домам за несколько дней перед моим приходом, и цифра которой простиралась, по уверениям здешнего старшины, до 800 человек. Замечательно, что в этой милиции было 300 человек маньчжур из Хун-Чуна и других частей Маньчжурии, ловивших капусту в море и вышедших на берег с ружьями при известии о хунхузах; с неделю тому назад все эти маньчжуры ушли обратно в море.

Первым моим делом по прибытии в Пинсау было обезоружение китайской милиции, которой я велел разойтись по домам. Отобранные ружья возьму с собой и доставлю в Находку. Трёх предводителей манзовской милиции с p.p. Пхусун, Та-ухэ и Суду-хэ, а равно и старшину в Пинсау я арестовал за то, что они, вопреки приказаний лейтенанта Старицкого, казнили трёх пойманных хунхузов и в том числе одного атамана. Мне кажется, что это они сделали для того, чтобы пленные хунхузы при допросе не показали чего-нибудь предосудительного о сучанских манзах, как то уже сделал один из таких пленных в Находке. ... Сегодня, т.е. 13-го утром, ко мне присоединился отряд Шелихе, который пришёл из Лоренцовой по p.p. Май-хэ и Циму-хэ. На всех этих реках, так недавно густо населённых, отряд наш не встретил ни одной души человеческой, ни одной целой фанзы; всё было разграблено, сожжено и уничтожено хунхузами»91.

Дождавшись отряда Каблукова, Пржевальский 14 июня вышел из Пинсоу с обозом, в числе грузов которого значились 83 изъятых у манзовской милиции ружья, две пушки, около пуда пороха и свинца. 15 июня колонна прибыла в деревню Хуанихеза, стоявшую на правом берегу Сучана, против русских поселений, где штабс-капитан и расположился в ожидании дальнейших указаний.

Тогда же, в середине июня, из Никольской были разосланы пять рекогносцировочных отрядов: четыре силой в 20—35 человек и один в 60 человек с горным орудием. Отряд капитана Молоствова, отправленный в верховья Суйфуна, исполнил поручение и вернулся без происшествий. Отряд сотника Маевского, обследовавший горы, прилегающие к границе между истоками Суйфуна и Эльдагоу, имел незначительную стычку с хунхузами, из которых восемь человек было убито, а остальные бежали, бросив оружие и снаряжение. Подпоручик Тарновский, двигавшийся по системе правых притоков Суйфуна, заблудился в горах. Его люди поневоле довольствовались фунтом сухарей в день, изорвали о камни обувь и возвратились с израненными ногами назад, так и не отыскав выхода к Эльдагоу и никого не встретив.

Отряд штабс-капитана Буяковича шёл к верховьям Мангугая и Амбабиры, с трудом устраивая для своего орудия переправы через многочисленные речки и болота. В конце пути солдаты обнаружили манзовский бивак, охраняемый цепью конных дозоров. Буякович атаковал неприятеля, но его людей задержали искусственные препятствия в виде кольев с натянутыми верёвками. Тем не менее, артиллерийского огня манзы не выдержали и отступили, оставив на месте несколько трупов.

Волонтёр Лаубе получил приказание произвести разведку водораздела рек Мо, Лефу и Майхэ. По дороге туда он сжёг несколько фанз, причём в одной из манзовских деревень была найдена единственная во всём крае женщина-китаянка. Получив известия о близости хунхузов, Лаубе уклонился с маршрута и вышел к посту Камень-Рыболов, где его задержал временно командовавший 3-м батальоном майор В.Д. Мерказин, адъютант генерал-губернатора. Из-за столкновения на личной почве майор подал Корсакову рапорт, обвиняя Лаубе и подчинённых ему людей в грабежах, жестокостях по отношению к мирным манзам и неисполнении приказаний. Эта бумага упала на подготовленную почву: Корсаков всё ещё отказывался верить, что те же манзы, которые старательно демонстрировали российским властям свою покорность, одновременно помогали хунхузам. Не разобравшись, генерал-губернатор приказал отдать Лаубе под суд. Однако тщательное расследование показало вздорность обвинений Мерказина.

Деятельное участие в перевозке и снабжении некоторых отрядов с самого начала кампании приняли суда Сибирской флотилии, и в первую очередь «Алеут». 22 мая на помощь ему вышел из Николаевска пароход «Америка», под командованием капитан-лейтенанта Н.А. Наумова. Будучи несколько раз затёрт льдами в амурском лимане, пароход всё-таки пробился в Татарский пролив и 31 мая зашёл в Находку, своим появлением существенно поддержав авторитет лейтенанта Старицкого. 1 июня Наумов привёл своё судно во Владивосток, а в середине месяца вернулся в Находку с генерал-губернатором на борту. Корсаков осмотрел пост и результатами осмотра остался доволен. По его распоряжению Старицкий передал командование постом поручику Садовникову, железный баркас — лейтенанту К.А. Векману, а сам вошёл в состав комиссии по изучению причин беспорядков и изысканию способов их предупреждения в будущем.

15 июня из Николаевска в залив Святой Ольги, буксируя нагруженное продовольствием коммерческое судно, вышла канонерская лодка «Соболь» под командованием капитан-лейтенанта М.А. Усова. 26-го она высадила на берег залива отряд из 33 солдат, после чего ушла во Владивосток. До середины августа лодка оставалась в южных гаванях, осматривала побережье, перевозила различные грузы, солдат и крестьян. Вслед за ней, 17 июня, из Николаевского порта в Святую Ольгу отправилась шхуна «Восток» под командованием лейтенанта Л.К. Кологераса, через десять дней доставившая на Ольгинский пост ещё 35 солдат, провиант и боеприпасы.

Изрядно потрудились в те горячие дни приамурские речники. Не раз пересёк озеро Ханка пароход «Уссури № 1» под командованием лейтенанта Н.М. Тихменёва, доставлявший в Камень-Рыболов из Хабаровки продовольствие, а из станицы Буссе — горноартиллерийский дивизион. По тому же маршруту, начиная с 10 мая и до первых чисел июля, водил своё судно командир парохода «Сунгача», капитан-лейтенант А.В. Татаринов. Пароход капитан-лейтенанта Ф.Ф. Ушакова «Уссури № 2» начал навигацию 9 мая рейсом из Николаевска в Буссе со штабом войск Южно-Уссурийского края, а продолжил крейсерством вдоль берегов озера Ханка. Ушаков мерным сумел подняться на сотню вёрст вверх по реке Лефу, осмотрев её пустынные, болотистые берега за год до того, как на них побывал Н.М.Пржевальский.

Усиленная деятельность флотилии позволила к концу июня завершить развёртывание всех тех войск, которые оказалось возможным выделить для борьбы с манзами. И если войска эти из-за несовершенства связи попали на военный театр с опозданием, то карательные задачи они сумели решить вполне успешно. За исключением деревень сучанских манз, волей-неволей доказавших свою лояльность российским властям, остальные районы поселения китайцев были в значительной мере разорены.

Одним из последних прошёл от Сучана вдоль морского побережья, через реку Таудеми, пепелище поста Стрелок и устье реки Цымухэ, во Владивосток отряд поручика Каблукова. Отправляя его 20 июня, Пржевальский предписал поручику сжечь все фанзы золотоискателей и арестовать хозяев, если при их обыске будет найден драгоценный металл. Тогда же штабс-капитан отослал владивостокским артиллеристам на пароходе «Америка» горное орудие с зарядными ящиками. Надобность в нём отпала, так как кампания с очевидностью подходила к концу. Сознавая, что организованное сопротивление манз более невозможно, контр-адмирал Фуругельм приказал Пржевальскому вернуть бывшим милиционерам-тазам отобранные у них ружья и освободить из-под ареста старшину Лигуя с помощниками. Наконец, в середине июля, по возвращении всех рекогносцировочных отрядов, войска Южно-Уссурийского края были переведены на мирное положение, а штаб полковника М.П. Тихменёва расформирован. Так окончилась Манзовская война.

БЕСПОКОЙНЫЙ МИР

На дальневосточной земле раздавались едва ли не последние выстрелы, когда центральные газеты опубликовали телеграмму М.С. Корсакова из Сретенска от 10 июня, кратко сообщавшую о стычке на острове Аскольд, сожжении поста Стрелок и деревни Шкотовой, сопровождавшихся «несколькими убийствами». Затем, уже в начале июля, эти сведения были повторены с незначительными дополнениями. Они, надо полагать, не привлекли к себе пристального внимания читателей, для которых кровавые столкновения войск с обитателями тех или иных окраин империи отнюдь не являлись новостью. Ведь прошло всего три года с момента формального усмирения кавказских горцев, время от времени всё же устраивавших партизанские вылазки, а в Средней Азии открытая борьба всё ещё продолжалась. Не далее как 1 мая генерал-лейтенант К.П. фон-Кауфман разбил пожелавшего избавиться от российского присутствия эмира бухарского и занял Самарканд. Из-за государственной границы также тянуло порохом: лишь к концу апреля завершилась английская экспедиция против абиссинского негуса Феодора, и в те же дни началось очередное восстание на острове Кандия (Крит), в Южной Америке бразильцы сражались с парагвайцами, а через океан, в Японии, армия микадо теснила последние отряды приверженцев сёгуна. Немало пищи для разговоров доставили обывателям известия из Белграда, где 30 мая был убит сербский князь Михаил Обренович, и из Мадрида, откуда стали поступать телеграммы о волнениях, вскоре переросших в революцию.

Одна волна событий накатывала за другой, смывая впечатления от предыдущей. Спустя пару недель в Петербурге, пожалуй, лишь несколько десятков министерских чиновников помнили о взбунтовавшихся манзах. По долгу службы разбирая бумаги, присылавшиеся в столицу из Иркутска и Николаевска-на-Амуре, эти чиновники знакомились с выводами и предложениями руководства Приморской области, пытавшегося извлечь уроки из недавнего кризиса. В обязанности делопроизводителей и начальников отделений входила обработка таких материалов и подготовка на их основе кратких сводок, ложившихся затем на стол министра или какой-нибудь комиссии. Учитывая, однако, что в Российской империи тех лет министры подчинялись непосредственно императору, совместные заседания правительства не практиковались, а сколько-нибудь важные вопросы чаще всего выносились на рассмотрение особых совещаний представителей заинтересованных ведомств, далеко не всегда приходивших к какому-либо определённому решению, учитывая, наконец, становившиеся хроническими бюджетные дефициты, судьбу поступавших из провинции проектов можно было предсказать без особого труда. Как правило, после многолетних блужданий по столичным канцеляриям, они либо «оставлялись без последствий», либо принимались к руководству в заметно урезанном и изменённом виде. Последнее предстояло и плодам творчества лиц, участвовавших в подготовке рапортов контр-адмирала И.В. Фуругельма управляющему Морским министерством, генерал-адъютанту Н.К. Краббе, от 25 сентября, и генерал-лейтенанта М.С. Корсакова военному министру, генералу Д.А. Милютину, от 21 ноября.

Оба рапорта указывали на недостаток вооружённых сил в крае и требовали увеличения численности войск и корабельного состава. Корсаков, сверх того, разработал обширную программу, включавшую перевод в Хабаровку всего управления Приморской областью, соединение нового центра телеграфной линией со Сретенском — конечным пунктом сибирского телеграфа, учреждение флотского опорного пункта в одной из южных гаваней, сформирование конного пограничного отряда и осуществление других назревших мер. По его мнению, значение отошедших к России территорий определялось возможностью «утверждения нашего влияния на водах Восточного океана, где сосредоточены главные торговые интересы западных морских держав и где, поэтому, присутствие нашего крейсерского флота может, до известной степени, уравновешивать наши силы на Западе». Подводя итоги своих рассуждений, генерал-губернатор писал: «Амурские владения наши, по отношению к Империи, могут иметь, в силу своего географического положения, весьма важное политическое значение на Востоке между туземными государствами и особенно в среде колоний, принадлежащих западным европейским державам. Достижением этого значения исключительно обусловливается назначение Приамурского края. В этом смысле край должен выработать себе minimum такое экономическое положение, которое бы давало средства для содержания в нём боевого флота и сухопутного войска, в размере, необходимом для достижения наивыгоднейших политических результатов для государства»92.

По пути к намеченной цели, согласно замыслу Корсакова, предстояло энергично заселить край, ликвидировать в нём все «бесполезные» учреждения, предоставить генерал-губернатору право разрешать важнейшие вопросы своей властью, в столице же создать особый Комитет по Амурскому краю. Однако, будучи армейским генералом, Корсаков счёл излишним как устройство на берегах Японского моря полноценного военного порта, так и содержание там самостоятельного флота. Более того, ему показалось вполне разумным упразднить Сибирскую флотилию, с продажей её судов частным предпринимателям. Взамен предлагалось учредить морскую станцию в Новгородской гавани и небольшие мастерские при владивостокском деревянном доке, выстроенном капитан-лейтенантом А.А. Этолиным. Но если ликвидация флотилии допускалась Морским министерством, в связи со значительным сокращением его бюджета в 1867 году, то намерение Корсакова полностью подчинить себе начальника станции, тем самым устранив неудобства, вызываемые двойным подчинением командующего Сибирской флотилией, совершенно не устраивало Главное Адмиралтейство. Понимая, что расхождение во взглядах может похоронить его планы, генерал-губернатор изложил свои соображения во всеподданнейшей записке от 17 декабря, отправив её копию великому князю Константину Николаевичу. Император Александр II, добросовестно прочитывавший все поступавшие к нему бумаги, без долгих размышлений одобрил многие предложения Корсакова и повелел передать записку в Комитет Министров. Последний же, на заседании 7 января 1869 года, постановил отправить её на отзыв в министерства: морское, военное, внутренних дел и финансов.

В соответствии со сложившейся к тому времени практикой, для всесторонней и основательной оценки предлагаемых мер Д.А. Милютиным 24 февраля 1869 года была назначена комиссия под председательством генерал-лейтенанта И.С. Лутковского, с участием представителей других ведомств. На протяжении марта-апреля, собравшись несколько раз, она обосновала большинство одобрительных резолюций императора, тем самым положив начало череде ведомственных преобразований в Приморской области. Административный центр последней был перемещён в Хабаровку, поэтому военным губернатором впредь назначался исключительно сухопутный генерал. В Южно-Уссурийском крае учреждалась должность пограничного комиссара. Однако упразднения Сибирской флотилии не произошло. Напротив, при реформировании, морская часть, согласно высочайших повелений от 16 и 22 февраля 1871 года, была изъята из ведения генерал-губернатора с присвоением её начальнику статуса главного командира портов Восточного океана. Базу флотилии перенесли во Владивосток. Речные суда при этом пришлось передать вновь учреждённому Товариществу амурского пароходства.

Не получилось и «энергичного заселения» края. Если в беспокойном 1868 году Амурская и Приморская области приняли 641 русского и 1415 корейских переселенцев, в 1869-м соответственно 70 и 5000, то в 1870-м всего 80 русских, да и тех одна Амурская. Затем переселение на Дальний Восток приостановилось. Крестьяне предпочитали оседать в Западной Сибири, Средней Азии, на Северном Кавказе. К 1879 году русское земледельческое население Приморской области насчитывало всего 3018 душ обоего пола, тогда как общая численность жителей, включая войска, достигала 73.217 человек93. Если учесть, что казаки, часть которых именно тогда перебралась с берегов Уссури на земли между Турьим Рогом и Суйфуном, вели преимущественно натуральное хозяйство, а крестьяне по ряду причин не могли похвастать высокой производительностью, то становится понятным, почему им, вместе с 5895 корейцами, едва удавалось кормить полтора десятка тысяч солдат, матросов, офицеров и чиновников с членами их семей.

Возможно, такое положение сохранялось бы на протяжении многих лет, однако Кульджинский кризис заставил правительство вспомнить о нуждах Дальнего Востока. Ещё в 1871 году, когда восстание мусульманских народов на западе Китая стало угрожать спокойствию среднеазиатских владений России, император Александр II санкционировал оккупацию Кульджинского (Илийского) края. Но вместе с тем, по рекомендации Министерства иностранных дел, дано было обещание вернуть эти земли прежним хозяевам по усмирении восстания. К 1878 году китайские войска подавили сопротивление мусульман, и Пекин поставил вопрос о возвращении Кульджи. Собственно, судьба её обсуждалась в Петербурге, начиная с 1876 года, однако принять какое-либо конкретное решение мешали расхождения во взглядах представителей военного ведомства и дипломатов.

Командующий войсками Туркестанского военного округа, генерал К.П. фон-Кауфман и военный губернатор Семиреченской области, генерал-лейтенант Г.А. Колпаковский вполне справедливо указывали на большое стратегическое значение горных перевалов, открывавших неприятелю дорогу в Семиреченскую область, и настаивали на сохранении контроля над долиной реки Текес и западной частью Илийского края, а также на 60-миллионной контрибуции. Дипломаты же беспокоились о поддержании мирных отношений с восточным соседом. После длительной борьбы стороны сошлись на компромиссном варианте, сочетавшем территориальные претензии военных с умеренным возмещением оккупационных расходов в размере 5 миллионов рублей. Прибывший для переговоров посол Китая Чун Хоу согласился с такими условиями и 20 сентября (2 октября) 1879 года подписал в Ливадии соответствующий договор94.

Однако цинское правительство, испытывавшее сильное влияние «антииностранных» группировок, отказалось его ратифицировать и стало готовиться к войне с Россией. Петербургу пришлось принять ответные меры. Правда, спустя несколько месяцев стало очевидным, что быстрое усиление войск в Уссурийском крае возможно лишь при значительных расходах. Так, перевозка 8000 человек, необходимых для обеспечения надёжной обороны Владивостока, требовала фрахтования 16 океанских пароходов и вызывала ассигнование 250.000 рублей единовременно, а затем по 890.000 рублей каждый месяц95. С учётом того, что длительность подобной экспедиции не могла быть менее двух месяцев, общий расход возрастал до 2.03 миллионов, тогда как заграничное плавание всех боевых кораблей российского флота в 1880 году стоило казне 2.6 миллиона рублей. К тому же морские перевозки, вполне допустимые при конфликте с Китаем, в случае разрыва с Англией становились невозможными. Переброска значительных подкреплений по грунтовым дорогам через Сибирь была делом весьма долгим и трудным. Наконец, как бы войска ни попали на театр военных действий, их следовало там кормить.

Когда Кульджинский кризис, изрядно поволновавший правительственные круги, миновал, в Петербурге приступили к обсуждению вопроса о спешном заселении Приморского края. Решение задачи подсказал опыт недавней перевозки судами Добровольного флота ссыльно-каторжных из Одессы на Сахалин и солдат из Кронштадта во Владивосток. По воцарении Александра III замысел получил окончательное оформление, и 5 декабря 1881 года император повелел в следующем же году приступить к доставке переселенцев морем за счёт казны. На берегу бухты Золотой Рог были выстроены 13 жилых бараков и два склада для имущества. Однако пример неудачного поселения уссурийских казаков побудил власти отказаться из излишнего администрирования и предоставить выбор мест для поселения самим крестьянам. Поэтому весной 1882 года во Владивосток привезли только ходоков, а первая партия переселенцев отправилась из Одессы на пароходах-«добровольцах» «Россия» и «Петербург» в марте 1883 года96.

Согласно высочайше утверждённому 1 июня 1882 года мнению Государственного Совета во Владивостоке было организовано переселенческое управление, во главе которого встал Ф.Ф. Буссе. Ежегодно за казённый счёт из Одессы отправляли по 250 семей, но с самого начала появились и своекоштные переселенцы. Спустя два года выяснилось, что, затрачивая по 1200 рублей на перевозку одной семьи, государство не достигает цели: пользовавшиеся казённым пособием крестьяне в большинстве случаев оказывались недостаточно хозяйственными, да и слишком малообеспеченными. Поэтому, начиная с 1886 года, Добровольный флот стал принимать только тех, кто мог оплатить дорогу из своего кармана. С 1883 до 1897 года в Южно-Уссурийский край с казённой помощью въехало 754 семьи (4688 душ), а самостоятельно — 3552 (24.405 душ). Обратно вернулось только 72 семьи97.

Вместе с тем, переселенцы — в подавляющем большинстве выходцы из Черниговской и Полтавской губерний — предпочитали селиться на чернозёмной приханкайской равнине. Для освоения же лесных пространств больше подходили уроженцы средней полосы России, но они не являлись собственниками земли, которая находилась в общинном владении, а продажа одних усадеб не давала средств, достаточных для переезда и первичного обзаведения. Поэтому местные власти в первые годы поощряли приток корейцев, так что Посьетский участок в итоге оказался заселённым в основном ими. Позднее областным начальством не раз предпринимались попытки ограничить корейскую иммиграцию или направить её в глубинные районы края, однако при каждой смене лиц на посту Приморского губернатора всё возвращалось на круги своя.

Отсутствие среди малороссов и корейцев ремесленников, особенно строительных специальностей, потребовавшихся в значительном количестве для замещения солдат-линейцев, подвигло военное ведомство на попытку выписать русских мастеровых в Иркутск из Нижнего-Новгорода и на Амур из Кяхты. Но попытка эта показала чрезмерную дороговизну такого найма, ежедневно обходившегося в 3—5 рублей на человека. Крайне ограниченный бюджет заставил военных инженеров в 1875 году прибегнуть к труду китайских рабочих, первая партия которых, набранная в провинциях Шаньдун и Чжили, отправилась на строительство казарм в Хабаровке. По свидетельству начальника инженеров Приамурского военного округа, полковника П.Ф. Унтербергера: «Не будь этой силы, не могло быть и речи о том, чтобы в промежуток времени в 1877 по 1883 год за те же средства было возведено то число инженерных построек, преимущественно в Приморской области, которое было произведено в действительности»98.

Вскоре после разгрома, устроенного в 1868 году российскими войсками, вернулись в Уссурийский край и китайские земледельцы. Правда, начиная с 1883 года, их вновь стали вытеснять. Так, наделы для первой же партии переселенцев, прибывшей во Владивосток 13—20 апреля, включали и бывшие манзовские поля в долине реки Майхэ. Но спустя некоторое время начался, по сути дела, обратный процесс. На его причины неоднократно указывали разные авторы, писавшие о непривычном русским крестьянам климате, частых наводнениях, плохих семенах, недостатке тяглового скота. Однако раздавались и другие голоса.

По словам А.А. Кауфмана: «Мало-мальски значительный уклон, связная, глинистая почва, подмесь к почве камня, сколько-нибудь густая лесная поросль, — все эти условия делают землю в глазах русского переселенца негодною для разработки. А китаец или кореец пашет всё: и «горы», и «камень», и «глину», по терминологии русских поселенцев, и не смущается расчисткой самого густого леса. Вдавшийся клином в корейские владения Посьетский участок, благодаря постоянным дождям и туманам, а также гористому рельефу, признаётся окончательно негодным для русской колонизации, а между тем в этом участке живёт до 15 тысяч корейцев, и земледелие у них в цветущем состоянии. Под самым Хабаровском находится несколько русских деревень, население которых живёт исключительно вырубкой леса и не принималось за хозяйство, находя, что отведённая им земля непригодна для хлебопашества. Рядом с ними осели корейцы и снабжают весь Хабаровск продуктами молочного хозяйства и огородничества»99. Большой знаток Уссурийского края В.К. Арсеньев, основываясь на многолетних наблюдениях, сетовал: «В настоящее время казаки и почти все крестьяне сами не обрабатывают земли, а отдают её в аренду китайцам, на правах половинщиков. Обыкновенно сам хозяин-русский отправляется на заработки куда-нибудь на сторону, предоставляя китайцу распоряжаться землёй, как ему угодно, по своему усмотрению. Желтолицый арендатор тотчас же строит фанзы, выписывает из Китая своих родственников, приглашает помощников, нанимает рабочих и начинает хозяйничать. Глядя на такую заимку, так и кажется, будто кусочек Китая вместе с постройками, огородами и людьми взят откуда-нибудь из-под Чифу и целиком перенесён на русскую территорию. Изложенное было бы не так страшно, если бы хозяином положения оставался бы русский, а китаец был бы у него простым работником. Но наблюдения показывают иное: китаец — хозяин на земле, а русский — владеет ею только номинально. Всё это становится понятным, если принять во внимание резкие контрасты между манзами и переселенцами. Солидарность и взаимная поддержка друг друга, трезвость, приспособляемость к окружающей обстановке, расчет только на свои силы среди китайцев и вечные ссоры, пьянство и ни на чём не основанное право на пособие со стороны казны среди русских, у которых почему-то сложилось убеждение, что казна должна содержать их всё время, пока они живут на Дальнем Востоке»100.

А.А. Панов поясняет, что среди арендаторов земли в начале XX века было 17,4 % русских, 54,9 % корейцев и 27,7 % китайцев. Способствовало же созданию такого положения то обстоятельство, что русские, платившие поземельный налог в размере 2,5 рублей за десятину, сдавали участки корейцам по таксе 5,63 рубля, но чаще брали продуктами, стоимость которых при переводе на деньги составляла 13,33 рубля с десятины для китайцев и 17,69 рубля для корейцев. Он прибавляет, что «знаменитые молоканские хозяйства, засевающие по 100 и более десятин, были бы немыслимы без дешёвых рук зазейских маньчжур и пришлых китайцев»101.

Конечно, русские крестьяне постепенно нащупывали пути к сколько-нибудь рентабельному земледелию. Они отказывались от вывезенных из европейских губерний сортов хлеба и закупали семенное зерно в Маньчжурии, заимствовали у китайцев культуру сои, стали унавоживать и полоть поля. Но конкурировать с манзами им всё-таки не удавалось. Особенно неблагоприятно сказывалась на состоянии русского хозяйства конкуренция маньчжурских производителей, продукция которых существенно понижала рыночные цены. Доходило до того, что армейское интендантство вдвое переплачивало крестьянам и, стараясь поддержать, принимало у них влажную муку и засорённое зерно. Высокие издержки на содержание расквартированных в крае войск, равно как необходимость заботиться об укреплении западной границы государства, затраты на войну с Турцией в 1877— 1878 годах, Ахалтекинскую экспедицию 1881 года, приведение войск и флота в боевую готовность во время Афганского кризиса 1885 года и другие расходы препятствовали серьёзному усилению Приамурского военного округа и Сибирской флотилии.

После ряда переформирований к 1880 году общая численность войск округа составила 11.550 человек при 32 орудиях. Тогда же под влиянием Кульджинского кризиса по высочайшему повелению от 24 апреля четыре линейных батальона были преобразованы в стрелковые и составили 1-ю Восточно-Сибирскую бригаду. В Хабаровке и Благовещенске началось формирование двух новых линейных батальонов, а в европейской России — сапёрной и крепостной артиллерийской рот. Во Владивостоке создавалось крепостное артиллерийское управление, его береговые батареи получили на вооружение 11-дюймовые орудия. Но, несмотря на некоторое пополнение, войска всё же оставались слишком слабыми, чтобы правительство могло решиться на разрыв с Пекином. Прибывший для дальнейших переговоров китайский посланник в Лондоне «маркиз» Цзен Цзицзе проявил упорство и при поддержке англичан сумел одержать дипломатическую победу, вынудив правительство России 12 февраля 1881 года подписать в Санкт-Петербурге договор, по условиям которого Дайцинской империи возвращалась практически вся территория Илийского края.

Такой исход более чем годичного противостояния, конечно, не мог не повысить самооценку китайцев. И если цинские чиновники, впервые самовольно проникшие на земли Уссурийского края в 1872 году, поначалу совершали только ознакомительные поездки, то в 1877 году они уже осмелились наложить запрет на торговлю китайцев во Владивостоке, а весной 1882 года стали распускать слухи, что край лишь временно уступлен России. Манзы, вооружённые не без помощи владивостокского купца Кайзера, ещё в 1880 году доставившего на своём судне из Сан-Франциско в окрестности Посьета большую партию магазинных винтовок, проданных затем хунхузам, готовы были вновь выступить против русских. На Сучане под руководством Лигуя формировался крупный отряд, для уничтожения которого пришлось направить роту пехоты и полторы сотни казаков при двух горных орудиях102. В 1882 году китайские пограничные власти, воспользовавшись ошибкой начальника Новгородской постовой команды полковника Савёлова, поселившего очередную партию выходцев из Кореи на китайской территории, потребовали пересмотра и исправления всей границы. Между Петербургом и Пекином завязалась дипломатическая переписка. Одновременно обе стороны приступили к усилению войск в сопредельных районах. Но Россия и на этот раз уступила давлению соседа. Образованная в следующем году разграничительная комиссия, сверившись с картами, которыми 16 июня 1861 года обменялись на реке Беленхэ контр-адмирал П.В. Козакевич и Чэн Ци, признала права Китая на земельный участок, занятый деревней Савёловкой.

Видимо, именно этот шаг, воспринятый рядовыми китайцами как признак слабости России, и спровоцировал описанную А.Я. Максимовым попытку манзы Ли Чжуя (или Лигуя) утвердиться в низовьях Сучана. Перейдя границу во главе сотни хунхузов, он летом 1883 года обосновался вблизи от деревень Владимировка и Александровка, выстроил укрепление и стал грабить окрестное население, включая русских. На ликвидацию банды была послана казачья сотня, однако её командир, столкнувшись с дерзким и самоуверенным поведением Ли Чжуя, растерялся, и, побоявшись арестовать главаря, позволил ему безнаказанно скрыться со всей шайкой. Робость и пассивность местной российской администрации доходила до того, что в октябре 1883 года даубихинский старшина послал начальника телеграфной станции к нойону Виколо с приглашением прибыть в Лазареве для решения важного судебного вопроса. Тот же начальник, отчаявшись справиться с манзой-работником, портившим его имущество, обратился за помощью к старшине, хотя китайское самоуправление формально было уже ликвидировано103. И старшина наказал виновника, возместив телеграфисту стоимость испорченных вещей! Однако бороться с неприязнью китайского населения к русским манзовские власти отнюдь не стремились, и она время от времени пробивала тонкую скорлупу показной терпимости.

В сентябре 1884 года, когда телеграфное ведомство проводило линию по землям зазейских маньчжур, жители деревни Дончифа, напали на руководившего строительством чиновника Полько, избили его вместе с рабочими, а поставленные ими столбы выкопали. Оправившись от побоев, Полько сообщил о случившемся в Благовещенск наказному атаману Амурского казачьего войска генерал-майору П.С. Лазареву. Лазарев спешно отправил на усмирение подхорунжего Кичакова с несколькими казаками. Однако толпа маньчжур, возглавляемая неизвестно как попавшим на российскую территорию айгунским нойоном, побила и казаков. Лишь подоспевшая сотня под командованием войскового старшины Белопольского заставила бунтовщиков отступить. Потеряв троих человек ранеными, казаки взяли штурмом фанзу, во дворе которой укрылись вооружённые вилами, косами и серпами маньчжуры. В результате бунт был подавлен. Для присмотра же за совершенно автономным до той поры населением были учреждены два поста, впрочем, мало изменивших существовавшее положение104.

События 1882—1883 годов подтолкнули Петербург к дальнейшему усилению войск Приамурского округа. Вопрос этот рассматривался особым совещанием под председательством графа Э.Т. Баранова и был решён положительно. В соответствии с высочайшим приказом от 30 октября 1883 года началось формирование трёх дополнительных Восточно-сибирских стрелковых батальонов. Из Николаевска в Новокиевское передислоцировали 4-й линейный батальон, преобразованный в 6-й стрелковый. Новые батальоны составили 2-ю Восточно-сибирскую стрелковую бригаду со штабом в Новокиевском. Забайкальское и Амурское казачьи войска откомандировали в Южно-Уссурийский край по одной конной сотне. Восточно-сибирская артиллерийская бригада пополнилась четвёртой горной батареей. 14 июня 1884 года Приамурский край был выделен в самостоятельное генерал-губернаторство, включавшее Амурскую, Приморскую и Забайкальскую области. Последнюю присоединили к Приамурскому округу, чтобы в случае войны вся территория на рубежах Монголии и Маньчжурии составила один театр.

Перечисленные меры положительно сказались весной 1885 года, когда расхождение во взглядах на расположение северной границы Афганистана вызвало кризис в отношениях между Петербургом и Лондоном. Не прошло и месяца со дня Кушкинского боя 18 (30) марта, как 1-я Восточносибирская стрелковая бригада была поставлена на оборонительные рубежи под Владивостоком, а 2-я — вокруг залива Посьет. Кризис заставил правительство обратить особое внимание на безопасность Владивостока как единственного сколько-нибудь оборудованного российского военного порта на Тихом океане. Из европейской России туда был перевезён морем 5-й линейный, а из Семипалатинска через Читу передвинут к 1888 году 2-й Западно-сибирский линейный батальоны.

Вопросом разграничения с Китаем в 1886 году занялась новая делимитационная комиссия во главе с военным губернатором Приморской области генерал-майором И.Г. Барановым. Действуя в согласии с руководимой У Даженом китайской комиссией, она восстановила пограничную линию, установленную предшествовавшими трактатами. Вместе с тем, Савёловское недоразумение подтолкнуло Пекин к дальнейшему наращиванию сил в Маньчжурии, и к концу 1880-х годов там насчитывалось до 175.000 человек регулярной армии, восьмизнамённых войск и запаса против 23.800 в составе Приамурского округа105. Соотношение явно неблагоприятное, даже с учётом низкого уровня боевой подготовки китайских солдат и офицеров. Поэтому и в дальнейшем Россия продолжала развивать свои вооружённые силы на Дальнем Востоке, ориентируясь на возможное столкновение с китайской армией и английским флотом. Конец этому соревнованию положила осенью 1894 года Япония, разгромившая Китай, а вскоре превратившаяся в решительного и опасного врага России.

Однако практически полного исчезновения угрозы со стороны китайского государства большая часть сельского населения Уссурийского края вовсе не заметила. Крестьяне, как и прежде, жили в атмосфере постоянного ожидания бандитских налётов. И ожидание это нередко оправдывалось. Так, ночью 6 сентября 1894 года хунхузы напали на железнодорожную станцию Муравьёв-Амурский и разграбили магазин фирмы «Кунст и Альберс», а в июле 1896-го шайка из 120 человек появилась на реке Уссури и захватила в плен нескольких казаков станицы Покровской. Поднялась тревога. Из Хабаровска, как в 1893 году стал называться административный центр генерал-губернаторства, был послан пароход с командой от 10-го Восточно-сибирского линейного батальона, под начальством поручика В.Т. Михайлова. Влившись в отряд подъесаула А.Г. Савицкого, солдаты очистили от бандитов левый берег реки, напротив станицы Венюковой. Позднее, во взаимодействии с войсками китайского генерала Чжао Мяна, российские подразделения обыскивали Амурскую протоку, Уссури, Нор, и к началу сентября частично перебили, арестовали, а частично разогнали хунхузов106. Бандитскими нападениями отмечены 1900 и 1904—1905 годы. Но и с окончанием боевых действий хунхузы не оставляли крестьян в покое. В.К. Арсеньев указывает, что в 1906 году «большая их шайка, человек в 80, оперировала в окрестностях залива Св. Ольги; в 1907 году другая такая же шайка действовала в истоках реки Фудзина и в области Засучанья; в 1908 году хунхузы напали на село Шкотово, а в 1909 году подверглось обстреливанию село Владимиро-Александровское на Сучане»107. Борьба с манзами продолжалась.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Уссурийский край недаром стал ареной длительной борьбы между выходцами из Китая и русскими переселенцами. Почти девственная природа его предоставляла широкое поле для деятельности и земледельцу, и промысловику. Золото, женьшень, панты, пушнина, морская капуста, рыба привлекали тысячи и тысячи китайцев, устремлявшихся за сотни километров от родных мест. Опередив русских на считанные десятилетия, они успели несколько обжить эти новые для них земли, продвинувшись на север до реки Сучан и залива Святой Ольги. Понемногу налаживались хозяйственные связи Северной Маньчжурии с побережьем Японского моря. И если в середине XIX века такие связи не могли иметь существенного значения, то в дальнейшем, по мере заселения Хэйлунцзянской и Мукденской провинций, положение неизбежно должно было измениться. Присоединение края к России грозило не только разрывом установившихся связей, но и серьезными затруднениями в торговле Северной Маньчжурии, которая утрачивала наиболее короткий и удобный путь к морскому побережью, а вместе с ним и возможность дешевых морских перевозок. Наконец, постепенное усиление во всех отношениях чуждой им власти вызывало у поселившихся в крае китайцев вполне обоснованные опасения за свободу прежнего существования. Сближению же их с русскими препятствовали существенные культурные различия, мешавшие примириться друг с другом.

Не искали взаимопонимания и российские власти, заботившиеся преимущественно об усилении своего военно-политического влияния на Дальнем Востоке и рассматривавшие Уссурийский край в качестве базы для сухопутных и морских сил, способных отвлечь наиболее, по их мнению, вероятного противника — Англию от европейского театра, а также в максимально возможной степени повредить её торговле. Поэтому они готовы были поощрять любой приток рабочих рук в хозяйство края, конечно, приветствуя случаи, когда трудовое население демонстрировало свою способность к обрусению и стремление к оседлости. Такими качествами, по мнению некоторых чиновников, обладали корейцы. Китайцы напротив, упорно сохраняли замкнутость, отказываясь подчиняться российской администрации, и появлялись в крае только временно — ради заработков.

Будучи уроженцами страны с древней и своеобразной культурой, и что, пожалуй, важнее — местными жителями, вполне освоившимися с особенностями региона, китайские выходцы испытывали чувство превосходства над русскими, многие годы, и даже десятилетия, без особого успеха приспосабливавшимися к Приморью. Им практически нечему было учиться у русских, отчего внезапно возникшая со стороны последних конкуренция, а тем более претензии на господство, воспринимались китайцами особенно болезненно.

Глухое раздражение от самого вида чужаков, не говоря уже об их покушениях на земли и промысловые угодья, накапливалось в течение нескольких лет и готово было прорваться наружу. Два обстоятельства ускорили выступление: открытие богатых золотых россыпей на острове Аскольд и появление в Северной Маньчжурии, вследствие тайпинского восстания, большого числа хунхузов. Хунхузам легче было решиться на вооруженное сопротивление российским властям, а жажда скорого обогащения укрепляла эту решимость. С другой стороны, русские, без труда наводившие порядок на Аскольде и Сучане осенью 1867 года, совершенно не владели ситуацией. Они не были в состоянии обеспечить ни надежной охраны границы и самих приисков, ни осведомления о намерениях китайцев. Чрезмерная самоуверенность — следствие невежества — подвела обе стороны. Слабость русского десанта спровоцировала нападение золотоискателей, значительную часть которых составляли хунхузы, за первым же кровопролитием неизбежно последовало ещё и ещё одно. Иначе и не могло быть, учитывая малую численность, низкий уровень подготовки постовых команд и особое, вовсе не ориентированное на борьбу с китайским населением, расположение российских гарнизонов. Однако в итоге верх взяли организованность и лучшее вооружение регулярных войск.

Манзовская война 1868 года, как и почти все последующие столкновения, отличалась активными действиями китайцев и более или менее заметным запаздыванием ответной реакции русских. Практически полное отсутствие сведений о планах противника, неполадки на линиях связи, плохие, на грани бездорожья, пути сообщения, недостаточное снабжение переходили из года в год, характеризуя положение российских войск на Дальнем Востоке и впоследствии. Нельзя не обратить внимания и на такой недостаток, как неудачный подбор начальников, пожалуй, слишком часто проявлявших нерешительность или слабые познания в военном деле. Многое тут, разумеется, зависело от скудного финансирования. Государство, в те годы тщетно пытавшееся избавиться от бюджетного дефицита, экономило на всех статьях, включая военные. Урезались ассигнования на формирование и содержание новых частей, на их боевую подготовку, привлечение лучших офицеров. В то же время разными ведомствами и отдельными официальными лицами допускалось нерациональное расходование средств, а то и попросту казнокрадство.

Показательны хронические проблемы с продовольствованием расквартированного в Уссурийском крае воинского контингента. Поначалу, учитывая инертность и слабость отечественного предпринимательства, в этом немаловажном деле надеяться приходилось только на казну. Казна же, наполнявшаяся в зависимости от переменных успехов торговли хлебом и сырьём, с трудом находила деньги для снабжения немногочисленных частей Приамурского военного округа и Сибирской флотилии, в значительной мере осуществлявшегося морем из европейских губерний, а тем самым дорогостоящего. Круг замыкался.

Подобный круг возникал и при попытках развить местные средства. Темпы заселения Приморья русским крестьянством оставались низкими. Опыт казённого переселения не дал положительных результатов. На свой счёт могли переселяться только достаточно обеспеченные семьи, главным образом малорусские, но их было не так много, да и осваивали они незначительную часть территории края. В итоге местными средствами покрывалась лишь часть потребностей военного и морского ведомств, и рост первых едва успевал за ростом последних. Более того, недостаток русских рабочих рук заставлял прибегать к труду китайцев, поэтому численность тех и других увеличивалась параллельно. К 1910 году русских в Уссурийском крае насчитывалось 523.840 человек, корейцев 55.000, постоянно живущих китайцев 61.429, а вот численности разного рода промысловиков и отходников никто в точности не определял. По приблизительным же оценкам их было несколько сот тысяч. Для сравнения, население Мукденской и Хэйлунцзянской провинций Китая ещё в середине 80-х годов XIX века превысило 4,6 миллиона. Огромная человеческая масса вскоре должна была переполнить Северную Маньчжурию и хлынуть в российские пределы110. Правда, вплоть до начала Первой мировой войны Россия осваивала свои дальневосточные владения нараставшими, хотя, быть может, и недостаточными темпами. В дальнейшем же процесс этот испытывал значительные колебания, что создавало всё новые трения между русскими и китайцами. Ныне отношения двух народов, при всей их сложности, особого беспокойства не вызывают. Однако очевидный кризис, из которого около двух десятилетий не может выйти Россия, в сравнении с успехами Китайской народной республики наводит на мысль, что последнее слово в споре о Приморье ещё не сказано.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Пржевальский Н.М. Путешествие в Уссурийском крае, 1867—1869 г. СПб, 1870. С. 91.

2 Старицкий К.С. Гидрографическая командировка и Восточный океан, и 1865—1871 годах. // Морской Сборник. 1873. №1. Неоф. отд. С. 23-27.

3 Крестовский В.В. Посьет, Суйфун и Ольга. Очерки Южно-Уссурийского края. // Русский Вестник. 1882. Т.163. С. 95-97; Максимов А.Я. Уссурийский край. Очерки и заметки. // Русский Вестник. 1888. Т. 197, С. 272, Т. 199, С. 32-34.

4 Рагоза А.Ф. Краткий очерк занятия Амурского края и развития боевых сил Приамурского военного округа. Хабаровка, 1891. С. 119—125.

5 Тихменев Н.М. Манзовская война. (Первое вооруженное столкновение русских с китайцами в Южно-Уссурийском крае в 1868 году). // Военный Сборник. 1908. № 2—7; Матвеев Н.П. Краткий исторический очерк г.Владивостока. 1860— 1910 гг. Владивосток, 1910. С. 30; Иванов Р. Краткая история Амурского казачьего войска. Благовещенск, 1912. С. 138.

6 Георгиевский А.П. Русские на Дальнем Востоке. Заселение Дальнего Востока. Говоры. Творчество. Вып.1. Владивосток, 1926; Нарочницкий А.Л. Колониальная политика капиталистических держав на Дальнем Востоке. 1860—1895. М., 1956; Кабузан В.М. Как заселялся Дальний Восток. Хабаровск, 1976; Алексеев А.И. Освоение русскими людьми Дальнего Востока и Русской Америки. М., 1982; Макарова Р.В. Внешняя политика России на Дальнем Востоке (вторая половина XVIII в — 70-е годы XIX в). М., 1982; Горюшкин Л.М. Переселенческое движение и народонаселение Сибири во второй половине XIX — начале XX веков. Новосибирск, 1990; Александровская Л.В. Опыт первого морского переселения в Южно-Уссурийский край в 60-х годах XIX века. Владивосток, 1990; Международные отношения на Дальнем Востоке. Кн.1. М., 1973; История Дальнего Востока СССР в эпоху феодализма и капитализма. М., 1991; Очерки истории Дальнего Востока России. Хабаровск, 1994.