Желю Желев
Фашизм
Тоталитарное государство
Посвящаю Радою Ралину
ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ
«ФАШИЗМ», ИЛИ ПОЛИТИЧЕСКАЯ БИОГРАФИЯ ОДНОЙ КНИГИ
Я не фаталист и не люблю преувеличивать, но все же мне кажется, что этой книге не повезло. Ее судьба могла бы быть куда лучше. Написана она была в 1967-м. Вышла в свет в 1982 году.
За эти 15 лет она побывала почти во всех софийских издательствах. И всегда — отказ: то перегруженность планов, причем на многие годы вперед, то пресловутая нехватка бумаги. И только военные были откровенны, они прямо назвали действительные причины. Помню, когда я пришел в Воениздат, чтобы узнать, что с книгой, собрались все редакторы — посмотреть на меня. Смотрят на меня и смеются. Смеются вполне доброжелательно. Спрашиваю:
— Пойдет она у вас?
— Нет, ни за что не пойдет...
— Почему? Не нравится?
— Как раз наоборот, очень нравится...
— Так в чем же дело?
— Чересчур хороша, чтобы выйти у нас. В Болгарии такая книга света не увидит...
Единственным утешением для меня стало то, что рукопись распространялась в «самиздате» и читалась не только в столице, но и в провинции.
Широкое и быстрое распространение рукописи — заслуга Радоя Ралина, который был и первым ее читателем. Па протяжении многих лет он лично распространял текст среди интеллектуалов и политиков, отдавал его людям, которые, как он считал, должны были обязательно прочитать эту книгу.
Ему я обязан и быстрой легализацией моей книги. Поэтому (и не только поэтому, разумеется) я посвятил ему это исследование, хотя по конъюнктурным издательским соображениям посвящение не было напечатано на титульном листе первого издания.
В 1968 году были начаты переговоры с издательством «Свобода» чехословацкой компартии. В конце июля я поехал в Прагу и договорился о переводе и о других деталях. То была неописуемая атмосфера «пражской весны», радостная и тревожная, атмосфера «двух тысяч слов...».
Двадцать дней спустя в Чехословакию вторглись войска Варшавского Договора, и все рухнуло. В 1982 году книга была выпущена в Болгарии тиражом 10 тысяч экземпляров издательством «Народна младеж». Через три недели после того как книга поступила в магазины, она была запрещена, изъята из библиотек. Но изъята была третья, последняя часть тиража, таким образом у читателей осталось по меньшей мере 6 тысяч экземпляров — их милиция уже не в состоянии была конфисковать...
Незадолго до того как книгу запретили, ко мне пришли книгораспространители и попросили моего согласия на дополнительный 30-тысячный тираж. Разумеется, я дал им согласие, но когда они обратились в отдел печати ЦК БКП за дополнительным лимитом на бумагу, страсти вокруг книги уже разгорелись, и их с позором выгнали.
В июне 1982 года в Софии проходила международная книжная выставка. Издатели из Венгрии, Чехословакии и Польши намеревались подписать договор на публикацию «Фашизма». Однако наша бдительная идеологическая полиция не пожелала даже вести переговоры па эту тему, заявив, что такой книги нет в природе. Естественно, на выставочных стендах зала «Фестивальный» ее и впрямь не было...
В 1986 году во время II Конгресса по болгаристике большая группа китайских переводчиков встретилась с Радоем Ралиным и попросила у него какую-нибудь новинку для перевода. С присущей ему щедростью и бескорыстием, характерными только для подлинного большого таланта, Радой сказал: «Поскольку самое лучшее, что я могу предложить вам, это — «Фашизм», дарю вам эту книгу, написанную моим другом, и рекомендую ее для перевода на китайский». Члены многочисленной китайской группы поделили текст, за месяц книга была переведена. Ее предложили для издания Академии западной философской и социологической литературы в Пекине. Я умышленно не упоминаю здесь имя китайского болгариста, который поддерживал связь с нами и уведомлял о ходе работы. Последнее, что мы узнали, прежде чем эта связь прервалась: получены четыре положительные рецензии, в них высоко оценивалось качество текста. Нам сообщили также, что книга уже сброшюрована, оставалось только отпечатать обложку. К несчастью, именно тогда началась очередная большая кампания против интеллигенции — многие либерально настроенные китайские интеллектуалы потеряли свои посты и ушли с политической сцены.
Директор Академии западной литературы, очевидно, оказался среди них, ибо его тоже освободили от работы. Этот факт предопределил судьбу китайского издания.
После 1982 года ко мне приезжали и немало русских, просили книгу. Некоторым очень хотелось перевести ее и издать, у других цель была скромнее — пустить ее в свой «самиздат». Жестокие ограничения в издательских соглашениях, которыми опутаны «братские страны», исключали и исключают возможность официальной публикации в Советском Союзе. Но книга, по всей вероятности, прошла русский «самиздат». Ведь многие советские граждане знают о ней, а кое-кто и читал ее.
Приходили ко мне и поляки, они хотели опубликовать отдельные главы в журналах или в других периодических изданиях...
Последними, в июне нынешнего года, попросили у меня экземпляр руководители Украинского народного фронта, собиравшиеся перевести книгу на украинский язык и напечатать. Не знаю, что из этого вышло.
Вообще, судьба «Фашизма» начинает напоминать мне участь той девицы, которая всем нравилась, да все что-нибудь приключалось, и она никак не могла выйти замуж. Остается надеяться, что это не из-за того, что девица утрачивала свою прелесть и свежесть... В действительности же, я, как автор, был бы рад, если бы содержание моей книги оказалось политически устаревшим, перечеркнутым временем. Это означало бы: с нашей планеты исчез последний тоталитарный режим.
Но пока тоталитаризм существует, эта книга не потеряет своей актуальности, ибо она представляет собой попытку добросовестно, на документальной основе восстановить — косточка за косточкой, как в палеонтологии — политический скелет тоталитарного мамонта. Тем, кто решил всерьез бороться с тоталитаризмом, нужно знание, и, прежде всего, знание его анатомии и физиологии, без чего рассчитывать на успех нельзя.
Лично я не могу ничем иным объяснить себе тот факт, что даже теперь, в пору горбачевской перестройки, когда советская пресса дает огромное количество важной для всех нас политической информации, интерес к моей книге не исчезает. Ее ищут, перепродают по высоким, подчас баснословным ценам — порядка нескольких месячных заработков. Два года тому назад мне срочно понадобилось два экземпляра для отправки за границу, и торговцы предложили мне их, как автору, со скидкой — по 120 левов.
Главное, что привлекало внимание публики до перестройки, — полное совпадение двух вариантов тоталитарного режима — фашистского и нашего, коммунистического. Хотя специально в книге нигде не проводится аналогии, читатель сам на основании документального материала и того, как этот материал скомпонован, открывает для себя ужасающую истину: между нацистской и коммунистической политическими системами не только нет существенной разницы, но если какая-то разница и есть, то она не в пользу коммунизма.
В наши дни, когда средства массовой информации открыто говорят об этой аналогии и подкрепляют свои утверждения фактическим материалом, моя книга, очевидно, продолжает привлекать к себе внимание прежде всего прогнозами о гибели тоталитарных режимов. Схема, согласно которой крушение фашистских тоталитарных режимов возводится в закономерность (тоталитарная система — военная диктатура — демократия с многопартийной системой), рождает вопрос: действительна ли она и для наших режимов или же гибель режима осуществится каким-то иным путем. Ибо если Польша почти во всем подтвердила правильность схемы, то горбачевская перестройка, с ее замыслом и осуществлением, представляет собой попытку ее корректировки.
Перестройка является альтернативой военной диктатуре. Она взвалила на себя то, что должна была сделать военная диктатура, но взялась сделать это мирным путем, культурно, бескровно, демократично, т.е. осуществить цивилизованный переход от тоталитаризма к демократии.
Нужно сказать, что такая альтернатива не лишена оснований. Сам факт, что у нас на глазах Венгрия ее осуществляет, а Балтийские республики успешно продвигаются к ней, — подтверждение сказанному. Однако не везде происходит именно так, поскольку все это вообще не так легко и просто.
Большое значение имеют политическая культура народа, его моральные принципы, а также культурно-исторические традиции. И чем выше политическая культура, тем больше у конкретного народа шансов успешно скорректировать схему, заменив военную диктатуру перестройкой. Возможны и разнообразные сочетания двух путей. Не исключен и такой вариант: страна, твердо шагающая по пути перестройки, способна из-за недостаточно высокой политической культуры или из-за неблагоприятного сочетания элементов, формирующих политическую конъюнктуру, скатиться на путь военной диктатуры, она может просто не выдержать внутреннего напряжения перестройки.
Боюсь, что для Советского Союза в целом подобное не исключено. К обстоятельствам, способствующим такому развитию процесса, я отношу многонациональный характер государства, разность в культурном уровне наций, огромную номенклатуру, все еще бытующие имперские привычки, традиции, отношения и т.п., колоссальную военную машину, которая в критический момент вряд ли устоит перед искушением перехватить власть у беспомощных гражданских лиц.
Но военной диктатуре, как ни пыталась бы она сохранить старые тоталитарные структуры, спасти их (это происходит в Польше), не дано отменить переход от тоталитаризма к демократии. Наоборот, она ускорит его. Радикализируя противоречия, она ускоряет развязку. Трагично, что в таком случае это достигается кровью, ценой жизни многих людей.
Иными словами, на путях ли перестройки, с помощью ли военной диктатуры, в любом случае наша коммунистическая система обязательно распадется и пойдет единственной дорогой — от тоталитаризма к демократии с многопартийной системой. Это — общее, закономерное, необратимое. Остальное — детали.
Но жизнь — а она всегда богаче любых схем и поэтому не любит, когда ее в них втискивают, наверное, поразит нас новыми, куда более причудливыми и невероятными сочетаниями элементов политической действительности, о коих мы сегодня и не догадываемся. Кто из нас, скажем, предполагал — хотя это так просто и понятно, — что демонтаж нашего коммунистического варианта тоталитарной системы на каком-то этапе приведет его к деградации до уровня фашизма, причем в его более несовершенном и незаконченном тоталитарном виде, и что в этом смысле фашизм будет для нас огромным шагом вперед на пути к демократии! Это, безусловно, шокирует, звучит парадоксально, а для менее развитого или для девственного политического сознания, наверное, и обидно, но одно дело — политические иллюзии, эмоции и предрассудки, а другое — политические реалии и железные законы, которым они подчиняются.
Сегодня именно такие предубеждения и идеологические предрассудки мешают многим понять смысл и значение процессов, происходящих в таких странах, как Болгария, Чехословакия, ГДР, Китай, отчасти и в Советском Союзе. Вы можете услышать, как, жалуясь на режим, у нас говорят: «Страшно! Фашизм!»
Этим дают понять, что положение хуже, чем раньше, что страна стала еще более недемократичной. В ответ на возражения вам укажут на постоянно расширяющиеся репрессивные меры. Однако рассуждающие так забывают, что еще быстрее ширится легальное демократическое движение в стране, что уже существует дюжина независимых групп и движений, что пробуждается гражданское общество и т.п. — все это прежде было бы немыслимо.
Поэтому корректнее будет, если мы скажем: да, верно, сегодня такие государства, как Болгария, ГДР, Чехословакия, Китай и т.д. с их политическими репрессиями, демагогией, цинизмом, всеобщей коррупцией, шовинизмом, лжепатриотизмом, безверием и т.п. — с одной стороны, с неформальными движениями, открытой борьбой за демократию, другими изменениями последнего времени — с другой, больше похожи на фашистские государства, нежели на коммунистические, но это говорит лишь о том, что они уже пережили определенную демократическую эволюцию, достигли определенной фазы разложения тоталитарной структуры. Ибо нет другого пути перехода от тоталитаризма к демократии, кроме разрушения его политической системы. Тот, кто обещает сотворить демократию путем совершенствования тоталитарной системы, занимается самой низкопробной демагогией.
Но так как это вопрос принципиальный, т.е. имеет не только теоретическое, но и непосредственно практическое значение в данный момент, стоит подробнее остановиться на нем и попытаться взглянуть на него в историческом аспекте.
Мы, марксисты, впервые в истории создали тоталитарный режим, тоталитарное государство — однопартийную государственную систему, построенную за счет насильственного уничтожения других политических партий или превращения их в формальные организации, во всем подчиненные Коммунистической партии. Абсолютная монополия Коммунистической партии в политической сфере должна была закономерно привести к полному срастанию партии с государством и, прежде всего, партийного аппарата — с государственным, вследствие чего во главе государства и партии оказываются одни и те же лица, обладающие неограниченной и бесконтрольной властью. То же самое происходит и на всех прочих уровнях государственной и хозяйственной иерархии.
И чтобы эта политическая система оставалась незыблемой, абсолютная монополия государства и партии, точнее партии, а не государства, еще точнее — партии-государства, такая абсолютная монополия должна была охватить не только надстройку, но и экономический базис общества. В государственную собственность должны были превратиться крупная частная собственность путем экспроприации, мелкая — путем насильственной, кровавой сталинской коллективизации.
С окончанием процесса огосударствления собственности тоталитарный режим полностью построен. Так создается коммунистический вариант тоталитарного режима, который остается и по сей день самой завершенной и самой совершенной в истории моделью тоталитарного режима. Фашистская модель — ее зачастую представляли как антипод коммунистической — в сущности отличается единственно тем, что недостроен, незавершен ее экономический базис, вследствие чего она менее совершенна и стабильна. Это можно проследить на примере внутренней архитектоники нацизма и нацистской системы, представлявшей собой самый совершенный фашистский режим. В нацистской системе абсолютная монополия партии не распространяется на экономический базис или, по крайней мере, охватывает не весь экономический базис. В ней существует частная собственность, разные ее виды, что, естественно, не порождает стремления к сцеплению, целостности, монолитности, скорее, наоборот — создает неоднородность, различия, которые в критических ситуациях легко перерастают в противоречия. Монолитная надстройка и разнородный базис — таково несоответствие внутри фашистского тоталитарного режима. Это-то и делает его нестабильным и недолговечным. Поэтому все фашистские режимы погибли гораздо раньше наших, коммунистических. Одни как нацистская Германия и фашистская Италия — в пламени второй мировой войны, другие — франкистская Испания и салазаровская Португалия — после войны, так сказать, в мирных условиях.
Но фашистские режимы не только погибли раньше, они и появились позже, и это подтверждает, что они — лишь жалкая имитация, плагиат оригинала, подлинного, аутентичного, совершенного и завершенного тоталитарного режима. Мой друг профессор Николай Генчев, с присущим ему чувством юмора, всегда, когда речь заходила о фашизме, определял его как «ранний, несистематизированный, бонвиванский вариант коммунизма», а самого Гитлера как «жалкого подражателя и опереточного героя». Нужно сказать, что в этой шутке есть доля истины. Нисколько не преуменьшая вины палача и людоеда Гитлера, мы должны признать: по сравнению с палачом Сталиным, он просто карлик. Да и это слово недостаточно сильно как образное сравнение. Палач Сталин мог бы носить своего коллегу Гитлера в кармане.
Упомяну лишь две цифры, красноречивее всяких доводов и рассуждений говорящие о принципиальном различии в возможностях двух видов тоталитаризма. До начала второй мировой войны — 1 сентября 1939 г. — Гитлер уничтожил менее 10 тысяч человек. Как читатель уже догадывается, сюда входят жертвы «ночи длинных ножей» (30 июня 1934 г.), когда были перебиты оппозиционно настроенные руководители СА и вся уцелевшая либеральная оппозиция; жертвы «хрустальной ночи» (ноябрь 1938 г.), еврейских погромов, о которых так много написано... К 1 сентября 1939 г. Сталин уничтожил не менее 10 миллионов. Некоторые авторы утверждают: более правильная цифра — 15 миллионов, на не станем спорить, в данном случае это не суть важно. Важно, что речь идет о различии, которые выражается не в процентах (один уничтожил на столько-то процентов больше другого), а в математических порядках, т.е. речь идет о величинах, используемых в космологии, астрономии, современной физике...
Еще один факт — жертвы войны. Германия, которая воевала в нескольких десятках стран Европы и Африки и была полностью разгромлена объединенными силами союзников, потеряла 7,8 миллиона, в это число, естественно, входят и погибшие в тылу. Советский Союз, вступивший в войну почти на два года позже, потерял 30 миллионов. Чтобы скрыть свою непригодность, свой провал как полководца, Сталин признавал: погибло 7 миллионов. Хрущев назвал 20 миллионов, сегодня советские публицисты говорят о 30 миллионах. По мнению некоторых историков, это число достигает 40 миллионов.
И хотя в данном случае разница не измеряется в математических порядках, однако потерять в четыре-пять раз больше, чем агрессор, воюя при этом в меньшем количестве стран, — такое само по себе свидетельствует о большом палаческом размахе законченного и более совершенного сталинского тоталитарного режима.
Но, наверное, самый красноречивый факт в этом плане — отсутствие каких бы то ни было попыток свержения путем военного переворота советского руководства, в 1941-1942 годах поставившего страну перед катастрофой. История XX века не знает другого такого страшного предательства по отношению к собственному народу и стране, какое совершили Сталин и его Политбюро. Уничтожение командного состава армии, исключительно плохое военно-техническое снабжение, демонтаж оборонительных сооружений вдоль западной границы, преступное пренебрежение многочисленными предупреждениями разведывательных служб о готовящемся нападении на Советский Союз, скопление огромного количества немецких дивизий в непосредственной близости от советской границы, молниеносное вторжение немцев, пленение к концу 1941 года почти четырех с половиной миллионов советских солдат все это поставило Советский Союз в 1941-1942 годах на грань полного военного провала, и тогда Сталин был вынужден искать способы через каналы Берии заключить с Гитлером мир. Посредником в этом стал царь Борис[1].
То обстоятельство, что даже в таких катастрофических для страны условиях советские генералы не сделали ни одной попытки свергнуть команду Сталина, говорит лишь о глубочайшем политическом и экономическом коллапсе, в котором находится общественное сознание при сформировавшемся тоталитарном режиме, каким и был тогда советский режим.
В аналогичных обстоятельствах немецкие генералы попытались, хоть и безуспешно, совершить 20 июля 1944 г. переворот и свергнуть Гитлера и его режим. В Италии за год до того (25 июля 1943 г.) военным во главе с маршалом Бадольо удалось арестовать Муссолини и отстранить фашистскую партию от власти. И в том и в другом случае это стало возможно потому, что немецкие и итальянские генералы — выходцы из имущих классов — имели в гражданском обществе почву под ногами, причем в самой важной сфере — экономической. Они владели собственностью. На практике это означало: если даже заговорщика постигнет неудача, если с ним случится самое худшее, его семья не умрет с голоду, не погибнет, род его не исчезнет с лица земли.
В связи с обсуждаемой проблемой очень интересно напомнить об идейной эволюции Муссолини на последнем этапе его жизни, после того как он был освобожден из плена отрядом Отто Скорцени.
В результате длительных размышлений (у пленника крепости в Альпах было достаточно времени на размышления) он пришел к выводу, что необходимо создать иное фашистское государство, в котором путем национализации превратить всю собственность в государственную. Муссолини понял: только государственная монополия на собственность может создать монолитный и незыблемый тоталитарный режим, способный дать фашистскому вождю и фашистской партии гарантии от всяких неожиданностей со стороны военных. Эти идеи он воплотил в плане создания пресловутой республики Сало, осуществление которого было сорвано благодаря стремительным военным действиям союзников на территории Италии.
Впрочем, первые практические шаги были сделаны. Создание фашистской республики Сало было провозглашено в начале октября 1943 года, естественно, не без ведома генерала СС Карла Вольфа и тогдашнего немецкого посла Рудольфа Ранна. На учредительном съезде в Вероне 1 ноября 1943 года было принято обращение к трудящимся Северной Италии, в котором содержалось обещание организовать народный контроль на промышленных предприятиях и частично национализировать землю...
Но вернемся к основной теме. Когда мы говорим о своеобразной стадии фашизма при демонтаже нашего коммунистического тоталитарного режима как о реальном шаге к демократии, это не следует понимать буквально, в том смысле, что мы стремимся к фашизму как к некоему идеалу, что мы принимаем идеологию фашизма и т.п. Ничего подобного. Мы пройдем через эту стадию в силу необходимости и неизбежности, вынужденно, и потому, чем быстрее мы минуем ее, тем лучше. Но мы обращаем особое внимание на этот факт только потому, что он представляет собой ключ к пониманию внутренних напряжений нашей тоталитарной системы в эпоху перестройки — напряжений, возникающих при демонтаже тех или иных элементов базиса или надстройки. Именно их демонтаж делает совершенный тоталитарный режим несовершенным и потому — нестабильным. Эта обстоятельство, в свою очередь, становится причиной репрессий как уравновешивающего средства, с помощью которого восстанавливается устойчивость системы. Ясно, что при перестройке в отдельных странах может демонтироваться в первую очередь базис, как в Китае, или надстройка, как в Советском Союзе.
Однако в том и в другом случае тоталитарная система вступает в фазу нестабильности, так сказать, структурной недостаточности, и, чтобы сохраниться, система не может компенсировать ее не чем иным, кроме как неприкрытым насилием, репрессиями, террором.
Последние события в Китае тому подтверждение. Экономическая реформа, проводимая китайским руководством на протяжении последних десяти лет (роспуск коммун, раздача земли крестьянам в аренду на десять, пятнадцать, двадцать, тридцать, пятьдесят лет, создание более свободного рынка, «особые экономические зоны»), так или иначе должна была привести к противоречиям между властью и интеллигенцией. Экономическая реформа создала условия, при которых отдельные группы населения разбогатели, стали более самостоятельными и независимыми от государства. В соответствии со своим новым социальным статусом и самосознанием они захотели большей свободы и в политическом отношении, чего при коммунистическом режиме добиться невозможно, не посягнув на однопартийную систему. Они и посягнули. Интеллигенция и молодежь, всегда наиболее чувствительные в вопросах свободы и демократии, первыми выступили против монополии Коммунистической партии, потребовав ее ликвидации.
Таким образом, еще до возврата к частной собственности в той или иной сфере хозяйственной жизни, еще до сползания к типичному для фашизма соотношению базиса и надстройки (частная собственность — экономическая основа общества, абсолютная государственно-партийная монополия — в политической надстройке) начинают проявляться характерные для фашизма феномены. Разумеется, вполне возможно, что не всегда обязательна специфическая фашистская фаза. Эффект нестабильности может наступить и при демонтаже в обратном порядке. В Советском Союзе, например, экономическая база еще не затронута, полностью сохраняется абсолютная монополия государства на национальную собственность, а процессы демонтажа в надстройке зашли так далеко, что политический плюрализм стал фактом: свидетельства тому — практические шаги к отделению партии от государства; неформальные группы, движения, национальные фронты, оспаривающие у Коммунистической партии монополию на власть; забастовки и национальные движения, цель которых — государственное самоопределение; крепнущая гласность. Все это постоянно обнажает дефекты и пороки тоталитарной системы. В известном смысле возникает как бы фашизм наоборот (монополизм в базисе, плюрализм в надстройке!), что, разумеется, также дестабилизирует систему в целом.
Если в Болгарии перестройка пойдет так, как замышляет номенклатура (начнется в экономике и только затем — в политической сфере), получится китайский вариант демонтажа, и фашизация будет выражена совершенно ясно. Впрочем, поскольку экономические реформы кое в чем уже осуществляются и определенные группы населения начинают чувствовать себя самостоятельнее и увереннее, напряжение между базисом и надстройкой в той или иной степени уже начинает ощущаться. Речь идет не столько о субъективной стороне этого процесса, сколько о некоторых его объективных проявлениях.
Все эти рассуждения о своеобразной фашистской стадии на пути к полному демонтажу нашей коммунистической модели тоталитарного режима, который, повторяем, представляет собой совершенную форму тоталитаризма, не ставят под сомнение общую последовательность распада: тоталитарная система — военная диктатура (или перестройка) — многопартийная демократия. Общая формула относится к двум типам тоталитаризма, практически ко всем тоталитарным режимам. Стоит добавить, что более совершенный из них — коммунистический, прежде чем достигнет второго звена, зачастую скатывается до уровня менее совершенного — фашистского. Этот момент деградации иногда может быть достаточно ясно выражен как отдельный подэтап эрозии первого звена, а иной раз проявляется настолько слабо, что может быть вообще не замечен.
Как видим, новейшая актуализация темы фашизма идет оттуда, откуда ее меньше всего ожидали — от перестройки, и это опять-таки показывает тесную связь между двумя основными разновидностями тоталитаризма. Прежде эту связь или отрицали, или видели ее только в историческом, историко-генетическом плане (например, как коммунизм породил или стимулировал возникновение фашизма, или как фашизм затем обогатил политический арсенал коммунизма и т.п.), сегодня эта связь рассматривается в актуальном политическом смысле.
Это обстоятельство снова и снова возвращает нас к основным методологическим проблемам исследования фашизма.
Последние данные подтверждают, что фашизм нельзя понять в его основе, если не рассматривать его как тоталитарный режим, как разновидность тоталитарной системы. Без модели тоталитаризма не увидеть места феномена «фашизм» в масштабах XX века, не раскрыть его связь с другой версией тоталитаризма — коммунистической, не постичь общее и различия между ними. Априорное и преднамеренное, продиктованное чисто идеологическими соображениями отрицание этой связи, а также выпячивание мнимой противоположности между ними, которую к тому же представляют как самое существенное и основное, — это никакая не наука. Такой прием сводится к компрометированию пока еще нескомпрометированной или мало скомпрометированной формы тоталитаризма посредством другой, абсолютно скомпрометировавшей себя и осужденной в Нюрнберге. Но сегодня этот прием вряд ли имеет какой-либо смысл...
Из уже сказанного должно быть ясно, что для нас, болгар, особенно для болгарской интеллигенции, все эти проблемы, которые заостряет сегодня советская перестройка, не новы. Мы обсуждаем их фактически со второй половины 60-х годов, причем не на уровне политической эмпирии, в рамках которой все еще удерживается советская периодика, а на значительно более высоком теоретическом уровне — с осмыслением закономерностей, позволяющих высказывать прогнозы будущего тоталитарных режимов...
Разумеется, в недавние времена это можно было делать открыто только в отношении одной разновидности тоталитаризма — фашистской, другая оставалась табу. Да и публике был в гораздо большей степени известен обличающий фашизм материал, а насчет коммунизма она все еще питала много иллюзий.
Вспоминаю, когда в апреле 1974 года в Португалии вспыхнула революция младших офицеров и на два года была установлена военная диктатура, а на смену ей пришла парламентская демократия на основе многопартийной системы, многие мои друзья и знакомые, читавшие «Фашизм» в рукописи, говорили, что формула распада тоталитарных режимов срабатывает хорошо или даже «безотказно».
Во второй раз нечто подобное случилось в 1981 году, когда в Польше было объявлено военное положение. Разумеется, тогда никто из друзей не звонил мне по телефону, так как речь шла о братской стране, и такие разговоры были совсем не безопасны.
Когда книга «Фашизм» увидела свет, власти не случайно реагировали такими широкими репрессиями против тех, кто был связан с ее изданием. По реакции публики, по возбуждению и энтузиазму части интеллигенции они ощущали: на открытое обсуждение выносятся самые острые проблемы нашего времени, среди которых и вопрос о судьбе нашего «строя».
Как ни неприятно им было саморазоблачение при преследовании антифашистской книги, они были вынуждены делать это, так как не могли противопоставить ей ни одной идеи.
Были уволены трое из причастных к изданию книги: редактор, поэт Кирилл Гончев, ведущий редактор библиотечки «Мавр» (в которой вышла книга) Виолетта Панова и заведующий редакцией общественно-политической литературы издательства Стефан Ланджев.
Внешний редактор профессор Иван Славов получил взыскание по партийной линии. Обсуждался вопрос и о его административном наказании, но партийная организация философского факультета воспрепятствовала этому. Партийные наказания получили оба рецензента: профессора Кирилл Васильев и Николай Генчев. Более того, на Генчева надавили «сверху» и вынудили подать в отставку с поста декана исторического факультета, его исторические циклы исключили из программ телевидения на 3—4 года. За положительную рецензию, напечатанную в пловдивской газете «Отечествен глас», доцент Асен Карталов был наказан «строгим выговором с последним предупреждением» и выведен из состава лекторской группы окружного комитета БКП. Журналист из той же газеты Славейко Мандев был снят с поста заведующего редакцией и так тяжело это переживал, что вскоре скончался.
Насколько мне известно, одной из главных причин снятия с работы тогдашнего секретаря ЦК комсомола по идеологическим вопросам Белче Иванова стало то, что «Фашизм» был допущен к печати, правда, впоследствии выяснилось, что он не знал об этом, так как находился в то время в отпуске. Я слышал не раз, что выход «Фашизма» в свет использовали против Александра Лилова его недруги из Политбюро, но так ли это, с уверенностью сказать не могу. Во всяком случае, один из его помощников заявил, что «Фашизм» — это нож в спину товарища Лилова».
Естественно, должны были наказать и меня, но так как к тому времени я уже давно был исключен из партии, на мою долю оставалось только «административное воздействие». Меня освободили от должности заведующего секцией, вывели из ученого совета Института культуры. И, дабы избежать скандала, сделали это иезуитским способом: объявили о реорганизации института, в результате которой моя секция «Культура и жизнь» оказалась упраздненной. В списке членов вновь созданного ученого совета не оказалось только одной фамилии — моей.
Я мог бы протестовать, но не стал. Было неудобно защищать себя, когда из-за меня пострадали другие, причем в гораздо большей степени. К сожалению, я ничем не мог помочь им.
Расчет властей на то, что репрессивными мерами удастся запугать культурную общественность, заставить ее публично не комментировать «Фашизм», помешать обладателям книги знакомить с ней друзей и знакомых, не оправдался. Общественный интерес уже стал настолько большим, что репрессии только подлили масла в огонь. Люди, вряд ли когда-либо раньше читавшие политическую литературу, бросились искать «Фашизм».
Тогда власти решили действовать обходным путем, более гибко. Молниеносно было организовано издание двух исследований: первое — «Фашизм: теория и практика» французского автора Бурдерона, второе — «Мифы и действительность» Д. Мельникова и Л. Черной из СССР. Обе книги были документальными. Но...
ЦК организовал разгромную рецензию на мою книгу. Рожденная в муках, она вышла наконец в 12-м номере журнала «Философска мисъл» за 1982 год. Называлась она «За научный, марксистско-ленинский анализ фашизма» и была подписана Митрю Янковым. Основным обвинением было, что в книге нет классово-партийного анализа фашизма, и потому она написана, дескать, не с марксистско-ленинских позиций. Кроме того, в рецензии содержалось абсурдное обвинение в том, что автор — плагиатор и списал все с книги Карла Поппера «Открытое общество». Я был вынужден ответить на грубую и наивную клевету открытым письмом в редакцию. Я настаивал, чтобы либо были предъявлены доказательства плагиата, как это принято во всем мире, либо мне были принесены публичные извинения, в противном случае я оставлял за собой право обратиться в суд. Я действительно был намерен судиться с членами редколлегии журнала, но более мудрые мои друзья убедили меня не заниматься бесполезным делом. Группа активных борцов против фашизма, среди которых такие известные, как Борис Делчев, Брайко Кофарджиев, Борис Спасов, Дачо Маринов, Дучо Мундров, Искри Панова, Невена Мечкова, Радой Ралин, а также более молодые коллеги — Ана Серафимова, Евгения Иванова, Илия Иванов, — написали протесты главному редактору «Философска мисъл», выразив возмущение тем, что в журнале предоставляется место ругательным статьям в духе 50-х годов, а обруганный лишается возможности ответить...
Такие протесты, очевидно, стали неожиданностью для властей, так как в ответ был предпринят крайне непопулярный шаг: авторов писем начали вызывать на «товарищеский» разговор в разные инстанции, где их пытались убедить отказаться от защиты «Фашизма». Никто, разумеется, не отказался. Во время этих «товарищеских» разговоров каждая сторона старалась убедить другую изменить свое мнение. Радой Ралин, которого пригласили на разговор с руководством Философского института в присутствии академика Саввы Гановского, профессоров Ивана Калайкова, Тодора Стойчева и других, заявил собравшимся, что «Фашизм» должен быть введен в качестве учебника в курс партийного строительства, изучаемого в Высшей партийной школе. «Комиссия», решив, что это очередная политическая шутка Радоя, долго смеялась, но когда поняла, что он говорит вполне серьезно, была обескуражена, и беседа перешла уже на другие темы...
Все это не только удерживало книгу в центре общественного внимания, но и постоянно увеличивало интерес к ней. Из факта литературного книга превратилась в политическое событие. Возникло спонтанное движение в защиту пострадавших редакторов и рецензентов. Ко мне шли и шли люди, они выражали мне свою поддержку и солидарность. Доносились, разумеется, и угрозы расправиться со мной, выселить меня из Софии, отправить в ссылку и даже ликвидировать!
Интерес к книге был так велик, что она стала обрастать неким политическим фольклором. Комические ситуации, слухи и легенды, связанные с ней, служили основой для новых политических анекдотов. Позволю себе рассказать некоторые.
После того как в интеллигентских компаниях разговоры о книге стали приобретать престижный характер, одна молодая дама решила раздобыть экземпляр. Пришла в магазин и спрашивает:
— Есть у вас «Коммунизм» Желю Желева?
Продавщица посмотрела на нее в недоумении:
— Вы хотите сказать «Фашизм» Желю Желева?
— Ну да, ну да...
Друзья профессора Ивана Славова, встретившись с ним на улице после того, как он получил партийное взыскание, спрашивают:
— Ну что, Иван, как дела?
— Да вот пополнил ряды пострадавших от «Фашизма».
Высшие партийные функционеры угрожали профессору Николаю Генчеву исключением из партии за положительную рецензию, которую он написал на мою книгу. Он ответил им: «Как только вы исключите меня из партии, сразу же подам документы, чтобы меня признали «активным борцом против фашизма»[2].
Директора издательства «Народна младеж» спрашивают:
— Что нового в вашем издательстве?
— Кроме «Фашизма» — ничего...
Согласно другому анекдоту я послал большую статью о культуре в газету «Народна култура». Представитель редколлегии, обрадованной, что я вновь встал на партийные позиции, решил позвонить мне:
— Мы очень рады вашей статье... Согласны с ней полностью... Печатаем ее без каких бы то ни было изменений... Но почему вы прислали ее без подписи?
— Потому, что она не моя...
— То есть как?
— Она написана Геббельсом...
Был и такой анекдот, в котором сравнивались несравнимые вещи. Что сделали народы Восточной Европы после второй мировой войны? Венгры подняли восстание в 1956 г., чехи устроили «пражскую весну» в 1968 г., поляки в 1980 г. создали «Солидарность», болгары в 1982 г. издали «Фашизм».
Сопоставлять издание книги с народным восстанием или с массовым народным движением, разумеется, нельзя, но этот анекдот показателен, ибо характеризует умонастроения общества, даже если расценивать анекдот как самоиронию.
В той противоречивой и трагикомической ситуации, в какой оказались преследователи книги, очень актуальным стал советский анекдот об «усатом диктаторе».
