Три юных пажа

— Возьмите, — сердито сказала она. — Не надо, я не хочу.

Сева растерялся. Спрятав руки за спину, он снова посмотрел на Олега.

— Не хочет навозного, — бесстрастно пояснил Олег, — хочет золотого.

Аля метнула на него убийственный взгляд и неожиданно, изловчившись, сунула скарабея в нагрудный карман Севиного пиджака.

— Носите сами, — сказала она при этом.

И видя, что Сева вспотел от конфуза, примирительно тронула его за рукав.

— Может, еще повезет, — добавила она и, улыбнувшись, сделалась миловидной: скуластая, смугловатая, светлоглазая, с большим, своевольно очерченным ртом.

— Ну, вот и ладненько, — сказал Олег, — Теперь будем действовать так: ты, Аля, ступай на кухню, там Боборыкин один вкалывает. Ты, Женечка, останешься здесь, мы будем протирать фужеры. А товарищ доцент у нас мастер столы раздвигать.

— А где здесь кухня? — глядя на Севу, спросила Аля. Она, по-видимому, пыталась как-то загладить свой грубый отказ.

— Пойдемте, я вас провожу, — деревянным голосом ответил Сева.

Он подал руку и повел ее в коридор. Со стороны это выглядело довольно забавно: тщедушный мужчина в черных носках — и дама в модных туфлях и нарядном платье.

8

— Что это вы, ребята, ерунду какую затеяли? — спросила Женя, когда они с Олегом остались одни. — Чет-нечет. Или мода пошла?

— Кыш! — прикрикнул на нее Олег. Постоял, прислушался, со вздохом сел на диван. — Экспериментальный вариант: два волка, две козы и капуста.

— Да что происходит, в конце концов? — сердито спросила Женя.

— Что, что… — передразнил ее Олег. — Зачтокала. Доцента выставить не можем.

— Господи, делов-то… — протянула Женя. — Взять за ухо и сказать: мальчик, пшёл вон, ты бяка.

— Не всё так просто, Женечка, — сказал Олег. — Это не мальчик, это наш друг и притом ходячая экспертиза.

— Так пускай остается! — рассудила Женя. — Может, даже так веселее. Только без драки.

— Нет, ты не въехала, — возразил Олег. — Барбуда при нем стесняется.

— Чего-чего? — насмешливо переспросила Женя. — Этот… стесняется? Да он в трамвае готов…

Тут в голове у нее, по-видимому, что-то соскочило, она на секунду умолкла, забыв, о чем идет речь, и вдруг накинулась на Олега:

— Дурак ты какой-то, а не капитан. Ну что б тебе было сказать, что это у меня день рождения?

— Прости, не сообразил, — серьезно ответил Олег. — Откуда мне было знать, что у него бижутерия в кармане?

— На улице, наверно, нашел.

— Нет, вряд ли. Я думаю, папаша его, покойник, привёз, он в Арабии тылы обеспечивал. А кстати… — Олег тоже с легкостью менял предмет разговора. — Кстати, о птичках. Где это ты откопала такую красотку? В твоей общаге я что-то ее не встречал.

— Красотку? — Женя высоко подняла светлые бровки. — Ха-ха-ха. Уж ты скажешь. Из села Перкино она. А в общаге только ночует… раз в месяц. Тоже мне красотка!

Олег обнял ее, притянул к себе, посадил на колени.

— Ну, ну, не злобствуй. Ты для меня краше всех, сестричка моя… неписаная…

Сестричками Олег называл всех своих подруг — в порядке профилактики, чтоб не заносились в мечтаниях.

— Ладно, пусти, — упираясь обеими руками ему в грудь, Женя сердито пыталась вырваться. — Братишка названый…

Олег стиснул ее так, что она пискнула. Некоторое время стояла сосредоточенная тишина, потом Женя как ни в чем не бывало сказала:

— Это ей надо стесняться.

Слово «ей» она произнесла с нажимом, и, не видя всей сцены, выдержанной в сочном фламандском стиле, можно было бы вообразить, что это говорит злонравная добродетельная старушка.

— Кому это ей? — лениво спросил Олег.

— Сам знаешь кому, — отвечала Женя. — Как это жена молодая не умеет собственного мужа удержать? Живут себе вместе, спят под одним одеялом…

— Это верно, — согласился Олег. — С мужем надо обращаться строго по инструкции.

— Ох, я бы на ее месте… — Женя мечтательно сощурила глаза.

— А что бы ты на ее месте? — полюбопытствовал Олег.

— Я бы показала ему козью морду.

— Так покажи, вот тебе и случай, — добродушно сказал Олег. — А я пока твоей пейзанкой займусь.

— Кем-кем? — удивилась Женя.

— Пейзанкой, в смысле колхозницей. И будет у нас бригадный подряд.

— Лапы-то свои тогда подбери, — ласково проговорила Женя. — И где это ты слов таких нахватался?

— Что-то Бобочки не слышно, — заметил Олег.

— Прячется Бобочка, — съязвила Женя, — прячется от твоей красотки.

Но тут Лутовкин, слегка как будто заспанный, вышел из смежной комнаты. У него не складывалось: по-прежнему трубку брала мадам Корнеева. Только теперь она угроз не источала и говорила сладким голосом: «Алло, будьте добры, подержите, пожалуйста, трубочку, мы проверим на станции, почему не соединяют…» Очень ей, должно быть, хотелось отвадить всех драных кошек, докучающих ее сыновьям.

С приходом Лутовкина Женя встала, смиренно оправила платье — без особой, однако, поспешности.

— Молодцы, — желчно сказал Лутовкин и сел на диван рядом с Олегом.

— А ты зачем сюда пришел? — недовольно спросил Олег. — Где твое место?

— Я им не теща, — огрызнулся Лутовкин.

Посидели, прислушались. На кухне шел вполне дружелюбный разговор, слышимость была — как в театре.

— По руке начинают гадать, — ревниво сказала Женя.

— Ну, что ж, — отозвался Олег, — это сближает.

— Но не у меня в доме, — буркнул Лутовкин. — Вон, буераки кругом, пускай туда идут и сближаются, сколько влезет. Нашли себе игорный дом…

— А не кажется ли тебе, Боба, — с насмешкой спросил Олег, — не кажется ли тебе, что ты здесь вообще какой-то необязательный? Шел бы ты, братец, в кино. Хочешь, я дам тебе трёшник?

Лутовкин покраснел, но сдержался.

— Нет, дорогой, — сказал он высокопарно, — плохо ты Бориса Андреича знаешь. Борис Андреич всегда в эпицентре событий. У него всё рассчитано на пять ходов вперёд.

— Хвастунишка, — проворковала Женя. — Ну и что ты скажешь о подруге моей? Хорош товар?

— Да ничего, — ответил Лутовкин. — Итальянистая.

— Боже мой! — изумилась Женя. — Вы все с ума посходили. Из Перкина она, ясно тебе? Из села Перкино.

— А вы сами, сударыня, — добродушно спросил Лутовкин, — извиняюсь, откеле будете?

— Без пяти минут москвичка, — с достоинством ответила Женя. — Из Красногорска.

— О! — Лутовкин встал и раскланялся. — Сударыня, я лишь однажды имел счастие посетить ваши края, и там мне морду распухли.

— Да, мальчики у нас крутые, — признала Женя.

— Не то слово, сударыня, не то слово!

— А, собственно, чего мы ждем? — зевнув и потянувшись, спросил Олег.

— Суверенитета, — внушительно ответил Лутовкин. — В пределах вверенной мне территории.

Он включил свет и пошел к окну задергивать шторы.

9

— А где холодильник? — спросила Аля, стоя посреди крохотной кухоньки и критически разглядывая обстановку: шаткий стол, явно дачного типа, ярко-красные полки и табуретки.

— Холодильника пока нет, — как бы извиняясь, ответил Сева.

— Так что же делать?

Сева медлил с ответом. Стол был девственно чист, на нем стояла одна лишь солонка, приготовлениями даже не пахло.

— Подождем хозяина, — предложила Аля и, тронув табуретку пальцем, села.

Отсюда из окна был лучше виден яблоневый сад, изломанный, истоптанный и захламленный, как душа пропащего человека.

— Курить здесь можно? — спросила Аля.

— Не знаю, наверно, — ответил Сева. — А вообще в этом доме никто не курит.

Аля пожала плечами. Из широкого кармана платья она достала сигареты, решительно опростала солонку, высыпав соль на стол. Сигареты у нее были германские, недешевой оказалась и дамская зажигалка, которую, закурив, она положила на видное место.

— В этом доме, — повторила она, выпуская дым из красивых ноздрей. — Вы здесь часто бываете?

— Да, частенько, — ответил Сева.

Аля посмотрела ему в глаза.

— А почему? — спросила она, стряхивая пепел в солонку.

— Как почему? — удивился Сева. — Дружим.

— Слово-то какое… С женой тоже дружите? — спросила Аля и наморщила нос, что, видимо, означало у нее усмешку.

— Тоже, — коротко ответил Сева и отвернулся к окну.

За окном громыхнуло, небо быстро темнело. Белые стены домов стали яркими и как будто бы вздулись, словно наполненные ветром паруса.

— Вы на меня за что-то сердитесь? — спросила Аля.

Сева не расслышал вопроса: весной он действительно глох.

С подарками Аля была не настолько уж щепетильна (скорее даже наоборот), но «навозный жук» попал в больное место. Дело в том, что Аля и в самом деле была из села Перкино, хотя и пыталась это скрывать. Не было лучшего способа уязвить ее, чем напомнить, что родом она из села Перкино. Красивое среднерусское это село, конечно же, ни в чем не было виновато, но москвичей название Перкино отчего-то смешило. Действительно, в сочетании с царственным именем Альбина Перкино звучало диковато. Альбина пробовала выдавать себя за ленинградку, но находились дотошные люди, знавшие Питер лучше, — и поневоле приходилось выкручиваться. Перкино цеплялось за нее, как репейник, и, куда бы Альбина ни попадала, везде непостижимым образом обнаруживалось, что родом она из села Перкино, а обратить это в достоинство, в предмет даже гордости («Да, я оттуда, да, я такая») у Альбины не хватало ума. Можно всё сказанное выше назвать пустяками, но это означает лишь, что нас терзают другие пустяки.

Попав в Москву, Альбина, естественно, сделала себя стопроцентной москвичкой и, как это часто бывает с провинциалками в столице, перестаралась. Ей всё казалось, что над выговором ее смеются, и она усвоила презрительные мяукающие модуляции столичных продавщиц. Боязнь оказаться простоватой в одежде заставляла ее искать вычурные «аксессуары», и сегодняшнее платье ее, к примеру, явно портил черный бант. Борясь со скованностью, Альбина приучила себя жестоко курить, напустила на себя злое высокомерие, и результаты не заставили себя ждать: за девочкой из села Перкино закрепилась репутация «оторви да брось». До поры до времени Альбина держала поклонников на отдалении, пока не нашелся один, назвавший себя экономистом: сытый взрослый мужчина, он угадал в Альбине задерганного волчонка, обласкал, захвалил, приручил. За все свои хлопоты экономист был щедро вознагражден — настолько, с его точки зрения, щедро, что несколько ополоумел, оставил семью, отпустил длинную бороду и, когда Альбина, уже уверовавшая в себя, дала ему полную отставку, принялся докучать ей, за что ребята из общежития однажды крепко его проучили. Экономист исчез, оставив у Альбины стойкую привычку к развлечениям: деньги у него водились, и поскольку круга людей, где он мог бы показаться с Альбиной, у него не было, он предпочитал проводить время в ресторанах, гостиницах и иных местах отчуждения. Теперь Альбина ни минуты не могла оставаться без радости: не курить — так балдеть, не балдеть — так целоваться, а если не было ни танцев, ни вина, ни поцелуев (бывало, что и сигарет), ей нужно было немедленно ехать куда-то, где имелось и то, и другое, и третье. Очень тянуло Альбину к «Меркурию», но там имелась своя длинноногая бригада, и туда её не пускали.

Видимо, это было у нее в крови: мать-портниха, наградившая дочку звучным именем, учила Альбину: «Живи, доченька, пока собой хороша, ни в чем себе не отказывай, старухой еще досыта успеешь набыться. Солидными мужиками не брезгуй, но и молодежи не сторонись, а то в чужих слюнях прокиснешь».

Вот так Альбина из села Перкино оказалась в гостях у старшего техника лаборатории оптической связи. То, что хозяин женат, подруга сообщила ей по дороге. Альбина нисколько не огорчилась: с женатыми было проще, от них в любую минуту можно было отделаться. Но так уж устроены женщины, что именно жена Лутовкина интересовала ее больше всего.

— А какая она из себя? — спросила Альбина.

— Кто? — На этот раз Сева расслышал.

— Хозяйка, кто же еще.

— Красивая, — ответил Сева.

— Ну и что? Я тоже красивая.

Сева повернулся, внимательно посмотрел на нее и ничего не сказал.