Помоги проекту - поделись книгой:
И это означает только одно – они наконец взяли эту проклятую станцию и дорога вперед свободна.
Вот только ничего еще не окончено, поскольку с боем прорваться к шоссе и закрепиться там – это одно. А вот удержать плацдарм до выхода из окружения наших частей – совсем-совсем другое. И Кобрин, если уж начистоту, пока даже предположить не мог, что окажется более сложным. Тем более он до сих пор понятия не имел, как обстоят дела у «соседей» – по понятной причине, было не до связи с 203-й ТБр, атаковавшей захваченный противником поселок несколькими километрами правее, со стороны лесного массива. Согласно первоначальному плану, встретиться предстояло в заранее оговоренном квадрате, наглухо перекрыв шоссе, а как выйдет на самом деле? Нет ответа. Вариантов масса, аж целых два: или встретятся и перекроют, или – нет. Как в том дурацком старом анекдоте про динозавра на улице, выкопанном в архиве кем-то из курсантов и отчего-то ставшем весьма популярным среди второкурсников…
Глава 6
Танк, под которым он схоронился от немцев, заслышав близкий рев автомобильных моторов, подбили совсем недавно. Гитлеровских трофейщиков, активно собирающих после боев поврежденную технику противника, просевшая на превратившихся в белесый пепел бандажах бронемашина не заинтересовала: пробив борт, снаряд разворотил двигатель, вызвав пожар и детонацию боекомплекта. Снарядов в «тридцатьчетверке», видимо, оказалось немного, взрыв даже не сорвал с погона башню, лишь вышиб люки, и башенные, и мехвода. Но горел танк долго и жарко, пламя напрочь слизало всю краску на броне. Прямо над головой, в заляпанном намертво присохшей грязью днище проглядывал контур эвакуационного люка, так и оставшегося наглухо задраенным, – из экипажа никто не спасся. Сильно воняло свежей гарью, соляркой и сырым – накануне прошел дождь – металлом. Ощущать, что над тобой лежат четверо покойников, было страшновато, хоть лейтенант Кобрин прекрасно понимал, что никаких останков внутри нет и быть не может; пока полыхал соляр из пробитых баков, все сгорело до пепла, даже кости. Повидал уже подобного за эти месяцы. И хотел бы забыть, да разве забудешь? А сколько еще впереди такого… незабываемого?..
Со стороны дороги, где остановились немецкий полугусеничный бронетранспортер и несколько грузовиков с пехотой, лязгнул металл десантных дверей, гулко грохнули откидываемые борта, раздались гортанные фразы и смех. Судя по всему, гитлеровцы появились здесь вовсе не по его душу – просто сделали короткую остановку, ноги размять, допустим. Или отлить с обочины, оросив пыльную русскую траву высококачественной арийской мочой. Да хоть просто дать немного остыть перегревшимся моторам – лето же на дворе, самая жара.
Зашуршала трава, посыпались мелкие камушки – кто-то из фрицев спускался с насыпи. Ну, и какого хрена ему тут понадобилось, спрашивается? Посрать в уединении решил, товарищей стесняясь, падла? Федор сжал во внезапно вспотевшей ладони пистолет. Несерьезно, конечно, но что делать? С автоматом, пусть даже и трофейным «машиненпистолем», тут особенно не развернешься.
Под подошвами видимых между опорными катками пыльных сапог захрустела выжженная разлившейся соляркой земля, и остановившийся возле «тридцатьчетверки» немец что-то весело прокричал камрадам. И неожиданно полез на танк: скрипнула надгусеничная полка, раздалось негромкое пыхтение, когда он забирался на башню. Заглянув внутрь, гитлеровец аукнул – эхо, что ли, ожидал услышать, придурок? Рассмеявшись, фриц снова что-то прокричал. Что именно, разведчик, разумеется, не понял, поскольку язык противника знал исключительно в виде нескольких заученных фраз, типа «бросай оружие, руки вверх!» или «сколько солдат в твоем подразделении?». Спрыгнув вниз, немец отер выпачканные копотью ладони прямо о брюки и обошел танк, остановившись с противоположной от дороги стороны. Насвистывая какую-то бравурную мелодию, пристроил к провисшей гусенице карабин и не спеша расстегнул ширинку.
«Да твою ж мать, неужели не мог где-нибудь поближе отлить?! – выругался про себя Кобрин, торопливо отползая в сторонку: не хватает только, чтобы его, советского командира, какой-то фашист обоссал! – С другой стороны, хорошо хоть не по-большому пристроился, мог бы и заметить…»
Покряхтывая от наслаждения, фриц опорожнил мочевой пузырь, закинул за плечо «98К» и, к великому облегчению разведчика, потопал обратно. На этот раз пронесло, но убираться с открытого места нужно поскорее. Вот только дождется, пока фашисты уедут, и снова уйдет в лес. Единственный уцелевший из не выполнившей боевого задания разведгруппы… К утру, если повезет, завершит то, ради чего их отправили в немецкий тыл, и доберется до передка. А там и до своих рукой подать, линию фронта ему переходить не впервой. Перейдет, куда денется.
Тяжело вздохнув, Федор спустил курок с боевого взвода, запихнул пистолет под камуфлированную куртку и перевернулся на спину, устало прикрыв глаза. Вот именно, что единственный уцелевший! А ведь поначалу ничего не предвещало беды…
На немцев они наткнулись, едва удалившись от похожей на слоеный пирог передовой километров на пять. Ну, как сказать «наткнулись»? Скорее, встретились… неожиданно, что для тех, что для других. К сожалению, гитлеровцы оказались не какими-то там пехотинцами, которым в лесу, по понятной причине, и делать нечего, а самыми настоящими диверсантами, судя по характерной экипировке и обмундированию – парашютистами. Наверное, не торопись они поскорее покинуть район высадки (а советская разведгруппа, в свою очередь, углубиться в тыл противника), ничего бы не произошло. Но и первые и вторые спешили выполнить свою задачу. Вот и столкнулись, одновременно выломившись из зарослей на открытое место буквально метрах в десяти друг от друга.
Идущий в авангарде Санька Болдин среагировал мгновенно, заорал «шухер!» и, припав на колено, вскинул карабин, выжимая спуск. Немец в серо-зеленом комбинезоне, высоких шнурованных ботинках и непривычном шлеме без закраин практически один в один повторил его движение, метнувшись вбок и направляя в его сторону автомат. Гулкий выстрел и торопливый перестук короткой, патронов на пять, очереди прозвучали одновременно. Тяжелая винтовочная пуля угодила гитлеровцу чуть пониже среза каски; позади головы на миг вспухло алое облачко, и он завалился навзничь, широко раскинув руки. Получивший несколько попаданий в грудь Санька со сдавленным стоном мешком осел на землю, роняя карабин и утыкаясь лицом в траву.
А дальше все завертелось в стремительной карусели смерти. Разведчики прыснули в стороны, парашютисты – тоже. И тех и других готовили к подобному, и готовили хорошо. Пятеро оставшихся немцев были вооружены автоматами, четверо русских – двумя карабинами и двумя же «ППД-40». Впрочем, воспользоваться преимуществом в огневой мощи и скорострельности противник не успел. После того как глухо бухнула, раскидывая выдранный взрывом дерн и сравнивая счет выживших, брошенная ефрейтором Лапченко граната, это уже не имело никакого значения. Не прошло и минуты с неожиданной встречи, как началась рукопашная.
Присев, лейтенант Кобрин пропустил над головой зажатый в руках противника автомат, которым тот намеревался нанести ему удар в голову, и сделал короткий выпад. Увесистый приклад «дегтярева» впечатался немцу под дых, и тот, охнув, сдулся, словно проколотый мяч. Не теряя ни мгновения, Федор ударил снова, снизу вверх, одним движением ломая фашисту челюсть и шейные позвонки. Парашютист еще падал, нелепо запрокинув голову, когда разведчик уже вскидывал пистолет-пулемет, переключаясь на новую цель. Со всех сторон доносились резкие выдохи и сдавленные ругательства на двух языках, сопение, короткое звяканье сталкивающейся стали.
Вот сержант Ваня Рохлин подбивает под колено атаковавшего его парашютиста, опрокидывает на спину и наваливается сверху, намереваясь добить выдернутым из ножен штыком. Но немец ожидает чего-то подобного, успевая подставить предплечье под готовую опуститься руку. Другой рукой он торопливо рвет клапан кобуры на поясе. Разведчик резко сгибает ногу в колене, нанося удар в промежность. Сдавленно охнув, гитлеровец на миг теряет контроль, и заточенное до бритвенной остроты лезвие вспарывает плотную ткань прыжкового комбинезона, по самый фиксатор входя ему в бок. И тут же негромко хлопает пистолетный выстрел. И еще один. Рохлин замирает, удивленно глядя на поверженного врага, из тускнеющих глаз которого с каждым мгновением уходит жизнь, приподнимается – и падает рядом с ним. На груди, напротив сердца, дымятся два темных отверстия с опаленными краями.
Вот ефрейтор Лапченко, отбросив заклинивший на третьем патроне автомат, выхватывает нож и замирает в паре метров от противника. Осклабившись, гитлеровец делает то же самое, принимая вызов. Судя по исказившей лицо гримасе, в собственных силах, равно как и в исходе поединка, он нисколько не сомневается. Первые несколько секунд противники прощупывают друг друга, делая ложные выпады, затем парашютист решается атаковать всерьез. Выпад, уход, еще один. Лезвия сталкиваются, раз, другой. Откуда-то сбоку раздается выстрел, и нога ефрейтора подламывается: кто-то из камрадов решает помочь десантнику. Свирепо зарычав, парашютист наваливается на раненого, сбивая его с ног… и натыкаясь на выставленный ефрейтором штык. Закусив от боли в раненом бедре губу, Лапченко, тяжело дыша, отваливает в сторону тело противника. Уперев ладони в землю, с видимым усилием садится. И в этот момент камуфляжную куртку на его спине рвут девятимиллиметровые пули.
Заметив стрелявшего, здоровенного немца, застывшего над последним бойцом его группы, молодым разведчиком со смешной фамилией Брынза, Кобрин срезает фашиста очередью. Вот только ефрейтору это уже ничем не может помочь… Рывком преодолев разделяющие их метры, Федор отпихивает не успевшего упасть немца и склоняется над разведчиком. Гитлеровец еще жив; рухнув на спину, он хрипит, пуская изо рта кровавые пузыри. Руки пытаются разодрать комбез на пробитой пулями груди, а согнутые в коленях ноги конвульсивно подергиваются, скребя по земле ребристыми подошвами ботинок.
Федор отмечает все эти мелкие, никому не нужные детали самым краешком сознания – все его внимание приковано к раненому товарищу. Рядовой Брынза еще жив, но Кобрин прекрасно понимает, что это ненадолго – шансов у парня нет. Он не видел, что именно произошло, но прижатые к животу скрюченные судорогой боли окровавленные пальцы говорили сами за себя. То ли ножом его фриц пырнул, то ли выстрелил. Второе, конечно, вон автомат рядом валяется, а штык так и остался на поясе. Судя по обильно пропитавшейся кровью потемневшей куртке, до своих он его не донесет, раньше помрет. Ранение в живот одно из самых паршивых, а ежели пулевое – так и особенно. А немец в него, похоже, очередью стрельнул, практически в упор.
– Ко… командир… – тяжело прохрипел Брынза, глядя на лейтенанта мутными от с трудом сдерживаемой боли глазами. – Прости, сплоховал… – Букву «л» боец произносил излишне мягко, и Федор не к месту вспомнил, что родом тот из недавно освобожденной Красной Армией братской Бессарабии. Да, не повезло… румынскую оккупацию пережил, в комсомол успел вступить, и вот такой конец…
– Не разговаривай, – буркнул Кобрин. – Сейчас перевяжу, и двинем обратно.
– Зачем? – Боец попытался улыбнуться, но вышло плохо. – Какой из меня ходок? И на себе живым не дотащишь, с такой-то раной. Пистолет оставь и уходи. Не… не теряй времени. Только приподними меня… к дереву оттащи.
Сглотнув вязкую слюну, Кобрин молча кивнул. Вытащив из кобуры затихшего немца «люгер», передернул тугой затвор и вложил оружие в окровавленную ладонь товарища.
– Ты… это, ты иди, командир. Я сам. Не нужно… смотреть. Не мешай мне…
– Добро. Потерпи чуток, я быстро, только наших проверю.
Тот едва заметно кивнул и устало прикрыл глаза.
Уложив погибших товарищей неподалеку от Брынзы (ни документов, ни наград или личных вещей ни у кого из разведчиков, разумеется, не имелось), лейтенант осмотрел немцев. Пятеро уже начали остывать, лишь шестой, последний, еще поскуливал, но все тише и тише. Вытащив пистолет, Федор добил его, не испытав ровным счетом никаких эмоций. Поколебавшись, снял с одного из парашютистов подсумки с запасными магазинами и забросил за плечо ремень одного из трофейных автоматов. В принципе, боеприпасы к «ППД» еще оставались, но, коль уж он собирается в одиночку шастать по вражеским тылам, лучше взять немецкий ствол. И с патронами меньше проблем, и ползать с ним поудобнее, если уж начистоту. Заодно и «парабеллум» вместе с запасным магазином прихватил – уж больно надежная и точная машинка, жаль бросать. Боеприпасы с автоматом, опять же, взаимозаменяемые. Остальное оружие собрал и спрятал в зарослях, замаскировав ветками и дерном. Мелькнула было мысль заминировать захоронку, но Федор лишь криво усмехнулся: зачем, собственно? Если его кто в этой глуши и найдет, так чисто случайно. Место, разумеется, запомнит, как до своих доберется, отметит на карте. Вдруг удастся вернуться с группой да похоронить товарищей, тогда и оружие заберут, жаль оставлять. Вот и все, можно уходить.
Бросив на сидящего у комля сосны Брынзу прощальный взгляд, лейтенант решительно двинулся прочь. Когда он отошел метров на двадцать, за спиной сухо щелкнул одиночный пистолетный выстрел. Оглядываться разведчик не стал. Прощай, братишка…
А еще примерно часа через полтора, перебираясь через разбитую гусеницами грунтовку (оставшись в одиночестве, Кобрин принял решение идти другим маршрутом, напрямик, срезав несколько километров), едва не напоролся на немцев, в последний момент успев укрыться под сгоревшим советским танком, одним из трех застывших на лесной опушке…
Авиаподдержку немцы все-таки вызвали. Почему так поздно? В принципе, вполне объяснимо: как и предполагал Кобрин, боялись побить своих, до последнего надеясь, что оные справятся своими силами. А вот как не справились, так и прилетели, суки. Вот только Сергей этого ждал, поскольку сам поступил бы примерно так же. И, едва взяв станцию, отдал приказ машинам бригады взять на броню пехотинцев вместе с легкоранеными и на максимальной скорости уходить в лес. Часть тяжелых отправили в тыл на нескольких подоспевших полуторках, остальных, кому транспорта не хватило, укрыли в подвалах дожидаться эвакуации – комбриг надеялся, что налет долго не продлится, да и вряд ли фрицы станут утюжить бомбами и без того разрушенные постройки. Заодно – припомнив, как воевал в теле комбата Минаева, – он распорядился в случае опасности палить в небо трофейными ракетами. Разумеется, оговоренных сигналов капитан не знал, но сбить немецких летунов с толку – точно собьют. Наверняка решат, что спрятавшиеся в руинах уцелевшие камрады просто что-то напутали, и с большой долей вероятности не станут швыряться бомбами. За оставшийся за спиной мост Кобрин особо не переживал: успевший занять позиции зенитно-артиллерийский дивизион сумеет прикрыть переправу.
Когда подошли, завывая моторами, первые тройки «Ю-87», потрепанная бригада уже укрылась под кронами лесной опушки, от которой до шоссе оставалось около километра. До станции – раза в два больше. Глядя на заметные в разрывах ветвей «лаптежники», до последнего выдерживающие строй, Кобрин лишь зло кривил рот: ну, давайте уж, падлы, начинайте. Начали, разумеется: врубив сирены, самолеты один за другим повалились на крыло, с полукилометровой высоты входя в пике. Первый, второй, третий… пятый… девятый. Над и без того затянутой дымом станцией поднялись кусты новых взрывов. Интересно, что именно фрицы бомбят? Во время пикирования тип танка вряд ли разглядишь, так что будем надеяться, что лупят по своим же подбитым «коробкам». Ну, и по нашим, разумеется, ни времени, ни возможности утащить в тыл поврежденные танки не имелось. С другой стороны, горелое железо – оно железо и есть. Новые танки и построить можно.
Одно звено пикировщиков, проигнорировав основную цель, сразу же потянуло в сторону моста – не то бомбить переправу, не то с разведкой. И тут же торопливо затарахтели скорострельные тридцатисемимиллиметровые автоматы зенитчиков: пах-пах-пах! Пах-пах! И снова – пах-пах-пах-пах-пах, на всю пятизарядную обойму. Резким хлопкам «61-К» вторили приглушенные расстоянием очереди счетверенных «максимов», установленных в кузовах грузовиков. Подсвеченные трассерами очереди были заметны даже в дневном свете, короткими искорками взмывая вверх. Первую «Штуку» завалили уже через несколько секунд: полетели в стороны ошметки оторванного крыла, и охваченный пламенем самолет, кувыркаясь вокруг продольной оси, вошел в свое последнее в жизни пике. Даже если пилоты и уцелели, шансов выброситься с парашютами у них не было ни одного.
Остальные два «восемьдесят седьмых» ушли в разворот и, неприцельно сбросив бомбы, попытались уйти.
Пах-пах-пах!
Хвост правого брызнул клочьями дюраля. Несколько секунд самолет еще летел ровно, затем рыскнул из стороны в сторону и пошел к земле, постепенно увеличивая угол атаки.
Пах-пах-пах-пах!
Бум! Бум!
Кобрин удивленно сморгнул. Вот так ни хрена себе, дают зенитчики жару: ухитрились еще дважды влупить в и без того обреченный самолет! Первый снаряд снес выкрашенную в желтый цвет закраину крыла, второй попал в двигатель, мгновенно вспухший огненным шаром. Раздуваемое потоком воздуха полотно бензинового пламени мазнуло по остеклению, проникло внутрь, в мгновение ока превращая внутренность кабины в подобие плавильного горна. Плексиглас тут же потемнел, со стороны места заднего стрелка выметнулся столб пронизанного огнем черного дыма. Несколько секунд – и далеко за мостом, в лесу, гулко грохнул взрыв. Минус два.
Третий «лаптежник» все-таки ушел, хоть и получил в плоскость и фюзеляж пару пулеметных очередей. Даже весьма далекий от авиации капитан заметил, что на запад «юнкерс» потянул тяжело, словно пилоту вдруг стало сложно управлять машиной. Тоже неплохо, есть шанс, что до аэродрома он все-таки не долетит, грохнувшись через полдесятка километров.
– Тарщ подполковник! – Высунувшийся из переднего люка радиотелеграфист, задрав голову, выразительно похлопал рукой по шлемофону. – Связь со штабом дивизии наладилась! Вас просят. Срочно.
– Добро. – Кобрин убрал бинокль в потертый кожаный футляр. Ну, наконец-то! А то впору почтовыми голубями, блин, переписываться. Интересно, что там у соседей? И как долго им еще ждать?
Заметив, что Божков хочет еще что-то сказать, вопросительно кивнул:
– Что еще?
– Так это, тарщ командир, умыться б вам и рану обработать. Пол-лица в кровище. Видок у вас…
– Ах это. – Кобрин осторожно коснулся пальцами стянутого засохшей кровью лба. – Я и позабыл, Гриша. Потом, а то снова кровить начнет. Да и какая там рана, так, пустяки, царапина. Давай свою связь, узнаем, как у «соседей» дела…
Дела у «соседей», как выяснилось спустя несколько минут разговора, почти сразу пошли не очень. Поселок-то они взяли, вот только со второй попытки и потеряв при этом почти половину танков. Подробностей Сергей не знал, поскольку качество радиосвязи оставляло желать лучшего, но основное уловил: сначала ломанувшиеся в лобовую атаку танки практически одновременно попали под фланговый огонь батареи ПТО и замаскированных на лесной опушке самоходок. То ли разведка ушами прохлопала, то ли, что вернее, немцы в последний момент умело сманеврировали. Батарею подавили с ходу, потеряв всего одну машину, раскатавшую гусеницу: фрицам не повезло, на этом направлении атаковала рота тяжелых танков. А вот со «Штурмгешютц» пришлось повозиться, расплачиваясь за каждую сожженную САУ тремя-четырьмя легкими танками. Ситуация изменилась, когда подошли «тридцатьчетверки», добившие уцелевшие САУ, но почти два десятка «БТ» и «Т-26» так и остались догорать вдоль обочин. А перед самым поселком по советским танкам долбанули легкие гаубицы, уничтожив несколько бронемашин и вытеснив остальные на минные поля.
Услышав про гаубицы, Кобрин лишь многозначительно хмыкнул – про себя, разумеется, – смотри-ка, угадал! Ох и повезло ему с тем капитаном-разведчиком, что немецкие пушки захватил! Не то гореть бы и его «коробочкам», разваленным в хлам 10,5-см гранатами!
Пришлось отступить для перегруппировки и атаковать снова. Со второго раза поселок все-таки захватили, выдержав недолгий встречный бой с немецкими панцерами, по счастью, оказавшимися в основном легкими. Еще с час красноармейцы при поддержке танков выбивали засевших в домах фрицев: озверевшие от потерь танкисты сначала разносили очередной огрызавшийся огнем дом осколочно-фугасными, и только после этого вперед шла пехота. Несмотря на это, без потерь все равно не обошлось – постарались немецкие минометчики, батарею которых сразу обнаружить не удалось. Короче говоря, задача была выполнена… с одной стороны. С другой же, существенной помощи от «соседа» теперь ждать не приходилось – слишком серьезными оказались потери в живой силе и особенно технике. Значит, основной удар придется именно на бригаду Кобрина, у которого, так уж выходило, и со снарядами получше, и с топливом, и с количеством боеспособных машин. Хреново… Вот такой вот каламбур – одновременно и «получше», и «хреново», ага…
А тут еще и нежданно-негаданно нашедший комбрига старый знакомец, командир разведвзвода капитан Никифоров, «порадовал», сообщив, что вернулся считавшийся погибшим командир разведгруппы. Согласно информации которого немцы перебрасывают в этом направлении подкрепление силами до моторизованного полка. Судя по условным обозначениям на броне, на них перли механизированные части из состава «2. Panzergruppe» Гудериана, что Сергея нисколечко не радовало…
– Сведения точные? – мрачно буркнул Кобрин, осторожно щупая лоб. Пожалуй, и на самом деле не мешает умыться. А то выглядит он, мягко говоря, своеобразно. Вон, даже разведчик то и дело мазнет взглядом по окровавленной физиономии комбрига и тут же отводит глаза, явно не решаясь задать крутящийся на языке вопрос.
– Абсолютно, тарщ подполковник. Федька – мужик надежный, верю ему, как самому себе. Да он, собственно, еще и пленного с собой приволок, аж цельного ихнего майора! Допросили уже, все подтвердил. Вам просто доложить не успели, вы ж не в штабе отсиживались, а впереди атаки, на, так сказать, боевом коне… – В голосе разведчика сквозило нескрываемое уважение.
– Добро. – Сделав вид, что ничего не заметил, комбриг расстелил на помятом и заляпанном грязью крыле танка карту. – Показывай, откуда гостей ждать?
– А чего тут показывать? – невесело хмыкнул тот. – Вот мы, вот шоссе, а они отсюда идут. Мост хотят обратно отбить, это и ежику понятно. Перед атакой разделятся, это уже пленный напел. Один удар, главный, со стороны вот этого поселка, второй – отсюда, фланговый. Удары, разумеется, сходящиеся, точка сбора – за переправой. Результат – мы в мини-котле, путь отступления для наших, который дивизия и пробивала, – отрезан. Других-то путей для них нету, болота кругом. Так что времени у нас совсем даже немного. Согласны?
– Согласен, – задумчиво кивнул Кобрин, размышляя о своем. – Все верно, это для них единственно возможный вариант. Что ж, капитан, спасибо тебе. Очень вовремя мне сейчас твоя информация, уже во второй раз, кстати! Хорошо у нас разведка работает. Тебе еще за те гаубицы награда положена – орден не обещаю, но медаль точно получишь. И ребята твои тоже.
– Гаубицы-то ладно, разберемся, а в этом какая ж моя заслуга? – внезапно погрустнел Никифоров. – То Федька Кобрин, взводный мой, пленного приволок.
– Как ты сказал? – замер Сергей, ощутив, как горло стянуло невидимым обручем. – Как, ты сказал, твоего товарища зовут?
– Федька… то есть, простите, лейтенант Федор Кобрин, комвзводом в нашей разведроте… был.
– А… почему был? – Капитан понимал, что нужно взять себя в руки, подавить эмоции, – и не мог. ТАКОГО он просто не ожидал.
– Так погиб он, – тяжело вздохнув, ответил разведчик. – Документы и пленного до наших доволок, а тут немцы в аккурат обстрел начали. Ранило его сильно, Ванька Лыков видал, когда с пленным уходил. А следующим снарядом и накрыло. Ребята потом, конечно, в тот овраг сползали, но ничего не нашли, наверное, прямое попадание, там все воронками перекопано… Обидно, совсем недавно из госпиталя вернулся, в нашу роту попал. – Поглядев, хмуря лоб, на комбрига, Никифоров все же решился задать вопрос: – А что, товарищ подполковник? Знакомый ваш?
– Да нет, – чуть помедлив, мотнул головой тот. – Похоже, фамилию перепутал. Ты не удивляйся, капитан, сам видишь, как меня башкой приложило. В общем, благодарю за службу, очень ты нам всем помог. Свободен. Иди, отдыхай, а то сам знаешь, в любую минуту можешь понадобиться…
Глядя вслед уходящему разведчику, комбриг тяжело вздохнул и покачал головой. Да уж, ведь слышал, что на войне всякие чудеса случаются, но чтоб такое? Ведь совсем рядом друг от друга были, может, даже и пересекались, не зная об этом! Впрочем, нет, глупость сморозил, если кто и пересекался, то подполковник Сенин, для которого прадед – всего лишь один из разведчиков. А когда разумом реципиента завладело сознание Кобрина, Федор уже был на задании…
Глава 7
Пока Кобрин со своим штабом и комбатами планировали оборону и намечали на карте места под позиции для нескольких мобильных засад вдоль шоссе – основную работу должны были взять на себя «тридцатьчетверки» и «КВ», потери которых по сравнению с легкими танками оказались минимальны, – из тыла прибыли колонна грузовиков с боеприпасами, несколько топливозаправщиков и ремонтная летучка из СПАМа. И, что особо приятно, две дымящие трубами полевые кухни. Все потерявшие гусеницы машины к этому времени также вернулись в строй. Следом подтянулись так и не успевшие пострелять минометчики и артиллеристы, которым, ввиду отсутствия транспорта, снова пришлось тащить свои орудия на руках через всю станцию.
Следом подошел и ополовиненный второй легкотанковый батальон, необходимости держать который у моста больше не имелось. Последнее Кобрина приятно удивило: в кои-то веки командование не опоздало с обещанной поддержкой, и к переправе прибыл полнокровный пехотный полк со средствами усиления, в том числе несколькими батареями ПТО, и саперный батальон. Последний прислали, видимо, на всякий случай, подозревая, что мост мог быть поврежден во время атаки или несостоявшегося авианалета. Одним словом, «царице полей» и противотанкистам вдруг нехило повезло, поскольку теперь было кому заняться оборудованием линий обороны и артпозиций. А в нескольких километрах восточнее, примерно там, откуда бригада Кобрина начала контрудар, развернулся полевой госпиталь, готовясь принимать раненых и после оказания первой помощи отправлять их через Соловьевскую переправу дальше в тыл, за Днепр.
Разгрузившись, грузовики сразу же ушли обратно, забрав в медсанбат последних раненых. Танкисты же, закончив мелкий ремонт, занялись заправкой боевых машин топливом и погрузкой боеприпасов. Между прочим, то еще удовольствие, вручную заправить танк (насос в наличии имелся, но в количестве аж целой одной штуки; где остальные, Кобрин даже выяснять не стал, экономя время и нервы). А потом еще и унитары погрузить, оттирая каждый от консервирующей смазки. Поглядев на занятых делом товарищей, Сергей неожиданно подумал, что гордое прозвище «мазута» танкисты получили именно за это: не облить комбез соляркой или маслом и не перемазаться по уши в солидоле практически невозможно. Точнее, абсолютно невозможно. А уж когда начнут руки керосином отмывать, поскольку ничем иным проникающий в каждую пору тавот просто не возьмешь… ну, понятно, одним словом…
Немцы не тревожили, лишь однажды прошел в сторону переправы, поблескивая остеклением угловатой кабины, авиаразведчик. В ответ раздалось знакомое «пах-пах-пах», и летуны торопливо отвернули, обходя мост по широкой дуге и ложась на обратный курс. Успели ли наблюдатели что-то углядеть или нет, Сергей не знал да и не собирался отвлекался на подобные мелочи: своих проблем хватало. «Выше крыши», как предки говорили. Да и погода, к вящей радости комбрига, внезапно начала портиться, небо постепенно затягивали низкие тучи, судя по виду которых, через часок-другой ни о каких авианалетах люфтваффе думать не придется. Конечно, лето есть лето, и хлынувший ливень уже через полчаса вполне может смениться ярким солнцем, но все равно оставалась надежда, что сегодня обойдется без бомбежек. А там и стемнеет потихоньку…
Связавшись, пусть и не с первой попытки, с артдивизионом, Кобрин еще больше воспрянул духом – подтянувшиеся тылы подвезли им боеприпасы. Значит, у них будет серьезная поддержка! А на что способны несколько батарей шестидюймовых «МЛ-20», он видел утром. Заручившись «добром» от полковника Михайлова, отдал им приказ готовить позиции на территории станции, благо там артиллеристам будет где укрыть гаубицы. Впечатленный успешной атакой бригады (и в равной же мере раздосадованный потерями «двести третьей»), комдив не спорил, прекрасно понимая, на кого теперь в первую очередь навалятся фрицы и кому от них отбиваться.
– Командир! – Голос башнера оторвал Кобрина от размышлений. Анисимов стоял перед Сергеем и улыбался. В руке Степана аппетитно дымил помятый с одного бока котелок, накрытый здоровенным ломтем ноздреватого хлеба. Комбриг автоматически подумал, что запах от котелка наверняка просто обалденный, вот только напрочь забиваемый могучим ароматом солярки и керосина. – Вы б того, тарщ подполковник, покушали, что ли! Сколько можно метаться, с утра ж, поди, маковой росинки во рту не было? Вот, я принес.
– А экипаж? – Кобрин только сейчас ощутил, насколько проголодался – аж затошнило, и рот наполнился противной горькой слюной.
– Дык пошамали уже, – еще шире улыбнулся тот, протягивая посудину. – Кушайте, я сейчас за чаем метнусь. Или кофею хотите?
– Кофе-то откуда? – хмыкнул Кобрин, присаживаясь на пустой снарядный ящик.
– От немцев, откуда ж еще? – искренне удивился заряжающий. – Трофейный, стало быть. Мужики из второго взвода на выходе со станции грузовик ихний переехали, а в кузове провиант был. Коньяк, правда, побился, а кофею чего сделается. Поварам снесли, что подсобрали, они и заварили.
– Ладно, тащи свой кофий, – усмехнулся Сергей, намеренно исковеркав слово. – Только на всех. А если и в термос наберешь, совсем здорово будет. Каша с чем?
– С тушенкой, конечно, с чем же еще? – искренне удивился танкист. – Тылы-то нас догнали, так что шикуем. Так я это, побег, пока весь не разобрали?
Махнув рукой, Сергей в два счета уговорил почти полный котелок пшеничной каши, и на самом деле обильно сдобренной тушенкой, дочиста вытерев дно и стенки хрустящей хлебной коркой. Интересно, это только после боя любая, даже самая незамысловатая еда пищей богов кажется или повара и на самом деле сегодня постарались? Тьфу ты, глупости какие в башку лезут… Запив сытный обед кружкой горячего, хоть и не особенно сладкого кофе, насколько он мог понять, отнюдь не натурального, Кобрин почувствовал, как стало не на шутку клонить в сон. Нет, так не пойдет, нужно срочно чем-то заняться…
– Закурите? – Незаметно подошедший Цыганков протянул помятую пачку сигарет с незнакомым названием. – Трофейная, ребята поделились. Никогда такими не дымил.
– Тоже в раздавленном грузовике нашли? – хмыкнул комбриг, но сигарету, внутренне брезгливо поморщившись, взял – не стоило привлекать внимания своим внезапным равнодушием к табаку.
– Наверное, – на долю мгновения вильнул взглядом мехвод. – Я не спрашивал. Дареному коню, как мой батя говорил, в зубы не глядят.
– Ладно, дай огоньку. Попробую твой трофей. Хотя уверен, наш табак лучше. А у фрицев небось эрзац какой.
Прикуривая, Кобрин подумал, что очень уж много всего интересного вез один-единственный грузовик, так вовремя попавший кому-то под гусеницы, но тему развивать не стал. Даже если тот коньяк на самом деле и не побился, не страшно. Прошедшим по самому краешку, в миллиметре и секунде от смерти людям нужно чем-то снимать нервное напряжение, иначе в следующем бою крыша поедет. Тем более у большинства экипажей это первый в жизни бой. А запаха алкоголя сквозь керосино-мазутный духман все равно не учуешь, как ни старайся.
Курить Кобрину, вполне ожидаемо, не понравилось – спасибо, хоть не раскашлялся, к удивлению подчиненных, привыкших к регулярно дымящему комбригу. И что предки в этом находили? Дурость, иначе не скажешь. Сон, правда, прошел, так что хоть какая-то польза.
Домучив вонючую сигарету почти до фильтра, он притоптал окурок сапогом и решительно поднялся на ноги. Все, хватит время терять. Максимум через полчаса нужно начать движение, иначе не успеют нормально замаскировать машины. Да и с артиллеристами стоит еще раз все оговорить, чтобы накладок не случилось. Сейчас ситуация не та, что утром, стрелять без корректировщиков никак не выйдет: цели на месте стоять не станут, это не по неподвижной станции фугасными «чемоданами» кидаться. А по площадям долбить и вовсе не придется. Главное, чтобы радиосвязь не подвела, поскольку сигнальными ракетами много не накомандуешь…
Сидящий в проеме башенного люка Кобрин задумчиво глядел на видимое сквозь разрывы ветвей шоссе, до которого от позиции оставалось не больше трех сотен метров. Облазившие по его приказу округу пехотинцы уверяли, что укрытые под деревьями танки не разглядишь и с десяти шагов, в чем капитан на всякий случай убедился лично. Замаскировались они и на самом деле грамотно, обнаружить боевые машины можно, только подобравшись вплотную.
Да и кто, собственно, их будет обнаруживать? Немецкие разведгруппы? Вряд ли – зря он, что ли, столько секретов по кустам и овражкам распихал? Мимо них никак не пройдут, спалятся. А если и проползут незаметно да чего высмотрят – и что с того? Передадут координаты русских танков летунам? Так вон какие тучищи над головой, кажется, пальцем ткни – и хлынет. Так что не прилетят «лапотники», облом. Вызовут артподдержку? Тоже не вариант, пока станут пристреливаться, он успеет танки из-под удара вывести. Ну, а наши гаубицы, как и было договорено с командиром артдивизиона, мигом ответку пришлют, в качестве бесплатного презента от широкой русской души и прочей контрбатарейной борьбы.
Ну, и где же, спрашивается, гости жданные, да нежеланные? Чего медлят – пора бы уж и объявиться, опаздывать у них не в привычке, поскольку Ordnung и прочая знаменитая германская Pünktlichkeit[4].
Полчаса назад на связь вышли высланные навстречу гитлеровцам разведчики, подтвердив информацию капитана Никифорова об одновременном наступлении с двух направлений. Основная группа двигалась по шоссе, дополнительная – с левого фланга. Как и предполагалось, фрицы решили провести молниеносную, в духе июня-июля, танковую атаку, сжав потрепанную сегодняшними боями дивизию бронированными клещами сходящегося удара. В том, что «сосед» не сумеет сдержать напора фланговой группировки, Сергей практически не сомневался. Собственно, нынешняя задача «двести третьей» как раз и заключалась в том, чтобы как можно дольше задержать и измотать противника, выбивая его бронетехнику, после чего организованно отступить к мосту и занять оборону. А уж у переправы будет кому встретить уцелевшие немецкие танки.
Бригада же Кобрина встречала основную мехгруппу гитлеровцев. «И в лоб, и в бок, да хоть в задницу, только раздолбай их, Серега, останови, на!.. – как эмоционально выразился комдив во время их крайнего разговора. – Знаю, что потери, что люди устали, но все, что мог, я тебе уже дал. На пару боев снарядов и горючки должно хватить. Ты только до утра продержись, Васильич! А может, и того меньше, час назад наши начали прорыв, идут к вам. Но пока тяжко идут, сам понимаешь. Сделаешь?»
Разумеется, комбриг уверил полковника Михайлова, что все будет именно так. Да он и сам не собирался ни отступать, ни проигрывать. Поскольку как-то сразу и окончательно осознал, что сейчас начнется бой, полностью спланированный им лично. Впервые в жизни. Сейчас нет ни послезнания, как было в июне, ни плана подполковника Сенина, который он изменил сегодняшним утром. Информацию о неожиданном ударе гитлеровской механизированной группы принес его прадед. И именно на основе этих данных он и строил план боя.
Который начштаба и двое из четверых присутствующих на совещании комбатов поначалу встретили… ну, не в штыки, конечно, но с некоторой долей сомнения… Ну, как же, не дал долбануть в лоб всеми силами, ага! Маневренные группы какие-то выдумал, силы распыляя! Вот только противник именно такой прямолинейности от них и ждет. Ничего, убедил, согласились. Да и как не согласиться, если Кобрин парочку примеров из недавнего прошлого привел, когда целые полки в горелый хлам превращались. Или замирали, на радость немецким трофейщикам, вдоль дорог, оставшись без топлива и боеприпасов…
– Тарщ командир, связь с «двойкой», – раздался из боевого отделения голос радиотелефониста. – Разведка вызывает. Только громче говорите, атмосферные помехи сильные, похоже, гроза на подходе.
– Гроза – это здорово, – улыбнулся недавним мыслям Кобрин, уже почти привычным движением сползая в башню. Рефлексы реципиента – это, конечно, здорово, но по первости и локти пару раз зашибал, и колени. Хорошо, хоть голова шлемом защищена. Не дожидаясь команды, Анисимов расстопорил и прикрыл люк. – И над головой никто моторами зудеть не станет, и бомбами кидаться, и вообще…
– Что вообще? – автоматически переспросил Божков, возясь с радиостанцией. В наушниках шлемофона шипело и потрескивало. – О, говорите, пока помех почти нету!
– Люблю летний дождь, – докончил фразу Сергей, мельком подумав, что не рассказывать же радисту о родной планете, где ливни, в отличие от пыльных бурь, были редкостью. – «Двойка», слышу тебя, докладывай. Коротко, связь плохая. Что? Повтори! По первым буквам давай… все, понял. Принял, говорю. Отбой.
– Флажками надежнее, верно, тарщ командир? – жизнерадостно гыгыкнул за спиной башнер. – И помехи не мешают…
– Зато пули с осколками мешают, высунул руку – раз! – и инвалид. Витя, заводи, ехать будем.
Поделиться книгой: