Помоги проекту - поделись книгой:
– Мм… голова, – протянула Жанна. На ее лице заиграла неуверенная улыбка, и она сказала: – Потерпи, мышонок, скоро приедем, и тогда я сниму твою нестерпимую боль.
Рома пропустил изысканную, совсем не характерную для Жанны фразу мимо ушей. Зверек, неприятно скребущийся в груди, снова дал о себе знать. Что это, отголоски совести? Или просто водка перестала действовать? Кстати, о водке. Только сейчас он понял, что поступил опрометчиво, хлопнув тогда на кухне стакан, ведь впереди пост ДПС, и не один, а эти ребята с полосатыми палочками, выскакивающие из-за кустов и кричащие взахлеб: «Касса свободна!», вряд ли станут разбираться, по какому поводу Рома устроил поминки. Но чему быть, того, как известно, не миновать.
Он спросил у Жанны, есть ли у нее жевательная резинка. Ну конечно же, у нашей несравненной Жанны есть все, как он мог усомниться в этом, говорили глаза Жанны, когда она протягивала ему нераспечатанную упаковку «Орбита». Рома меланхолично жевал резинку, чувствуя, как рот наполняется мятой и вспоминая еще об одной смерти, случившейся в их доме меньше года назад. О ней ему поведала, разумеется, Анна Семеновна. Смерть была страшной и нелепой одновременно, и Рома даже не сразу поверил, что подобное вообще возможно.
На втором этаже проживала некая Таисия Алексеевна, вдова какого-то генерала ракетных войск. Жила тихо, никому не мешая, на улице показывалась редко, а затем и вовсе исчезла. Соседи не сильно удивились этому – бабулька ни с кем не общалась и вела замкнутый образ жизни. И только когда из квартиры потянулся тяжелый душок, спутать который невозможно ни с чем другим, жильцы забеспокоились. Вызвали слесаря, участкового, дверь вскрыли. Как водится, Анна Семеновна была впереди всех, и ей первой открылась дикая картина. А картина была следующей – Таисии Алексеевны в квартире не было. Точнее, она-то была, но то, что от нее осталось, без труда уместилось бы в коробке из-под пряников. Дело в том, что как-то старушка решила принять ванну. И чтобы водичка была, как говорится, погорячей (к такой версии пришло следствие), она, ничтоже сумняшеся, сунула в воду огромный кипятильник. Естественно, произошло короткое замыкание, и ее моментально убило током. При этом на всем этаже вылетели пробки. Когда электриком было все восстановлено, кипятильник как ни в чем не бывало заработал. Заработал в наполненной водой ванне, в которой покачивался труп мертвой Таисии Алексеевны. И кипятил воду. Это продолжалось почти пять дней, пока от старухи не остались лишь рожки да ножки, а содержимое ванны напоминало огромный, только что сваренный холодец. Когда все-таки жуткое месиво было спущено в канализацию, на дне ванны остались череп, пара костей и комок слипшихся волос. Участковый, как рассказывали соседи, блевал так, ну разве что наизнанку не выворачивался. Так что в гроб положили черный полиэтиленовый пакетик – все, что осталось от бедной старушки.
Рома уже не верил, что они когда-нибудь доедут – пробка, казалось, никогда не кончится. Словно именно сегодня все автовладельцы решили ехать в этом направлении. И когда он уже всерьез подумывал, а не бросить ли машину посреди дороги и добраться до дачи на своих двоих (благо до нее оставалось совсем немного), впереди неожиданно открылась пустая трасса, и он с наслаждением утопил педаль газа в пол. «Форд» послушно взревел и рванул вперед, моментально взяв критическую скорость.
Странный зверек, поселившийся у него внутри, неожиданно снова закопошился, и перед глазами Ромы вдруг отчетливо обозначился образ деда. Аккуратно причесанный, гладко выбритый, в своем парадном военном кителе, на котором поблескивают тяжелые ордена, он осуждающе смотрел на него.
Это было так быстро и внезапно, что Рома чудом сдержал в себе крик, испытывая непреодолимое желание развернуть машину и понестись обратно в Москву, понестись домой, чтобы в последний раз поцеловать холодный лоб деда, закрыть ему глаза, срочно позвонить матери… но он не сделал этого. Вместо этого он смахнул с виска побежавший ручеек пота и увеличил скорость. Вскоре они въехали в дачный поселок, и он немного расслабился. Зверек тоже замолчал, понимая, что эта партия им проиграна. А когда Рома увидел припаркованные возле его дома несколько машин, знакомых ребят с девчонками (ожидая его, они на капоте «Ниссана» устроили импровизированный стол и уже разливали по пластиковым стаканчикам шампанское), воздушные шары в руках девушек и услышал их беспечный веселый смех, зверек скрылся в норке. Тихо и незаметно. Рома улыбался, и эта улыбка была искренней и открытой. Наконец-то он приехал! И его двадцатилетие пройдет незабываемо.
Мама позвонила часов в десять. Он ждал этого звонка, несмотря на то, что к тому времени уже едва держался на ногах. Пиво, вино, виски, водка и мартини лились рекой, пустые и наполовину опорожненные банки и бутылки швырялись тут же; некоторые падали прямо в подсвеченный бассейн. Одной пышногрудой девушке с именем Варвара не понравилось пиво «Стела-Артуа», и вся упаковка полетела в помойку. (Вероятно, никто не решился подвергать сомнению ее вкус, раз пиво не понравилось, значит, оно действительно дерьмо.) Шашлыка было столько, что через пару часов его не могли есть даже местные дворняги, которым молодежь швыряла куски через забор.
Итак, позвонила мама. Рома достал телефон и, с третьего раза нажав на нужную клавишу, поднес трубку к уху:
– Мамуля, привет!
– …Празднуете? – сквозь помехи услышал он голос матери.
– Ага.
– Сынок, еще раз обнимаем и целуем тебя с папой. Подарок, как я сказала утром, ждет тебя. Ты на даче?
– Угадала, – сказал Рома и икнул. Шатающейся походкой он направился к гамаку, на котором уже лежало «нечто» с задранной футболкой, изо рта стекла струйка рвоты. Рома злобно пнул ногой «нечто», оно что-то промычало, даже не пошевелившись.
– …гу дозвониться до дедушки. Ты меня слушаешь? У меня какие-то помехи! Рома!
– Да, – еле ворочая языком, ответил Рома. Помехи – х. ехи… – У нас… стал в последнее время это… телефон барахлить.
Он потер лоб, с трудом вспоминая сегодняшний день.
– Где Татьяна? Она с дедушкой? – спросила мама, и Рома вздохнул. Врать или не врать? Если врать, то делать это нужно осторожно, а он сейчас не в той кондиции, чтобы сделать это филигранно – маме всегда было очень сложно вешать лапшу на уши, она шестым чувством отделяла мух от котлет, то бишь правду от лжи. Тем более, даже пьяный, он понимал, что проверить его слова не составит большого труда – Татьяна сама скажет, что он ее отпустил к больной матери.
– У нее… это, мать болеет, – сказал он. – Уехала в свой Владимир. Помахала платочком и упорхнула, тра-ля-ля.
В телефоне повисла неприятная пауза. Рома подошел к бассейну, там вовсю целовалась какая-то парочка, кавалер старательно слизывал помаду с губ своей подруги, она дразнила его кончиком языка, украшенным пирсингом. Рома сел на бордюр, спустив в воду ноги прямо в обуви. Прохладная вода немного отрезвила его.
– То есть дед дома
– Да, – несколько воинственно ответил Рома. – Я… все приготовил ему, не переживай. Ничего с ним не случится. Завтра или послезавтра я… ик! поеду домой.
Он знал, что это ложь. Сегодня только вечер пятницы, самое начало вечеринки, и ехать домой он намеревался не ранее чем в понедельник утром.
– …рошу тебя. Але? Ты понял? Але, Рома?! Ты куда-то пропадаешь!
– Да, мамуля, я тебя очень внимательно слушаю, – по слогам произнес Рома, как часто в разговоре делают пьяные, пытаясь выдать себя за трезвого.
– …Завтра. Обещаешь?
– Ладно, ладно. – Рома заболтал ногами по воде, и это его развеселило. Мимо важно, как плот, проплыл пустой пакет из-под чипсов. – Мамуль, плохо слышно. Пока!
И он торопливо вырубил телефон, потому что мама опять собиралась о чем-то спросить его. Например, не забыл ли он почистить на ночь зубы и постирал ли свои носки…
Подумав, он вообще выключил телефон. Ему неожиданно пришло в голову, что впервые он не контролирует сейшн. Все началось так стремительно и сумбурно, он словно попал в мощный водоворот, и, побарахтавшись для приличия, не без удовольствия отдал себя на волю стихии и теперь просто плыл по бурлящему течению. На даче царила самая настоящая вакханалия – стола как такового не было, поздравительных тостов тем более, и все происходящее напоминало пир разбойников в средневековой сказке, только в современной интерпретации. Народу уже было около тридцати человек, и каждый час приезжал кто-то новый, причем, видя, что тут творится, многие хватались за мобильники и торопливо звали в гости на «классную вечеринку» своих друзей и с подругами, их братьями, племянниками и троюродными сестрами с дядями и тетями.
Девчонки визжали, парни вопили и свистели, откуда-то появилась гитара, но буквально спустя три минуты полетела на траву с порванными струнами, кто-то разжег костер и предложил прыгать через него голыми, но подавляющая часть «отдыхающих» предпочла лучше купаться голыми, и скоро бассейн наполнился обнаженными телами.
В это время начался салют – Жорик из параллельной группы притащил целый рюкзак с петардами, и начался фейерверк, да какой! Постороннему могло показаться, что началась третья мировая, кругом грохот и дым, небо взрывается сверкающими огнями, озаряясь неземным пламенем.
Витек, друг Жорика, глупо гогоча, сунул одну петарду в рот и поджег ее, имитируя курение гаванской сигары. Результат не замедлил себя ждать. Ба-бах!
Витек продолжал улыбаться улыбкой идиота, будто и не замечая двух выбитых зубов и разорванной губы. Вызвали «Скорую» из соседнего поселка, но к тому времени Витек «лечил» себя по-своему, водкой, и забирали в больницу уже бесчувственное тело.
Потом кто-то из соседей пожаловался в милицию, приехал «бобик» с тремя молодчиками, на боку у каждого притаился грозный «калаш». Проблему уладил Жорик – как самый трезвый, от отвел в сторонку старшего группы и дал чаевые – штуку зеленых, которые ему предварительно дал Рома. Менты уехали довольные, но напоследок все же посоветовали петарды в рот и другие части тела не засовывать. Веселье продолжилось. Самые стойкие утихомирились лишь к семи утра.
Рома еще спал (полураздетый – на рубашку у него сил хватило, а вот с брюками вышла заминка), когда к нему в комнату проскользнула Жанна. Глаза ее горели возбужденным огнем. Присев на кровати, она принялась расстегивать брюки юноши. Тот зашевелился и разлепил глаза.
– О-о, голова… ты обещала избавить меня от боли, – простонал он, шаря рукой внизу в надежде отыскать емкость с какой-нибудь жидкостью, желательно с пивом, но пальцы лишь щупали воздух. Жанна продолжала поглаживать промежность Ромы, чувствуя, как набухает вожделенный бугорок.
– Этим я и пытаюсь заняться, – жарко прошептала она. – Ведь вчера у тебя было столько дел… На меня даже не смотрел.
– Принеси чего-нибудь попить, – попросил Рома, облизывая сухие губы.
Жанна с неохотой поднялась с кровати и вскоре принесла бутылку «Пепси». Рома осушил ее в два глотка, немного придя в себя. К тому времени стараниями Жанны брюки были сняты, и она нырнула в постель к Роме.
– Давай, возьми меня. – Она прильнула к его губам, но тут же отпрянула – перегар от юноши был смертоубийственным, даже «Пепси» не заглушила его. Но тем не менее девушка не желала отступать от задуманного. Она протянула руку вниз и с удивлением обнаружила, что эрекцию ее молодого человека словно ветром сдуло. Пенис, съежившись, как сонный мышонок, и не думал принимать боевую готовность.
– Ты что, не хочешь меня? – с обидой в голосе спросила Жанна, и Рома вымученно улыбнулся. Он уже окончательно проснулся и теперь тоже недоумевал, что происходит – вроде бы он не пьян, хоть и голова трещит…
Жанна, видя, что Рома мнется и не знает, что предпринять, решила взять инициативу в свои руки.
– Ладушки, попробуем иначе, – она призывно провела по губам розовым, как у кошки, язычком и скрылась под одеялом. Кулаки Ромы сжались, комкая и без того смятую простыню. Он тяжело задышал, вздрагивая, но дальше этого дело не шло. Наконец через минут пять из-под одеяла высунулась голова Жанны, лицо ее было покрасневшим и потным. Она раздраженным жестом вытерла губы.
– Что с тобой?! – резко спросила она, сдувая с лица упавшую челку. – Я тебе не нравлюсь?
– Нет, ты что, Жанна, – забормотал Рома, чувствуя, что краснеет. Он ненавидел сам себя – ведь только что он хотел ее, а тут на тебе…
– Тогда в чем дело? – ядовито поинтересовалась Жанна, слезая с кровати. В полуспущенных колготках и с растрепавшейся прической она выглядела и смешно и возбуждающе одновременно.
Рома с силой сжал зубы, проклиная и себя, и Жанну. Вот он, извечный женский вопрос, ставящий в тупик любого обломавшегося Казанову: «В чем дело?» Словно все мужики обязаны быть секс-гигантами с вечными батарейками. Как будто это не случается сплошь и рядом, ведь происходящему есть масса причин…
– Одевайся, – отрывисто бросил он, потянувшись к брюкам. Жанна открыла рот и тут же захлопнула его, с тревогой отметив, что второй раз за время знакомства увидела на лице Ромы какое-то странное выражение – пустой, безжизненной отчужденности и… какой-то дряхлости. Глаза у Ромы на долю секунды изменились, но она уловила эти изменения – у него был выцветший взгляд беспомощного, старого человека, который потерял всякую надежду. Точно такое же выражение у него было вчера, когда он вышел из подъезда.
Рома решил сварить себе кофе, но потом передумал, махнув рукой. Хрен с ним, с кофе. Вместо этого он вскрыл очередную упаковку пива и, со щелчком открыв банку, жадно приник к отверстию. День рождения продолжался.
Происшедшее утром не давало ему покоя, и ближе к обеду он с Жориком и Веней решил прокатиться в соседний городок. Не получилось с Жанной, получится с другой, был уверен он. Просто нужно немного расслабиться.
Они сняли проституток, и, пока Жорик с Веней угощали одну из них шампанским, Рома включил кондиционер в своем «Форде», отодвинул сиденья, чтобы было удобнее, и стал раздеваться. Проститутка все поняла без слов; мигом скинула не первой свежести колготки, плотно облегающую маечку с изображением целующихся черепашек и лучезарно улыбнулась Роме, продемонстрировав золотой зуб. Роме было все равно, он не обратил внимания ни на зуб с колготками, ни на источавшие запах пота небритые подмышки и даже на черную каемку под ногтями дамы. У нее была великолепная фигура, плоский живот, упругие налитые груди и крепкая задница – а этого было достаточно. Его «младший брат» моментально налился кровью, вызывающе оттопыривая брюки, и Рома уже предвкушал, как он войдет в эту деревенскую шлюху, а утренний случай окажется просто недоразумением, которое быстро забудется, как тающий сигаретный дым…
Его ждало жестокое разочарование. Как только брюки оказались на полу машины, его член, будто передумав развлекаться, опять вяло повис, словно впав в анабиоз, и поверг этим своего хозяина в пучину отчаяния. Рома пришел в такое состояние, что был готов отрезать к такой-то матери этот «окаянный отросток» и скормить его плешивому псу в репейниках, который околачивался возле их компании, заискивающе поскуливая. Между тем девахе с небритыми подмышками нужно отдать должное – она старалась как могла и даже виду не подала, что что-то идет не по плану. Она вылизала его с ног до головы, разве что до пяток не добралась, но все попытки расшевелить Рому были бесплодными.
Деньги, разумеется, она не вернула. Зато ее подруге пришлось потрудиться – Жорик и Веня пыхтели минут двадцать, сменяя друг друга, заставляя отработать беднягу каждую копейку. После этого они поехали обратно на дачу.
Как ни странно, Рома быстро пришел в хорошее расположение духа.
«Это все стресс», – убеждал он сам себя. «День рождения,
(дед)
большая компания,
(ДЕД)
куча гостей, фейерверки, все это, несомненно, сказалось на организме», – думал он, когда они возвращались обратно на дачу.
(МЕРТВЫЙ ДЕД В КРЕСЛЕ!)
Рома дернулся, чуть не выпустив руль. Боже, а вдруг эта Анна Семеновна после бесплодных звонков решит, что с дедом что-то произошло и вызовет слесаря? Тогда неприглядная правда выплывет раньше намеченного срока, тогда, когда ему совсем это не нужно. Он старался гнать от себя эти мысли, твердо решив даже не думать об этом. У него много гостей, у него день рождения, впереди еще два дня развлекухи, и баста.
По дороге они прихватили еще спиртного, кое-какой закуски, и гужбан продолжился.
Дальнейшее он помнил плохо. Кто-то упал на музыкальный центр, выставленный на улицу, залив его пивом. Там что-то зашипело, заискрилось, после чего центр наотрез отказался работать. Не проблема – Жорик «стрельнул» денег у Ромы, и с еще двумя друзьями на ночь глядя уехал в Москву, где в круглосуточном магазине был приобретен другой.
Потом, кажется, снова приезжала милиция, и Жорику снова пришлось разруливать ситуацию, вернулся Витек с зашитой губой, в доме разбили окно, какая-то парочка трахалась прямо на веранде под восхищенные и подбадривающие вопли окосевшей молодежи, кто-то спьяну мочился в бассейн… Последнее, что он помнил – ему звонила мать, узнавая, не вернулся ли он в Москву, но он нагрубил ей и закричал, чтобы она не лезла в его жизнь. После этого он кинул телефон в мангал, где готовилась очередная порция шашлыка.
На этот раз пробуждение было куда тяжелее. Он очнулся на кухне, в луже собственной рвоты. Горло болело, язык казался огромным и неуклюжим и царапал небо, в голове, как маятник, пульсировала тупая боль. Он посмотрел на руки, они тряслись.
Вместе с ним проснулся крошечный зверек.
Скотина. Точнее не придумаешь. Он вспомнил, что ему звонила мать. Интересно, не проговорился ли он случайно насчет деда?
Он попытался встать, но виски сдавило с такой леденящей силой, что он благоразумно решил остаться на четвереньках. Он пополз к туалету. Каждый шаг отдавался всеобъемлющей болью в голове, будто он карабкался на Эверест, испытывая кислородное голодание. Рядом с кухней он наткнулся на храпящего Витька – он лежал на боку, как бомж на вокзальной лавочке, на зашитой губе запеклась кровь. Видимо, он много улыбался вчера, улыбался и ржал как лошадь, вот швы и не выдержали. На полу осколки бутылок, какая-то липкая гадость, недоеденные куриные ножки, раздавленные остатки арбуза и пролитый кетчуп вызывали ассоциацию с лавкой мясника. В дом вошла тощая собака. Трусливо поджимая хвост, она повертела головой и, увидев куриные останки, потрусила к ним, возбужденно повизгивая. Рома хотел прогнать ее, но вместо окрика из глотки вырвался какой-то слабый, едва слышный болезненный писк, как у мыши, которой ударным механизмом мышеловки перебило хребет. Он подполз к туалету и боднул перепачканную шашлычным соусом дверь головой. Скорее, а то он обмочится. Дверь открылась, Рома поднял глаза.
Он хотел завопить во все горло, но сил на это не было. Ужас парализовал Рому настолько, что он просто тихо вздохнул и повалился на пол, теряя сознание. Однако прежде чем он окончательно окунулся в холодную, обволакивающую и вместе с тем спасительную бездну, в мозгу словно ударили хлыстом:
Его привели в чувство с помощью холодной воды. Ругаясь и отплевываясь, он поднялся на ноги, они предательски дрожали. Брюки были мокрыми – мочевой пузырь отреагировал на стресс по-своему, и Рома, залившись краской, поковылял переодеваться.
Потом долгое время он даже боялся взглянуть в сторону туалета, с замирающим сердцем вспоминая увиденное. Господи, у него началась белая горячка. Все, с алкоголем хватит, сегодня воскресенье, завтра домой.
(К деду)
Какое успокаивающее слово, «домой».
Он пришел в себя только к вечеру, после двадцатой чашки кофе и неоднократно принятого душа. Наступала самая тяжелая, самая неприятная, но необходимая стадия любой вечеринки – уборка. Многочисленные «друзья», заранее осмыслив, что их могут на вполне справедливых основаниях привлечь к этому неблагодарному занятию, потихоньку и незаметно рассосались, напоминая всемирно известного Карлсона, который как-то заявил Малышу: «Ты знаешь, мне вдруг как-то домой сразу захотелось… И вообще, задержался я тут с тобой». В итоге с ним остался преданный Жорик и Жанна с какой-то подругой, молчаливой прыщавой особой.
А уборка, нужно сказать, была знатная. Травы во дворе вообще не было видно – она была полностью скрыта под мусором. Пустые бутылки и банки, пакеты из-под угля, одноразовые тарелки, вилки, стаканчики, размокшие салфетки, обертки из-под шоколада, чипсов, размазанный торт с поломанными свечами и кляксами воска (Рома даже и не помнил, что на его дне рождения присутствовал торт и что его вообще кто-то ел), недоеденные фрукты, арбузные корки, остатки шашлыка, шампуры с засохшими ошметками мяса, над которыми уже кружили мухи, чья-то одежда, женские трусики, вымазанная мясным соусом бейсболка… Вытряхивая мангал, Рома обнаружил в углу спекшийся кусок почерневшего пластика – останки его телефона. Теперь ему нужен новый телефон. Это не проблема, куда больше его расстраивало, что в том, который он сжег, осталась записная книжка с нужными номерами.
Про бассейн и говорить нечего. Чего там только не было, прямо как в бюро находок! Стул, чей-то вывернутый наизнанку носок, пластиковые бутылки из-под минералки, огурцы с помидорами (!), парик (!!)… но одна вещь убила Рому наповал – прямо в центре невозмутимо плавала куча дерьма. Глядя на эту мерзкую субстанцию, Рома был готов задушить того, кто это сделал. Однако выяснять у Жорика и Жанны, кто этот не в меру остроумный шутник, было бесполезно – эти два дня прошли в таком мощнейшем коматозном кумаре, что никто ничего не помнил и Рома вряд ли удивился бы, узнав, что это сам дьявол вылез из преисподней заглянуть к нему на «огонек» и между делом насрал в бассейн. В доме тоже было не ахти – на первом этаже разбиты окна, кровать сломана, на кухне сорван кран, дверь от ванной мирно стояла рядом с самой ванной, пол на втором этаже залит вином, все кровати перевернуты, как в борделе…
Чуть позже Жорик, смущаясь, рассказал, что когда Рома спал, ему пришлось дать ментам денег.
«Сколько?» – тупо спросил Рома.
«Полторы, – стараясь не встречаться взглядом с Ромой, сказал Жорик. – Своих не хватило, ребята добавляли. Потом нужно раскидать, я записал, сколько кому».
Вздохнув, Рома пообещал, что вернет все деньги, но только когда приедет в Москву.
Они убирались до глубокой ночи, и только около половины третьего Рома прилег отдохнуть. Он задремал, и ему снился сон.
Ему приснилось, что он возвращается домой и входит в квартиру. Дед сидит, скрючившись еще больше и словно уменьшившись в размерах, из ноздрей тянутся слизистые дорожки. Дед «течет», или «тает». В коридоре плавает сладковатый запах разложения. Несмотря на сетку в окнах, над его телом деловито жужжат мухи. Откуда они появились, из вентиляционного отверстия, что ли?
Он начинает звонить матери, потом в милицию. Мать в шоке и обещает к вечеру прилететь. Приходит участковый. Он долго смотрит на кресло, в котором сидит его почерневший дед, и говорит: «Как вам не стыдно так шутить?! Ведь здесь никого нет!» Рома кричит, как это нет, вот, смотрите, он прямо перед вами, но милиционер усмехается и уходит, предупреждая, что если он еще раз вздумает шутить подобным образом, он упечет его в кутузку на пятнадцать суток. Рома мечется по квартире, а дед как ни в чем не бывало сидит в кресле, будто исподтишка подсматривая за ним. Приходит Татьяна, Рома хватает ее за руку и тащит к креслу. Она делает удивленное лицо и говорит, что не понимает, о чем говорит Рома. Рома орет на нее, хватая ее кисть и дотрагиваясь ею до съежившегося лица деда, мол, потрогай, неужели ты слепая?! У деда оттопыривается нижняя губа, оттуда падает белая личинка. Татьяна вырывается и в ужасе убегает из квартиры, крича, что Рома сошел с ума. Вечером приезжает мама, и с ней то же самое. Она смотрит на кресло, поворачивает бледное лицо к Роме и… говорит, она говорит…
– …сыпайся, соня, – услышал он над собой знакомый голос. Рома приоткрыл глаза. Жанна, рядом с ней эта подруга, прыщи в потемках напоминают оспу.
– Пора ехать, Рома, – громче сказала Жанна. Она обеспокоенно взглянула на часы. – У нас сегодня семинар по гражданке, если я опоздаю, Феликс меня порвет, как Тузик грелку.
(Феликс – преподаватель гражданского права.)
Поделиться книгой: