Шишкин

Виталий Манин

Шишкин

Введение

Шишкин на фоне пейзажа — так изобразил художника Иван Крамской на портрете, написанном в 1873 году. Художник — вполне реальное лицо, некий путешественник в поисках нельстивых природных мотивов, а пейзаж весьма условен. Едва намеченный и наверняка не шишкинский, он служит лишь фоном, вовсе не характеризующим замечательного живописца. Мы попробуем увидеть фигуру Шишкина не на фоне реального ландшафта, а в связи с русским пейзажем второй половины XIX века.

Иван Крамской Портрет художника Ивана Ивановича Шишкина. 1873 Государственная Третьяковская галерея, Москва

Поэтично ли творчество Шишкина? Безусловно. Художник обладал мужественной поэзией, что выразилось в изображении мощной и суровой русской природы, сумрачных и диких лесов. Шишкинская поэзия специфична, ни на что не похожа, и, видимо, поэтому ее своеобразие затрудняло разгадку и оценку творчества художника. При таком повороте речи, естественно, встает вопрос о характере поэтичности. Почему в ней отказывали Шишкину? Был ли он имитатором или ему дано было природой нечто, что сделало его художником? Обо всем этом ниже. А сейчас вспомним, что произведения Шишкина не были обделены вниманием и при его жизни, и долго после нее. Его популярность устойчива и широка. Она же, видимо, сыграла с Шишкиным злую шутку: благодаря необычайной восприимчивости публикой его искусства, оно стало восприниматься как банальность. В 1930–1950 годы ни один вокзальный ресторан или провинциальный дом культуры не обходился без примитивных и бездарных копий его картины Утро в сосновом лесу. Выпускались конфеты, на обертке которых воспроизводилась та же картина. Между тем хорошие репродукции произведений Шишкина не издавались. Таким образом, опошлялось творчество, достойное трезвого и беспристрастного суждения. Искаженное представление об искусстве мастера вошло в сознание наших современников: стало почти хорошим тоном криво улыбаться при упоминании имени Шишкина.

Дубки. Фрагмент. 1886 Государственная Третьяковская галерея, Москва

Учеба

Иван Иванович Шишкин родился 13 января 1832 года в Елабуге — глухой российской провинции. Его отец был купцом, человеком достаточно культурным.

В 1844 году Шишкина определили в мужскую гимназию Казани, об учебе в которой можно было бы и не упоминать, ибо из четвертого класса он ушел, если бы не произошедшее там знакомство с другим учеником — Александром Гине, ставшим впоследствии, как и Шишкин, известным пейзажистом.

Свое влечение к искусству молодой Шишкин удовлетворил, поступив в августе 1852 года в Московское училище живописи, ваяния и зодчества, где до января 1856 года обучался под руководством Аполлона Мокрицкого. Об этом художнике следует сказать особо. Мокрицкий не был пейзажистом. Областью его творчества был портрет. Однако отношения заботливого учителя и послушного ученика сохранялись и в период обучения Шишкина в петербургской Академии художеств.

Будучи академиком, Мокрицкий придерживался строгих правил рисунка и построения формы, то есть того, что молодой его выученик прочно усвоил на всю жизнь. Но тот же академический метод предполагал твердое исполнение правил, а не поиски нового. В одном из своих писем Мокрицкий наставлял Шишкина — уже ученика Академии художеств — казалось бы, о противоположном: «Трудитесь и думайте более о предмете, нежели о „способе“»[1]. Это поучение прочно вошло в творчество Шишкина. Мокрицкий обращал внимание на то, «что» изображать, Крамской в дальнейшем считал это недостаточным и предлагал задуматься над тем, «как» изображать. Предостерегая ученика от использования чужой манеры, Мокрицкий рассматривал ее не в качестве индивидуального свойства художника, а как клишированную особенность изображения натуры. При таком понимании манера утрачивала свой смысл, и Шишкин в дальнейшем отказался от нее в пользу разнообразного и вечно меняющегося натурного видения.

Вид в окрестностях Петербурга. 1865 Государственный Русский музей, Санкт-Петербург

Скалы на острове Валаам. Кукко. 1859 Государственная Третьяковская галерея, Москва

Четыре года Шишкин прожил в Петербурге, обучаясь в Академии художеств у Сократа Воробьева, слабого художника, сына талантливого пейзажиста Максима Воробьева. На этюды студенты выезжали на Лисий Нос, в Дубки, на легендарный остров Валаам; по сути дела, этюдная практика окончательно сформировала Шишкина-рисовальщика. В 1857 году он получил малую серебряную медаль за четыре рисунка, в которых показал себя виртуозом. В том же году был награжден второй малой медалью, а в 1858 году получил большую серебряную медаль за три рисунка и восемь этюдов, исполненных на Валааме. Малая золотая медаль была присуждена за картину Вид на острове Валааме (1858). В следующем, выпускном, 1860 году Шишкин получил большую золотую медаль за картину Вид на острове Валааме. Местность Кукко и тем самым заработал право на заграничную командировку.

Уже в этот студенческий период Шишкин внес много нового в пейзажный жанр, существенно повлияв на его дальнейшую эволюцию. Это направление возникло из штудий на природе, из этюдного подхода к предмету изображения. Не только Шишкин, но и другие пейзажисты склонялись к подобному частному, близкому к натуре, освоению природы. Этот принцип заметен и в раннем творчестве Алексея Саврасова (Вид в окрестностях Ораниенбаума, 1854; Дубы, 1855; Летний день. Деревья на берегу реки, 1856). Кажущаяся бесстрастность натуры коснулась Шишкина в его академическом творчестве (Камни в лесу. Валаам, 1859 или 1860; Вид на острове Валааме, 1858; Вид на острове Валааме. Кукко, 1859–1860). Множество рисунков и гравюр второй половины 1850-х годов сделаны на основе такого же метода.

Вид на острове Валааме. Этюд. 1858 Киевский музей русского искусства

Камни в лесу. Валаам. Этюд. 1856 Государственный Русский музей, Санкт-Петербург

Картина Камни в лесу. Валаам кажется вариантом саврасовского Вида в окрестностях Ораниенбаума. По этим натурным произведениям видно движение пейзажного образа от философского мирозданческого осознания природы, от «вселенского» образа, от воплощения исторического времени к конкретному месту действия, к переживанию предметов, к изображению фрагмента места, а не обозрению местности. Наслаждение обступившей человека природой стало главной темой ранней фазы реализма — натурализма.

Естествоиспытательский интерес художника сказывался во внимании к материальной предметной сфере природы: к лугам и лесам, травам и цветам, пням и камням, кустарникам и мхам, в которых проявлялась идея живой жизни, вечного произрастания природы. За малым, предметно конкретным и ограниченным таилось нечто большее, нежели сами предметы изображения. Во всяком случае, малое представлялось самодостаточным, чтобы привлечь внимание искусства. Но даже в таком, казалось бы, суженном представлении о цели пейзажного жанра просматривались две тенденции. Одна — натуралистическая, как бы метафизически погруженная в самое себя, другая — тяготеющая к сельскому пейзажу, где природа виделась глазами селянина, бытовой, жизненно необходимой средой крестьянского обихода. Это, по сути дела, продленная во времени поэтическая венециановская традиция, развитая кругом его учеников, в полную силу проявилась в 1860-х годах. В среде «натуралистов» произведения Шишкина и Саврасова прозвучали достаточно веско. Шишкин сохранил эту версию пейзажного образа в дальнейшем творчестве, уделяя ей не меньше внимания, чем панорамным композициям. Саврасов отказался от ее в пользу интимного пейзажа. Шишкина влекла жажда художественного исследования природы. Он сосредоточил внимание на фрагментах природы, в связи с чем тщательно осматривал, прощупывал, изучал каждый стебель, ствол дерева, трепещущую листву на ветках, воспрянувшие травы и мягкие мхи. Воодушевление естествоиспытателя руководило кистью художника. Таким образом был открыт целый мир ранее неведомых предметов, поэтических вдохновений и восторгов. Художник открывал обширный мир непримечательных составляющих природы, ранее не внесенных в оборот искусства.

Этот процесс «первоначального реализма» шишкинского творчества был отчасти прерван заграничной командировкой, но затем возобновился в новом обличье.

Вид на острове Валааме. 1859 Государственная Третьяковская галерея, Москва

На краю березовой рощи. Остров Валаам. 1859–1860. Литография

Пейзаж с гуртом овец Частное собрание

Из переписки с Мокрицким можно заключить, что у Шишкина не было особого желания ехать за рубеж. Италии он предпочитал Крым. Нежелание путешествовать по чужим краям нельзя объяснить не чем иным, как робостью провинциала и русским нелюбопытством, из которых, обычно с течением времени, проистекал квасной патриотизм. Обучение в Академии художеств у посредственного живописца Сократа Воробьева почти ничего не прибавило к знаниям, полученным в Училище живописи, ваяния и зодчества. Академизм как эпигонское явление, с ходом времени превращающее некогда живое и прогрессивное искусство в склеротический канон, присущ был и российской академии, жизнь которой находилась под тяжким прессом чиновничьей бюрократизации художественного обучения. Вояж Шишкина по Германии был стремителен. В мае 1862 года художник прибыл в Берлин, затем переместился в Дрезден, но уже в конце мая он — в Швейцарии, а с 5 по 15 июля жил в Праге, путешествовал по Богемии. В октябре он осел на зиму в Мюнхене. Задача, стоявшая перед ним, была типична для каждого пенсионера Академии художеств: ознакомиться с европейским искусством, заметить новое, пройти школу живописи у известных мастеров и представить академическому синклиту несколько самостоятельных работ в качестве отчета о двухгодичной командировке. Отношение молодого художника даже к признанным авторитетам не отличалось большим почтением. Скорее, оно было критическим или, вернее, испытующим. Мастерство немецких художников он оценивал трезво, признавая их безусловные достоинства, а у некоторых отмечая недостатки, определенные с точки зрения последовательной передачи натуры и естественности изображения. Русского пенсионера не устраивала «неоконченность» письма, что он весьма решительно отклонял не только во время учебы и совершенствования в Германии, но и всю свою последующую жизнь. В работах пейзажистов он замечал отсутствие гармонии, а также то, что «поэтическая сторона искусства нередко убита здесь материальностью красок»[2]. О произведениях жанровых он заметил: «…отсутствие мысли в картинах этого рода весьма ощутительно»[3]. Таким образом, Шишкин отметил те недостатки, в которых его самого долгое время обличала русская критика. Отсюда следует, что выработанный впоследствии метод художником был вполне осознан. В суждениях Шишкина просматривается приверженность отработанным в петербургской Академии правилам натурного письма. Отработанность и законченность натуры — одно из требований академизма.

Вид на острове Валааме (Местность Кукко). 1859–1860 Государственный Русский музей, Санкт-Петербург

Буковый леев Швейцарии. 1863-1864 Государственный Русский музей, Санкт-Петербург

Вид в Швейцарии. 1866 Государственный музей изобразительных искусств Татарстана, Казань

Мельница в поле. 1861 Дом-музей И. И. Шишкина, Елабуга

Еще будучи в Мюнхене, Шишкин увидел несколько восхитивших его этюдов Рудольфа Коллера. Лестные отзывы о нем повлекли молодого художника в Цюрих, куда он прибыл в конце февраля и где поступил для обучения в мастерскую швейцарского мастера. Отзыв его о Коллере был таков: «Сила его рисунка превосходит всех виденных мною художников этого рода. Живопись сильная, сочная, и окончательность доведена до последней степени»[4].

Летний пейзаж. 1867 Костромской государственный объединенный художественный музей

Успешные занятия у Коллера вдохновили Шишкина. Своему товарищу по Академии Ивану Волковскому он сообщал: «От моих рисунков здесь просто рот разевают, да немного того и от моих этюдов. Говорят, что мало бывало здесь художников таких»[5]. А спустя две недели, измученный хандрой, он писал: «Я, кажется, уже умер для искусства»[6]. Между тем Шишкин действительно преуспел в рисунке. Работы, выставленные в Дюссельдорфе, получили признание и были быстро распроданы. Обнаружившаяся еще в раннем возрасте виртуозность рисунка не покидала Шишкина и в дальнейшем.

Стадо в лесу. 1864 Государственная картинная галерея Армении, Ереван

Шишкин в Швейцарии и Германии взял за правило работу на пленэре. Так им писались не только этюды, где он осваивал колорит и намечал для будущих полотен цветовой тон, с натуры так же прорабатывались картины.

Тевтобургский лес. 1865 Государственный Русский музей, Санкт-Петербург

Русское искусство на рубеже 1850-1860-х годов находилось на переломе от академизма романтического типа к натурному реализму или попросту — к реализму. В Германии, Австрии и Швейцарии происходил аналогичный процесс. Во Франции, где в мае 1864 года побывал Шишкин, реализм наступил гораздо раньше.

Набравшись опыта и живописного уменья, размышляя о России, Шишкин стал осознавать необходимость в пейзаже национального колорита. Этот процесс начался с того, что пенсионеры поняли невозможность для них, русских, проникнуться проблемами иной жизни, почувствовать дух не своей природы, усвоить во многом чуждое национальное миропонимание. К тому же из России неслись заклинания друзей вернуться на родину, оставить чужие края. Не успел молодой пенсионер приехать в Мюнхен, как получил письмо от Павла Джогина: «Приезжай скорей, бросай немцев и их …природу, в наш лес пошли — хорош он!»[7]. Слова Льва Каменева о том, что швейцарский пейзаж можно написать только родившись швейцарцем, дополнялись тоской по родным местам. Из России неслись заклинания Волковского: «Когда посмотришь голландцев, то укладывай свой чемодан и бери свои этюды, да и поезжай домой». И тут же припасенный к этому случаю стишок:

«Как ни тепло чужое море, Как ни красна чужая даль. Не ей поправить наше горе, Размыкать русскую печаль»[8].

Однако возвращение в Россию еще не было близким.

Сколько бы Шишкин ни трудился у Коллера и других мастеров, он не мог избежать посещения мировой известности — Александра Калама, жившего в Женеве. Калам был почетным вольным общником петербургской Академии художеств. Его картины и рисунки становились обязательными штудиями для учеников. Подражание Каламу было не только не зазорным, но едва ли не обязательным для каждого выпускника Академии. «Под Калама» часто получали задание писать ученики Московского училища живописи, ваяния и зодчества, где в свое время учился Шишкин. Путешествуя за границей, молодые русские художники не забывали посетить швейцарского мастера. Шишкина, вероятно, еще в Петербурге предупредили об обязательности этого маршрута, но он до последнего оттягивал посещение Женевы. Когда же наконец выбрался из Цюриха в феврале 1864 года, то Калама на месте не застал и работ его почти не видел. А в марте 1864 года пришло известие о смерти Калама.

Дюссельдорфская Академия художеств, куда в 1864 году направился Шишкин, была весьма популярна в странах Северной Европы и собрала под своей крышей многих выдающихся художников. Международный состав дюссельдорфского круга живописцев обеспечил родство художественных принципов, утвердив тем самым в блоке северных стран Европы и в России методы позднего романтизма в его немецком варианте.

В роще. 1869 Государственный Русский музей, Санкт-Петербург

Шалаш. 1861 Государственный музей изобразительных искусств Татарстана, Казань

В Дюссельдорфе Шишкин встретился со Львом Каменевым и Евгением Дюккером. На короткое время Каменев с Шишкиным съездили в Брюссель и Антверпен посмотреть выставки произведений художников. Втроем художники совершали поездки в окрестности города и в легендарный Тевтобургский лес.

В пластическом решении тевтобургских полотен Шишкина нет ничего от академической коричневой тональности. Напротив, контражур освободил цветовую гамму от бурных оттенков, придав ей светлое и радостное звучание. Разумеется, сохранены чередования освещенных и затемненных мест — непременное условие романтической патетики, но в данном случае игра светотени — от натурного наблюдения, а не от академического приема. В тевтобургских пейзажах Шишкин стремился зафиксировать яркое впечатление, подчеркнуть своеобразие лиственного леса и таким образом добиться редкостного пейзажного вида. В тевтобургских полотнах отчетливо ощутимо восхищение богатством и роскошью природы, то самое восхищение, которое будет присутствовать во многих шишкинских пейзажах.

Своему пребыванию за рубежом Шишкин подвел итог картиной Вид в окрестностях Дюссельдорфа (1865). Судя по каменистой местности, свидетельствующей о невысоких предгорьях, художник работал около городка Экхардт. Дюссельдорф, расположенный на Рейне, имеет плоские равнинные окрестности. Впрочем, картина имела собирательный характер. Некоторые более ранние этюды, вошедшие в картины швейцарского периода, узнаются и в немецком цикле. Так, прячущаяся за склоном полуразвалившаяся избушка Вида в окрестностях Дюссельдорфа в следующем году была повторена художником в картине Вид в Швейцарии (1866). Не вызывает сомнения, что картина Вид в окрестностях Дюссельдорфа являлась итоговой. Более того, она подводила черту под определенным творческим периодом, после которого начинается другой художник, постепенно становясь Шишкиным, известным в русском искусстве замечательными произведениями.

Дуб. Этюд для картины Вид в окрестностях Дюссельдорфа (1865) Государственный Русский музей, Санкт-Петербург

Полотно Вид в окрестностях Дюссельдорфа во многих отношениях замечательно. Оно полно воздуха и обширного пространства. К далеким сиреневым горизонтам устремлены густые лесные массивы. Огромную роль играет небо — просторное и светоносное, оно сияет перламутровыми оттенками синеватых и розоватых тонов. В нем таится эмоциональный смысл картины. Движение воздушных стихий, вызванное грозовым сгущением воздушных масс справа, разрежается слева нежными светоносными переливами кучевых облаков. Пространство — этот богатый дар природы — прорезается органным звуком солнечных лучей, высвободившихся из грозовых туч и внесших смятение в темные гущи бескрайних лесов. Романтическую взволнованность в панорамном обозрении пространства можно рассматривать как остаточный след романтизма. Широкая панорама природы — это не окно в мир, а богатое и просторное мировое пространство, потрясающее монументальностью и значительностью. Мощные кроны деревьев на переднем плане «держат» композицию полотна. Тщательно прописанный передний план выполнен сочным, плотным цветом, разреженным прозрачными лессировками в просторном небе. В картине нет утомительной монотонности цвета: светлые тона перемежаются с темными, создавая живое движение цвета, теплые тона тактично растекаются по холодным, а вся красочная симфония озвучивается легкими вкраплениями красного.

Тема подвижной, пульсирующей жизнью природы, закрепленная в панорамном строении ландшафта, — лишь слабый отклик на «идеологию» романтизма. В картине Шишкина, как и у некоторых других поздних романтиков, преобладает оптимистическое восприятие необъятного мира. Не торжество над человеком, не угнетение его дикими и грозными стихиями, как в пейзажах дюссельдорфцев, а дружественное согласие человека и природы — таков лейтмотив шишкинского произведения.

В панораме шишкинского творчества Вид в окрестностях Дюссельдорфа занимает особое место. Это не означает, что он ниже по своим художественным достоинствам, чем последующие работы реалистического плана; это не значит что Вид, отмеченный юношеской свежестью восприятия, совершеннее последующих произведений. Картина отмечена свойственным романтическому мировосприятию пафосом восторга перед мирозданием. Художника привлекло не столько обаяние конкретной местности, сколько возможность представить картину мира, где земная и небесная материя кажутся торжественными проявлениями Божьего творения. Нельзя сказать, что в дальнейшем Шишкин оставил без внимания свой «мирозданческий» опыт и углубился в конкретную природную материю. Создание стройной философии мира не было его призванием, но в созерцании родных просторов его размышления о мироздании привели к образу русской земли, необъятной в своей обширности, непоколебимой и вечной.

Вид в окрестностях Дюссельдорфа. 1865 Государственный Русский музей, Санкт-Петербург

Подводя итог пребыванию Шишкина за границей, можно с уверенностью сказать, что он возвращался высоким профессионалом. Удивительно, что, внутренне сопротивляясь восприятию чужого искусства, но понимая тем не менее необходимость овладения его полезным опытом, Шишкин именно за границей выпестовал свой взгляд на творчество, определил для себя тематику будущих произведений. Это почувствовал Джогин, писавший Шишкину: «Ты идешь по новой дороге — значит, честь и слава тебе… Оставайся только самостоятелен»[9]. Это знание своего будущего, пожалуй, главный итог пенсионерской командировки Шишкина. Жизнь на чужбине обострила его чувство родины, осознание «родных осин».

Идея земного блага

В каталоге юбилейной выставки 1891 года Шишкин, как бы возвращаясь к началу своей биографии, а именно к пенсионерской командировке, писал: «Не видя затем для русского пейзажиста особой пользы в изучении чуждой ему природы, художник не без больших хлопот, конечно, получил, однако, разрешение возвратиться ранее шестилетнего срока в Россию для более плодотворного изучения своего русского пейзажа»[10]. Шишкин не вполне справедлив к заграничной учебе, но верно, что без родной природы национальный пейзаж невозможен. Для этого необходимы такие факторы, как особое психологическое восприятие, специфически эмоциональное отношение к тем или иным объектам природы и, конечно, своеобразная и типичная местность.

После бури. Мери-Хови. 1891 Львовская картинная галерея

Впервые после заграницы Шишкин обратился к ярко выраженному русскому сюжету в картине Полдень. Окрестности Москвы. Братцево (1866), оконченной спустя год после возвращения. Вместе со Львом Каменевым художник провел лето на этюдах в подмосковном селе Братцево. Для Шишкина все было новым: виды Подмосковья, равнинное раздолье, освещение, частые дожди и грозы. Ко всему надо было привыкать, отвыкая от швейцарских впечатлений. Картина Полдень. Окрестности Москвы. Братцево явилась вариантом или первым приступом к известному полотну Полдень. В окрестностях Москвы (1869).

В 1867 году художник снова отправился на легендарный Валаам. Для него остров был не только воспоминаниями юности, но и попыткой зарядиться там сюжетами, проверенными долгой академической практикой. На Валаам Шишкин поехал совместно с семнадцатилетним Федором Васильевым, которого опекал и обучал живописи (лежащий у мольберта художник на картине Церковь. Валаам, вероятно, Васильев).

Лиственный лес. Этюд. 1894 Государственный музей изобразительных искусств Татарстана, Казань

Философия шишкинского пейзажа, утвердившаяся на многие годы, исходила из восхищения натурой, в которой виделось проявление вечной жизни природы. Может быть, вследствие такого понимания пейзажной задачи уже в начале пути сформировались два фактора, обусловившие все творчество художника. Это — особое внимание и самое пристальное изучение предметного плана и как следствие этого — любовная проработка переднего плана картины.

Как самостоятельный предмет изображения мощные замшелые камни, подточенные старостью иссушенные стволы деревьев, травы, цветы, грибы и папоротники появились в этюдах Камни в лесу. Валаам (1858–1860), Вид на острове Валааме (1858), Береза и рябинки (1878), Камни, Мухоморы, Гнилое дерево (1890). Переселяясь затем в картины, они становились самостоятельным предметом восторженного удивления.

Ивы, освещенные солнцем. Конец 1860-х-начало 1870-х Государственный Русский музей, Санкт-Петербург

Упоение материальным миром, желание передать его на холсте почти физически осязательно не только свидетельствовали о натуралистических пристрастиях художника, но стали ведущим методом его творчества.

В этом смысле картина Рубка леса выбивалась из намеченной схемы и вместе с тем смыкалась с ней фактографичностью. Она не завершала предыдущий период, ибо начинала новый, связанный с темой русского леса.

Облачный день Костромской государственный объединенный художественный музей

Эпопея русского леса, неизбежной и существенной принадлежности русской природы, началась в творчестве Шишкина, по существу, с картины Рубка леса (1867). Для определения «лица» пейзажа Шишкин предпочел хвойный лес, наиболее характерный для северных областей России. Напрашивается вопрос, почему лесной пейзаж более национальный, чем равнинный с «печальными огнями русских деревень»? Хвойный лес — принадлежность северо-западных и восточных губерний — может быть, более отвечал условиям жизни населения, сосредоточенного в этих местах. Географическая среда, как правило, выразительно характеризует национальный склад народа. Разумеется, не только среда, внешний облик природы, но и особая эмоциональная тональность, которую художник вкладывал в пейзаж, воплощают идеологию национального пейзажа.

Лес перед грозой. 1872 Таганрогская областная галерея

Шишкин стремился к изображению леса «ученым образом», чтобы угадывалась порода деревьев. Но в этой, казалось бы, протокольной фиксации содержалась своя поэзия бесконечного своеобразия жизни дерева. В Рубке леса это видно по упругой округлости спиленной ели, которая кажется стройной античной колонной, сокрушенной варварами. Стройные сосны в левой части картины тактично окрашены светом угасающего дня. Излюбленный художником предметный план с папоротниками, сочной травой, сырой землей, разорванной корневищами, зверьком на переднем плане и мухомором, контрастирующий с торжественным и гулким лесом, — все это внушает чувство упоения красотой материальной жизни природы, энергией произрастания леса. Композиционное построение картины лишено статичности — вертикали леса пересекаются, разрезаются по диагонали ручьем, поваленными елями и растущими «враздрай» наклоненными осинами и березами.

Нетрудно заметить еще одну особенность Рубки леса: ее литературные переклички — свойство, примечательное для искусства передвижников. Картина ассоциируется со стихотворением Некрасова Плакала Саша, как лес вырубали. Однако Шишкин не перекладывал литературный сюжет на язык живописи. Если внимательно всмотреться в картину, то станет ясна чисто внешняя, сюжетная связь с произведением Некрасова. Смысловые же акценты существенно смещены.

Березовая роща. 1896 Ярославский художественный музей

У Шишкина глухому лесу приданы вполне житейские интонации, прозаические моменты: дровосеки, дымок от костра, распиловка дерева тактично вписаны в торжественный строй картины природы. Некрасов же прибегает к метафорам, олицетворениям, символам.

Летом 1868 года Шишкин уехал на родину, в Елабугу, чтобы получить благословение отца на венчание с Евгенией Александровной Васильевой, сестрой художника.

На покосе в дубовой роще. 1874 Государственный музей изобразительных искусств Татарстана, Казань