Олаф, глупый король

Добрались туда уже хорошо за полночь. Несмотря на поздний час, деревня не спала, повсюду горели факелы, а в центре — это было хорошо слышно, — собралась целая толпа народу.

Сигурд подъехал к воротам и крикнул зычно:

— Эй там! Пограничная стража! Открывайте!

В двери открылось маленькое окошко, из которого взглянули колюче, недоверчиво, чьи-то глаза. Сигурд достал из-под плаща бляху Пограничной Стражи и поднял факел повыше, дабы было видно, что не разбойники пожаловали.

— Рады видеть, ваша светлость, рады видеть! — затараторили по другую сторону ворот, и те вскоре распахнулись, — А у нас, изволите видеть, праздник. МедведЯ, значт, благородный господин убили… Горящего… — рядом с воротами ломал шапку здоровый детина с не менее здоровенной секирой. Рядом стоял еще один такой же, — «Братья, небось.» — подумал Сигурд, а вслух молвил:

— У нас тут добыча покрупнее будет. — и гордо показал голову, глубоко насаженную на копье.

Братья затряслись мелкой дрожью:

— Эт, стыло быть… Эт самое… Они нам посевы пожгли?…

— Да кто его знает? Этих тварей там тьма. Старосту веди немедля, а то плетей всыплю! Дело важное, беда грядет.

Один из братьев оставил секиру у частокола и припустил в направлении площади, что-то на ходу выкрикивая.

— С коней не слезать. — приказал Сигурд, — Ворота запри, дубина! — это он уже сказал второму брату, — А то набегут сейчас…

«Набежать» действительно могли, но не орки, а светящиеся звери (отловленные пограничными стражниками, вымазанные светящейся мазью, и выпущенные на волю), которые, отчаявшись найти добычу в лесу, шли к человеческому жилью.

Спустя несколько минут появился староста деревни — древний, но все еще крепкий старик с умными колючими глазами. За ним шла толпа разномастного сельского люда с факелами.

Сигурд без слов показал старосте копье с головой «орка».

Старик охнул, и, оглядев воинство Сигурда и их ношу, едва не сел прямо в грязь, но, к счастью, быстро взял себя в руки.

— Что ж такое делается, ваша милость… — потрясенно проговорил он, — МедведЯ горящие на нас сами из леса выходют, так теперь еще и эти… Слава Всесоздавшему, убили вы это отродие черное…

— Убили, староста, да не всех. Проводи-ка меня в дом. Говорить будем.

Сигурд спешился и направился вслед за старостой.

По пути он увидел огромный костер, возле которого столпился народ. На лавке возле костра восседал юнец, смутно отчего-то знакомый Сигурду. Какой-то бородатый мужик едва ли не насильно вливал в него пиво из огромной кружки… Ах да, это же тот самый парень, который вызывал его величество короля Олафа на дуэль, а потом сам же из замка сбежал — только пятки сверкали. Во дела, а малец-то неплох оказался, раз уж зверюгу такую сам завалил, да не побоялся того, что она «огнем горяше».

Сигурд и староста деревни зашли в большой старый бревенчатый дом, над крыльцом которого висела доска с затейливой резьбой, что, по поверьям, должна не пускать в дом злых духов. На толпу народу, следовавшую за капитаном, Сигурд рявкнул, чтобы те расходились и не мешали разговор разговаривать.

— Проходите, ваша милость, проходите… — суетливо залопотал старик.

Сигурд без приглашения ногой пододвинул к длинному, укрытому белой скатертью, столу табурет, и усевшись на него потребовал:

— Поесть бы. Мы не евши весь день, к вам торопились, не останавливались по дороге. И седельные сумки моим ребятам прикажи заполнить до отказа. Да не мешкай!

Старейшина покосился, было, на Сигурда, да хотел сказануть грубость, но, взвесив все «за» и «против» решил не связываться с вооруженным отрядом.

Старейшина отдал необходимые приказания, его жена принесла и поставила на стол миски с горячей мясной похлебкой, каравай хлеба и большую кружку пива. Сигурд отодвинул кружку, отказываясь, и пиво тут же ухватил староста, присосавшийся к нему, как к материнской груди.

— Значит так, староста… Как-бишь тебя звать?

— Атли, ваша милость.

— …Атли. Новости плохие, такие, что хуже некуда. — Сигурд принялся рассказывать, попутно вылавливая из миски куски мяса и брезгуя жижей, — Те орки, которых мы перебили — это не все, это так… Мелочь. В северных ущельях целые полчища этих тварей. Откуда взялись — никто не знает, а самих их допросить мы не можем — молчат, отродье мерзкое, хоть железом их жги. Сам видел я, староста — плохи дела. Все ущелья ими кишат, ходят, в стаи сбиваются. А жрать им, уважамый Атли, нечего… Понимаешь, к чему клоню?

Старейшину аж передернуло, если бы лучина давала больше света, то капитан увидел бы, как тот побледнел от страха.

«Так тебе и надо, предатель.» — со злым удовлетворением подумал Сигурд, — «Как бунт затевать, так молодцы, а как угрожать стали, так обделался. Тьфу, погань.»

— Понимаю, ваша милость… Что же делать-то? Никто ж на нас не нападал серьезно, в лесах-то только разбойнички шастали, да и те повывелись при короле Харальде, упокой Всесоздавший душу его.

— Ополчение собирать надо. — мотнул головой Сигурд, задумчиво глядя в миску и высматривая, не осталось ли там еще что-нибудь съедобное.

— Так хватит ли его, ваша милость?…

— Не один ты будешь ополчение собирать. По всем деревням поедем, народ собирать будем, тут ведь, понимаешь, страх такой, что и другие к нам могут на помощь прийти. В другие города пошлем. Нас ведь ежели сомнут — так за других возьмутся…

Старейшина молча слушал и кивал, а Сигурд был доволен.

Купился, как маленький, прав был шут-барон — народ здешний ой как темен да суеверен…

— Ты вот что… Клич по деревне кидай. Что хошь делай, но чтоб пятьдесят мужиков поздоровее к утру нашлись, и к дороге готовы были! Оружие им дай, да не то, что поплоше, — тебя защищать пойдут, не дядю чужого. Еды дня на три… Да телег штук пять с лошадьми.

Старейшина, было, заохал да заныл, мол, в деревне ни того, ни другого, ни третьего нету, да что будет, коли орки пожалуют, да нельзя ли требования смягчить, но Сигурд стукнул кулаком по столу, состроил рожу пострашнее, да рявкнул:

— Ты что это, сукин кот, против приказа капитана гвардии идешь? Забыл, кто тебя защищает? Или с орками договориться хошь? Смотри у меня, поганец, я ж тебя сейчас во двор выволоку, да на первом суку повешу, как предателя короны! Мы ж тебя же, паскуду, защищать будем, а ты хочешь и рыбку съесть и ног не замочить?

Атли мелко затрясся и заскулил пуще прежнего:

— Ой, не губите, ваша милость! Не губите! Дурман на голову мою нашел, совсем рассудок потерял, старый хрыч, не губите! Найдем. Все найдем!..

— Вот иди и найди. И не гневай меня боле.

Атли запричитал, крикнул из сеней какого-то мужика, да отправил его по домам ходить, о поручении рассказывать.

— Опочивать изволите, ваша милость? — у вернувшегося Атли слишком уж сладенький был голосок, — Так я вам свою постель отдам, как гостю дорогому.

— Нет, староста, благодарствую. Я к своим пойду. — ответил Сигурд, отставляя миску, а про себя подумал: «Эдак ты, старый хрыч, ты мне ночью глотку перережешь, да молодцов моих перебьешь. Знаем мы такое гостеприимство.»

Староста поник.

— А ну как оставайтесь, ваша милость! Жинка моя постелит вам, на перине выспитесь, не все ж государеву человеку на камнях спать, плащом укрываясь! Оставайтесь! — и глядит, стервец, честными-честными глазами.

— Благодарю, уважамый, но нет. Командиру со своими воинами быть должно. И никак иначе. Служба.

— Ну да, ну да… — пробормотал погрустневший Атли.

Сигурд вернулся к воротам, где его молодцы уже обустроили целый походный лагерь.

— Спать вполглаза. — приказал он своим, — Будьте готовы отбиваться и бежать, мало ли, что этим, — Сигурд покосился в сторону крестьянских изб, — В голову взбредет. Будьте готовы ко всему.

Последним, что за эту ночь увидел капитан гвардейцев короля Сигурд, было то, как пьяного в дым Фроди два дюжих мужика заносили в чью-то избу.

Тем временем, в королевском дворце происходило не менее важное событие.

Олафу впервые предстояло выступить перед дворянским собранием, и готовился он к этому с таким же удовольствием, с каким собирался бы на собственную казнь.

В назначенный час (кстати, именно тогда, когда Сигурд резал разбойников Опарыша), Олаф торжественно, насколько позволяла так и не ушитая мантия, о которую его величество постоянно спотыкался, в сопровождении двух гвардейцев (как того требовал этикет) и шута (он напросился с Олафом сам), вошел в Зал Собраний, где за длинным столом уже восседал цвет Мнмортского дворянства.

В воздухе пахло изысканными духами и чванством.

Пятнадцать человек, чудом избежавшие казни во время правления Харальда, сейчас все до одного участвовали в заговоре против Олафа — так, по крайней мере, утверждал глава Тайного Кабинета. Перед выступлением, Асгрим проинструктировал Олафа по поводу того, как себя вести, и дал для ознакомления досье на каждого из участников собрания, так что иллюзий по поводу мирного решения налоговой проблемы Олаф не питал.

— Король входит! — стоящий у дверей герольд в ярко-желтом наряде звонко стукнул золоченым посохом об пол.

Никакой реакции. Собрание должно было подняться и поприветствовать короля, но этого не произошло, наверняка, это было спланировано заранее.

Олаф, ни капли не смутившись, сел на положенное ему место, развернул пергамент-подсказку (кто-то фыркнул: «Он умеет читать, надо же.») и приступил:

— Благородные господа и дамы! — держался Олаф уверенно, но лишь Всесоздавший знает, какой ценой, — Я собрал вас всех здесь для того, чтобы обсудить очень важный для Мнморта вопрос. — Олаф косился взглядом на шпаргалку, и это забавляло присутствующих, — Вопрос налогов. Мне докладывали, что поступления в казну от благородных господ полностью прекратились, и хотел бы узнать причи…

— А зачем он привел сюда шута?… — перебил короля хлыщеватый молодой человек в дорогой на вид белой рубашке с золотыми запонками, — Или Харальд оставил ему няньку?

Дворяне заулыбались. Дама стервозного вида в роскошном платье, расшитом жемчугами и шляпке с тончайшей вуалью нашлась с ответом:

— А вы разве не знали, мой дорогой Капитоль? Целых четырех.

Послышались смешки.

Олаф попробовал продолжить свою речь, но его постоянно перебивали, злобно шутили и смеялись, будто короля в зале не было. Олаф налился краской, и сидел, как ударенный пыльным мешком по голове, борясь с укоренившимся страхом перед благородными.

— Я вообще не могу понять, зачем мы здесь собрались. — сказал сухой седовласый старик, как понял Олаф из досье — богатейший человек Мнморта — герцог Вольки, по словам Асгрима, возглавлявший заговор против короля, — Чтобы послушать, как какой-то смерд требует с нас денег? Я ухожу.

— Сядьте, Вольки! — раздался из-за спинки кресла Олафа неожиданно жесткий голос шута, — Сядьте, и будьте любезны дослушать его величество.

— Отлично. Мне приказывает еще и шут. — презрительно скривился Вольки, — Я не собираюсь подчиняться кому-либо в этом зале. Денег у нас нет. По-крайней мере, для вашего нелепого короля.

— Деньги не для короля. — послышался вдруг тихий голос Олафа, смотрящего куда-то вниз невидящими глазами

Все затихли, а Олаф продолжил:

— Деньги для Мнморта. — король поднял взгляд и смотрел на Вольки так, будто собирался прожечь в нем дыру, — Вы все здесь предаете не меня, вы — предатели Мнморта. Королевству нужно золото. Вы же знаете это. Без него Мнморт сожрут соседи!

— Сожрут… — фыркнула дама, обращавшаяся ранее к Капитолю, — Я решительно не вижу ничего плохого. Даже если Мнморт и захватят — у нас будет нормальный король. Который уважает вольности дворянства, который ценит его. И король с нормальной родословной, а не какой-то немытый крестьянин!

— Когда нам понадобится мнение придворной шлюхи, баронесса, — язвительно заметил шут, — Мы его спросим. До тех пор предлагаю вам молчать.

Присутствующие взвились. Разговор пошел на повышенных тонах, больше всего возмущалась, разумеется, обозванная шлюхой баронесса Брук.

— Нам не нужен такой король! Мужлан! — кричала она.

— Я никогда! Слышите, никогда не буду ничего платить смерду! Я обязан платить лишь королю! — это уже Вольки потрясает в воздухе кулаком.

— Не заплатите по закону — все отдадите! Все заберу, до последнего медяка! — угрожал Олаф, на что его обозвали трепачом и пустозвоном, отчего король едва не полез в драку.

Дело запахло жареным, и шут, отпускавший до этого колкости в адрес всех присутствующих благородных господ, внезапно крикнул «Стража!».

В тот же миг комната наполнилась гвардейцами, что скрутили все дворянское собрание, несмотря на их протесты и угрозы, и вытолкали за дверь.

В зале мгновенно воцарилась тишина, слышно было лишь тяжелое дыхание разъяренного Олафа, который едва не начистил нюх Вольки.

— Какие скоты, подумать только… Какие же скоты… — бормотал он, с перекошенным от ярости лицом, — Это ж надо, барон… «Смерд немытый», «крестьянин вонючий», «нелепый король», «пустозвон»… Я им покажу, ох, я покажу им… Барон! — обратился он к шуту, — Придумайте что-нибудь такое, чтоб также как я себя чувствовали! Налоги новые введите, правила какие-нибудь. Чтоб все-все отобрать у этих… — Олаф завернул длинную тираду, в три этажа, да с загибом.

Шут, улыбнувшись, посмотрел на Олафа (а король-то, оказывается, не такой уж и рохля!):

— Стало быть, ваше величество, я теперь главный хранитель казны Мнморта?

— Да. Называйте себя как хотите, какую угодно должность берите, только чтоб эти сволочи у меня света не взвидели. — Олаф поднялся, и быстрыми дергаными шагами покинул зал. За дверями его ожидал советник.

— Напомните мне, милсдарь, за что старый король не любил это сборище подонков?

— Интриганство, лень, бездарность, моральное разложение, полнейшая бесполезность для Мнморта при огромном количестве прав и вольностей. — без запинки оттарабанил советник.

— Вот-вот… — пробурчал Олаф себе под нос, — И я о том же…

8

«Сим докладываю вашему величеству, что я, Грельви, сын Вагни, назначенный королевским Инспектором Опочивален, во время проверки в опочивальне баронессы Брук столкнулся с явным непочтением со стороны вышеназванной особы.

Повествую обо всем по порядку.

Во исполнение нового закона Вашего Величества о налогах на роскошества, блуд и пьянство, ваш покорный слуга направился с проверкой в особняк барона и баронессы Брук, что на Драгоценной улице.

Со мною было двадцать человек гвардейцев (полный подушный список в конце доклада), а сам я был снабжен верительною грамотою Вашего Величества, оговаривающей мои обязанности.

По приходу к особняку и просьбе отворить ворота, служка баронессы Брук ответил нам неучтиво, и сказал, чтобы шли мы не в особняк баронессы, а в места другие, королевского инспектора и гвардейцев недостойные, а грамотою от Вашего Величества подтерлись все по очереди.

Двери сломав и слегка повредив служку баронессы (в чем беру вину на себя и раскаиваюсь искренне), мы прошли в особняк с целью проверить опочивальню.

В опочивальне картина нас ждала следующая — баронесса Брук незаконно, не оповещая об этом соответствующий приказ, распутничала с собственными же слугами, коих было четверо, и среди коих находилась даже одна девица.

На вопросы мои, уплачены ли соответствующие налоги на сношение, ответила она криком и оскорблениями, требовала уйти немедля, угрожала и даже порвала верительную грамоту почти пополам (порванная грамота, шерифом уликой называемая к докладу приложена). Полюбовники ее напасть на меня попытались, однако, гвардейцы короля, вовремя вызванные, их утихомирили, немного, как и служку привратного, повредив (о чем я не сожалею, ибо напали они по своему разумению).

Баронесса кричала на нас словами непристойными, дворянскому званию ее несоответствующими, и платить отказывалась вчистую, и из-за того, пришлось мужа ее, барона Брук, искать по всему дому, и в подвале его найти, в состоянии совершенно непотребном, возле винной бочки сидящим и возлияниями обильными занятым, в связи с чем мною было принято решение оштрафовать данного благородного господина еще и по статье «пьянство». Услышав про штрафы, барон Брук начал, подобно жене его, буянить, но был быстро успокоен силами гвардейцев.

По прошествии времени, барон и баронесса смирились с участью, их постигшей, в преступлении раскаялись (немало тому поспособствовал приказ Вашего Величества взимать налоги имуществом движимым, в случае невозможности оплаты деньгами).