Помоги проекту - поделись книгой:
Как украсть миллион и остаться джентльменом
Рассказы, собранные в этом томе, относятся к весьма любопытному викторианскому изобретению – плутовскому детективу. Любопытно в нем то, что плутовской роман, или пикареска, – жанр весьма почтенный, достигший своего расцвета задолго до того, как появился первый детективный рассказ. (Правда, исследователи любят находить корни обоих жанров в античности, но все-таки считается, что начало современному детективу положил Эдгар По в 1841 году, опубликовав рассказ “Убийство на улице Морг”, где преступление разгадывает эксцентричный французский интеллектуал Огюст Дюпен.)
Более того, первые “криминальные” повествования велись от лица воров и убийц, заставляя слушателя сопереживать их тяжелому детству и злой судьбе. В Англии издавался так называемый “Ньюгейтский календарь”, который продавали в дни казней у ворот Ньюгейтской тюрьмы. Сначала это был просто список казненных, составленный надзирателем, но потом он стал дополняться детскими воспоминаниями заключенных, их последними словами, письмами, рисунками и так далее. От этих календарей пошли чрезвычайно популярные “ньюгейтские романы”, рассказывающие истории жизни преступников. И только позже, с появлением полиции, в литературе обосновался сыщик, а с ним вместе – и детектив в том виде, в каком мы его знаем и любим.
В конце XIX века главным законодателем детективной моды в Англии стал сэр Артур Конан Дойл. Шерлок Холмс так быстро и так прочно вошел в жизнь читателей, что другие авторы детектива не могли не оглядываться на Великого сыщика: они вынуждены были искать новые пути, чтобы не прослыть подражателями, и в то же время не могли слишком далеко уйти от золотой формулы успеха, которую вывел мэтр. Появился “научный” детектив, где развивалась тема всякого рода точных методов расследования, “железнодорожный” детектив, где преступления совершались исключительно в поездах; появились эксцентричные сыщики, нарочито не похожие на Холмса: сыщик-женщина, сыщик-слепой, сыщик – простой добродушный малый. И вот тут-то плутовской жанр смог вернуться на сцену в новом обличье, воспользовавшись открытиями и успехами детектива.
Один из первых опытов такого рода был произведен фактически в кругу семьи Артура Конан Дойла – муж его родной сестры Констанции (Конни), Эрнест Уильям Хорнунг, создал парочку мошенников, столь явно списанную с Холмса и Ватсона, что ему пришлось даже спросить разрешения на публикацию у знаменитого родственника. У Конан Дойла были непростые отношения с мужем сестры, но разрешение он все-таки дал. Первая книга рассказов о мошеннике из высшего света по имени Раффлс вышла с посвящением Конан Дойлу, но в дальнейших изданиях посвящение было снято. Конан Дойл высоко оценил литературные достоинства рассказов, но заявил, что “нельзя преступника делать героем”. Подобные же опасения высказывали многие литературные критики того времени: персонаж получился столь живым и обаятельным, что приходилось опасаться его дурного влияния на читающую публику.
Сам Э. У. Хорнунг не принадлежал к высшему свету – он был сыном венгерских эмигрантов, отец его сколотил состояние на торговле углем и смог отправить сына в хорошую школу. Хорнунг с удовольствием учился и занимался спортом, насколько это позволяло его слабое здоровье – он страдал близорукостью, астмой и другими недугами. В 17 лет состояние его настолько ухудшилось, что юношу отправили в Австралию. Это оказалось большой удачей для будущего писателя – за два года, проведенные в Австралии, он не только начал писать для журналов, но и набрал материал для своего первого романа “Невеста из буша” об австралийской девушке, которая попадает в чинное лондонское общество. Вернувшись в Лондон в 1886 году, он стал работать журналистом, а так как именно в это время весь Лондон обсуждал загадочные убийства, совершенные так называемым Джеком Потрошителем, Хорнунг заинтересовался криминальными историями. Писательство и любовь к крикету сблизили его со многими известными современниками: с Джеймсом Барри (которого русский читатель знает главным образом как автора сказки о Питере Пэне), с Джеромом К. Джеромом, Редьярдом Киплингом и Артуром Конан Дойлом. В 1893 году он женился на Констанции Дойл. Когда у супружеской пары родился сын, его назвали Артур Оскар – в часть дяди (который был крестным отцом мальчика) и в честь друга семьи Оскара Уайльда. Конан Дойл и Хорнунг даже пытались написать вместе пьесу, но из этого так ничего и не вышло. Зато идея создать парочку мошенников, похожих на Холмса и Ватсона, оказалась чрезвычайно продуктивной. В 1898 году в журнале “Касселс” вышло шесть коротких рассказов о Раффлсе и Банни, двух школьных приятелях, промышляющих дерзкими кражами в среде лондонской аристократии. Раффлс так же загадочен, ироничен и непроницаем, как Холмс, Банни то и дело досадует на его высокомерие, но не может не восхищаться своим неотразимым другом. Мы знаем, что они закончили престижную частную школу (возможно, Итон), где Банни был
Помимо Холмса, у Раффлса были и другие прототипы – биографы указывают на криминалиста Джорджа Сесила Ивза, борца за декриминализацию гомосексуализма, который тоже был страстным игроком в крикет и жил в фешенебельном лондонском районе Олбани, и на Оскара Уайльда (в этом случае сэру Альфреду Дугласу (Бози) достается роль Банни).
На следующий год вышел первый сборник – “Взломщик-любитель” (
Однако и это оказался еще не конец – в 1903 году Хорнунг пишет пьесу о Раффлсе и Банни, затем появляется сборник “Вор в ночи” (
Хорнунг бросил писать книги во время Первой мировой войны, на которой погиб его сын. Он тоже отправился на фронт, писал стихи и воспоминания о войне, а в 1921 году скоропостижно скончался в возрасте 54 лет.
Из всего наследия Хорнунга сегодня известны только рассказы о Раффлсе, причем они настолько знамениты, что многие считают, будто именно Хорнунг был изобретателем плутовского извода детектива. Однако еще в 1896 году канадец Грант Аллен (близкий друг Конан Дойла) начал публиковать в “Стрэнде” рассказы, в которых действовал великосветский мошенник полковник Клэй (впоследствии эти рассказы были собраны под общим названием “Африканский миллионер”). А в 1897 году, больше чем за год до появления Раффлса, в журнале “Пирсонс” стали печататься рассказы Гая Бутби о виртуозном мошеннике Саймоне Карне, который иногда перевоплощался в не менее виртуозного сыщика Климо. Гай Бутби к этому времени был уже широко известен – его прославили книги о загадочном и зловещем персонаже, докторе Николя, первая из которых вышла в 1895 году.
Путь Гая Бутби к литературной славе тоже пролегал через Австралию. Он родился там в 1876 году, в состоятельной семье – его отец, три дяди и дедушка были высокопоставленными колониальными чиновниками. Когда Гаю Бутби было семь лет, его родители расстались, и мать увезла мальчика в Англию, где он получил традиционное школьное образование.
Но уже в 16 лет Гай Бутби возвращается в Австралию и начинает работать клерком в администрации мэра Аделаиды, чтобы впоследствии пойти по стопам отца. Однако чиновничья карьера показалась молодому человеку чрезвычайно скучной; он попробовал писать комические оперы (которые не имели особого успеха) и в 1890 году решил вернуться в Англию. На пути у него кончились деньги, и некоторое время Бутби скитался по Юго-Восточной Азии, берясь за любую черную работу и приобретая весьма разнообразный опыт – то он был ловцом жемчуга на острове Терсди, то копал рубиновые копи в Бирме, то прислуживал курителям опиума в притонах Сингапура. Возможно, Бутби впоследствии несколько преувеличил свои романтические мытарства, но именно этот экзотический опыт дал толчок его писательской карьере, и он не упускал случая напомнить об этом читателям. Давая интервью журналу “Виндзор” в 1896 году, Бутби торжественно показывает журналисту старый походный котелок, который, как он уверяет, не раз спасал ему жизнь.
Добравшись наконец до Лондона, Бутби стал публиковать книги о своих странствиях, которые имели успех у публики; позже он передал страсть к путешествиям и своим персонажам. С Саймоном Карном, например, мы знакомимся в Индии, в весьма необычной обстановке, где он явно чувствует себя как дома.
Литературная плодовитость Бутби была совершенно невероятной – он писал порой по шесть романов в год, не считая журнальных публикаций, на все модные темы (оккультизм, египетские мумии, неведомые острова, демонические преступники). Злые языки утверждали, что Гай Бутби изобрел машину, которая сама, без его участия, производит литературную продукцию. Он ежедневно работал по восемь часов, зачастую вставая в пять утра (и требуя того же от стенографистки), а заканчивая один роман, немедленно начинал другой. Поэтому и наследие его очень внушительно (53 романа, рассказы, пьесы, очерки), хотя умер он совсем молодым, в 37 лет, от инфлюэнцы. Сегодня его помнят главным образом благодаря двум его героям – доктору Николя и Саймону Карну, королю мошенников.
Формула плутовского детектива оказалась чрезвычайно удачной – английские писатели создавали все новых и новых великосветских мошенников. Этому жанру отдали должное Макс Пембертон, Арнольд Беннет, Уильям Ле Кё и многие другие. Джентльмены-мошенники были очень похожи друг на друга, но совсем не похожи на прежних “ньюгейтских” страдальцев – это сплошь были люди образованные, родовитые, блестящие, наделенные недюжинным интеллектом и артистизмом. Образцом всем им служил все тот же Шерлок Холмс, о чем сами авторы не устают нам напоминать. Уже в самом начале рассказа “Бриллианты герцогини Уилтширской” Гай Бутби пишет: “Для примера позвольте мне рассказать историю Климо – ныне прославленного частного сыщика, который завоевал себе право стоять в одном ряду с Лекоком и даже с недавно покинувшим нас Шерлоком Холмсом”. Французский писатель Морис Леблан пошел еще дальше – его знаменитый мошенник Арсен Люпен встречается с Холмсом лично[1]. Конан Дойл решительно возражал против такого использования своего героя, и Леблан изменил имя с Шерлока Холмса на Херлока Шолмса, что, по-видимому, всех удовлетворило. Конечно, во всех этих упоминаниях и появлениях Великого сыщика была некоторая доля иронии и пародирования, но было и признание первенства.В Америке плутовской детектив оказался востребован меньше – возможно, потому, что одним из важных элементов этого поджанра стала классовая принадлежность героя, менее актуальная для американцев, чем для европейцев. Однако один продолжатель английского извода плутовского детектива в Америке все-таки нашелся. Писатель и журналист Фредерик Ирвинг Андерсон создал двух дерзких и эксцентричных героев-мошенников – мужчину и женщину, Несравненного Годаля и Незабываемую Софи Лэнг.
Об Андерсоне известно очень мало – мы знаем, что он родился и жил в штате Иллинойс, был женат, после смерти жены в 1937 году удалился от дел и уехал жить в Вермонт. Он написал огромное количество рассказов для разных журналов, но книг у него вышло немного – три сборника детективных рассказов и две книги по фермерству, в одной из которых он объясняет, как использовать электричество в сельском хозяйстве. Андерсона всегда очень интересовали научные открытия и технический прогресс, и этот интерес отразился в его детективном творчестве. Здесь он тоже идет за викторианской традицией: интерес к технической стороне преступления (и расследования) – один из краеугольных камней жанра.Что до его героев, то красавица Софи Лэнг крадет исключительно драгоценности и достигает невероятной изобретательности в этом занятии. Об этой героине было снято три фильма (в 1934, 1936 и 1937 гг.), все с разными режиссерами, но с одной и той же актрисой, Гертрудой Майкл.
Годаль же впервые появился в 1913 году на страницах “Сэтерди ивнинг пост”; всего о нем было написано шесть рассказов, которые в 1914 году вышли отдельной книгой под названием “Приключения несравненного Годаля”. Годаль ловко обводит вокруг пальца американскую полицию, охотно использует технические инновации, и у него есть свой Ватсон – писатель Оливер Армистон.
Джордж Оруэлл посвятил разнице между английской и американской моделью плутовского детектива целое эссе[2], где он утверждает, что английский детектив сохраняет моральный вектор, необходимость победы добра над злом, в то время как американцы “оказались во власти концепции, которую теперь модно называть реализмом и которая утверждает, что прав тот, кто сильней”. Годаль в этом смысле совершенно английский персонаж, ему так же далеко до реализма в любом смысле, как Раффлсу и Карну. Так же как и два этих героя, он легко входит в доверие к людям, умеет до неузнаваемости изменить свой облик, любит ставить себе невыполнимые задачи и терзать своего “Ватсона”. Он тоже космополит и путешественник; может быть, именно поэтому его Нью-Йорк обрисован особенно подробно и ярко, так же как Лондон у Хорнунга и Бутби. Это взгляд одновременно со стороны и изнутри, который вообще характерен для джентльмена-мошенника, человека двух миров.
Оруэлл пишет, что у Раффлса нет ни религиозных убеждений, ни моральных устоев, ни социальной сознательности – все, что у него есть, это рефлексы джентльмена. То же можно сказать и о Карне, и о Годале. Казалось бы, вполне беспринципные грабители, они все же следуют некоему кодексу чести; их жертвы не вызывают жалости (как Робин Гуд, они не грабят вдов и сирот); ими движет не вульгарная жажда наживы, а страсть к игре. Оруэлл отмечает, что Раффлс не случайно играет именно в крикет: “…эта игра выражает яркую черту английского характера – тенденцию ценить “форму” и “стиль” более высоко, чем успех”. Именно в этом – главное отличие плутовского детектива рубежа XIX и XX веков от литературных предшественников: мошеннику в них достается интеллект, эксцентричность и “джентльменство”, введенное в моду Великим сыщиком. Читатель же может с легкой душой восхищаться ловкостью рук и изобретательностью замысла, не беспокоясь о нравственности – сам сэр Артур Конан Дойл, джентльмен и любитель крикета, в ответе за этих игроков, хотя он решительно их не одобрял.
Гай Бутби
Друг вице-короля, или Король мошенников
Предисловие,
После продолжительных раздумий я пришел к выводу, что мне надлежит объяснить, как я стал невольным пособником знаменитых преступлений 18** года. Хотя открыто меня никогда не обвиняли в соучастии в этих злополучных аферах, но тем не менее меня не отпускает мысль, что именно я ввел в лондонское общество человека, который их провернул, и что не раз – видит Бог, не ведая, что творю! – я действовал как
Многое еще можно сказать о случившемся, но, по крайней мере, несомненно одно: тот сезон торжеств Лондон позабудет еще не скоро. Радостное событие, благодаря которому в столице на несколько недель собралась половина европейских владык, лица иностранных принцев стали нам роднее и привычнее собственной аристократии, цены на дома в фешенебельных кварталах взвинтились до небес и даже гостиницы переполнились до отказа, ежедневно обеспечивало лондонцев зрелищами, какие мало кто до той поры мог себе представить. Оно, несомненно, останется в памяти потомства как одно из наиболее примечательных событий в английской истории. Неудивительно, что богатства, стекшиеся в наш огромный мегаполис, привлекли мошенников со всех частей света.
Поистине ирония судьбы – представить английскому обществу одного из самых знаменитых авантюристов, каких только видела столица, выпало на долю человека, всегда гордившегося тем, что не водит сомнительных знакомств. Возможно, если для начала я расскажу, как хитро была подстроена наша встреча, склонные осудить меня помедлят, прежде чем вынести свой вердикт, и спросят себя, не угодили ли бы и они сами так же опрометчиво в столь искусную ловушку.
Это произошло в последний год моего пребывания на посту вице-короля. Во время визита к губернатору Бомбея я решил совершить поездку по северным провинциям, начав с Пешавара, а закончив в гостях у магараджи Малар-Кадира. Он достаточно известен, чтобы не нуждаться в подробных описаниях. Авторитет магараджи и успехи, которых достигла провинция за последние десять лет его просвещенного правления, прекрасно известны каждому, кто изучает историю великолепной Индийской империи.
Магараджа славится своим гостеприимством, и мое у него пребывание стало приятным завершением монотонной во всех прочих отношениях поездки. Он предоставил дворец, слуг и конюшни в мое полное распоряжение. Я проводил время как заблагорассудится; при желании мог вести жизнь отшельника. Но достаточно было отдать приказ – и пятьсот человек бросились бы исполнять мою прихоть. Тем более жаль, что за столь приятное времяпрепровождение я невольно отплатил бедствиями, которые и берусь описать ниже.
На третье утро моего визита я проснулся рано. Посмотрев на часы, я убедился, что до рассвета еще час, и, не испытывая больше желания спать, задумался, как бы провести время, пока слуги готовят мою
Несколько минут я стоял, любуясь открывшейся мне картиной, пока не ощутил непреодолимое желание вскочить в седло и отправиться на долгую прогулку, покуда солнце не покажется над джунглями. Искушение оказалось настолько сильным, что, не в силах противиться, я пересек комнату и разбудил слугу, который спал за дверью, в передней. Я велел ему найти грума, чтобы тот взнуздал коня, не перебудив весь дворец, вернулся в комнату и приступил к утреннему туалету. Затем, спустившись по отдельной лестнице в огромный двор, я вскочил на ожидавшую меня лошадь и отправился в путь.
Оставив город за спиной, я поскакал через новый мост, выстроенный по приказу магараджи, после чего направился через равнину к джунглям, которые зеленой стеной высились на другой стороне реки. Подо мной был вейлер исключительных австралийских кровей, и всякий, кто знает конюшни магараджи, поймет, о чем тут речь; ну а лучшего настроения для прогулки не приходилось и желать. Но прохладе предстояло скоро закончиться, и, когда я миновал вторую деревню, звезды растворились в блеклом, сероватом рассвете. Легкий ветерок шевелил пальмы и шелестел высокой травой, но его свежесть была обманчива; я знал, что солнце поднимется, не успею я и глазом моргнуть, и тогда ничто не укроет от обжигающей жары.
Прошло уже около часа, когда стало ясно, что пора повернуть назад, если я намерен поспеть во дворец к завтраку. Позади вилась дорога, по которой я приехал; повсюду разбегались тропки, ведшие бог весть куда. Не желая возвращаться прежним путем, я подстегнул коня и поскакал на восток, не сомневаясь, что мне удастся достигнуть города без особых сложностей, даже если придется сделать небольшой крюк.
Еще три мили спустя жара стала удушающей; я тем временем очутился в таких густых джунглях, каких еще не видывал. Не будь я убежден в обратном, подумал бы, что отсюда до ближайшего человеческого жилья сотни миль. Вообразите же мое изумление, когда тропа в очередной раз повернула, джунгли расступились, и я оказался на вершине огромного утеса. Подо мной расстилалось голубое озеро. Посредине озера был остров, на котором стоял дом. Издалека он казался выстроенным из белого мрамора – впоследствии выяснилось, что я не ошибся. Так или иначе, трудно даже вообразить что-либо прекраснее того белого здания в окружении синих вод на фоне укрытых джунглями холмов. Мне оставалось лишь дивиться. Я повидал в Индии немало красот, но, скажу честно, этот пейзаж превосходил их все. Однако, как мне, заблудившемуся, это поможет? Этого я не знал.
Десять минут спустя я обнаружил проводника, а заодно и тропу вниз на берег, где, как меня заверили, можно было найти лодку и гребца, чтобы переплыть на остров. Я велел индийцу показывать дорогу, и после нескольких минут осторожного спуска мы с лошадью достигли кромки воды. Там мы быстро сыскали лодочника, и, поручив коня заботам проводника, я поплыл к таинственному зданию. Лодка причалила у ступеней, ведущих на широкую каменную эспланаду, которая, насколько я видел, окружала дом. Среди купы деревьев возвышался дворец – причудливый образчик восточной архитектуры, увенчанный многочисленными башенками. Не считая растительности и синего неба, все вокруг было ослепительно-белым и на фоне темной зелени пальм производило удивительное впечатление.
Подгоняемый крайним любопытством, я выскочил из лодки и поднялся по ступеням, точь-в-точь счастливый принц, знакомый нам еще по детским сказкам. Должно быть, он чувствовал себя точно так же, когда обнаружил зачарованный замок в лесу. Я достиг верха лестницы, и – к моему невероятному удивлению – в воротах с поклоном показался слуга-англичанин.
– Завтрак подан, – сказал он, – и хозяин ожидает вашу светлость.
Хоть я и подумал, что лакей, должно быть, ошибся, но ничего не сказал и пошел вслед за ним по эспланаде, в красивую арку, на вершине которой прихорашивался павлин. Один за другим мы миновали дворики, вымощенные все тем же белым мрамором, затем вошли в сад, где фонтан журчал в тон шелестящим фикусам и гранатовым деревьям. Наконец я ступил на веранду главного здания.
Отодвинув занавеску, которая висела в украшенном изящной резьбой дверном проеме, слуга пригласил меня войти и немедленно объявил:
– Его превосходительство вице-король!
Разница между ослепительной белизной мрамора и прохладной комнатой почти европейского вида, в которой я вдруг оказался, так меня ошеломила, что я даже смутился и едва успел вернуть себе присутствие духа, когда передо мной появился хозяин дома. Еще один сюрприз! Я ожидал увидеть местного жителя, а он оказался англичанином.
– Я в неоплатном долгу перед вашим превосходительством за то, что вы почтили меня своим визитом, – произнес он, протягивая руку. – Жалею лишь, что не успел получше приготовиться.
– Не говорите так, – попросил я. – Это мне следует извиняться. Боюсь, я вторгся к вам незваным. По правде говоря, я заблудился и оказался здесь случайно. По глупости я отправился на дальнюю прогулку без проводника, так что в случившемся мне следует винить лишь самого себя.
– В таком случае я должен поблагодарить судьбу за благосклонность, – отозвался хозяин. – Но что же я держу вас в дверях. Вы наверняка устали и проголодались после долгого пути, а завтрак, как видите, уже на столе. Давайте закроем глаза на условности и приступим к еде без дальнейших вступлений.
Получив мое согласие, он позвонил в маленький гонг рядом, и слуги под предводительством лакея, встретившего меня на берегу, тут же явились на зов. Мы уселись за стол и немедленно приступили к завтраку. За едой я получил прекрасную возможность изучить хозяина дома, который сел напротив: свет, пробивавшийся сквозь джильмил[3], падал на его лицо. Хотя в памяти моей жива эта сцена, я сомневаюсь, что смогу дать удовлетворительное описание человека, чей облик с тех пор сделался для меня ночным кошмаром. Ростом он был не больше пяти футов двух дюймов. Широкие плечи говорили бы о недюжинной силе, если бы не уродство, которое совершенно портило общее впечатление. Бедняга страдал от сильнейшего искривления позвоночника, и огромный горб между плечами придавал ему самый отталкивающий вид. Но с наиболее серьезными затруднениями я сталкиваюсь, когда пытаюсь описать лицо. Даже и не знаю, как выразиться понятнее. Начнем с того, что вряд ли я погрешу против истины, если скажу, что у него была едва ли не самая красивая наружность из всех моих знакомых. Безупречные черты лица напоминали статую греческого бога Гермеса – если хорошенько подумать, вряд ли стоит удивляться такому сходству. Широкий лоб был увенчан шапкой темных, почти черных, волос, большие глаза смотрели мечтательно, тонкие брови казались нарисованными, нос – самая заметная черта лица – наводил на мысль о великом Наполеоне. Рот был маленький, но решительный, уши крошечные, как у истинной английской красавицы, посаженные ближе к голове, чем обычно бывает. Но больше всего меня поразил подбородок. Не оставалось никаких сомнений, что его обладатель привык повелевать. Подбородок принадлежал человеку с железной волей, которого не отвратят с пути никакие препятствия. Далее – изящные небольшие руки, пальцы тонкие, как у художника или музыканта. В целом он производил необыкновенное впечатление, и, один раз увидев, его непросто было забыть.
За завтраком я поздравил хозяина с обладанием такой роскошной резиденцией – ничего подобного я прежде не видел.
– К сожалению, – ответил он, – дом принадлежит не мне, а нашему общему другу магарадже. Его высочество, зная, что я ученый и затворник, был так любезен, что позволил занять часть дворца. Сколь велика его любезность, можете судить сами.
– То есть вы занимаетесь наукой? – спросил я, начиная постепенно понимать, что к чему.
– Довольно поверхностно, – ответил он. – Иными словами, я приобрел достаточно знаний, чтобы сознавать собственное невежество.
Я осведомился, чем он интересуется больше всего. Оказалось, что фарфором и индийским искусством. О том и о другом мы беседовали около получаса. Я убедился, что он настоящий знаток – и тем более это осознал, когда после завтрака хозяин отвел меня в смежную комнату, в которой держал шкафы с драгоценными образцами. Я никогда прежде не видел подобной коллекции. Ее объем и исчерпывающая полнота были поразительны.
– Но, разумеется, вы не сами собрали все это? – удивленно спросил я.
– За некоторыми исключениями – сам, – ответил он. – Я посвятил индийскому искусству много лет. Мое затворничество объясняется тем, что я занят написанием книги, которую надеюсь издать в Англии в будущем году.
– То есть вы намерены посетить Англию?
– Если я закончу книгу вовремя, – сказал он, – то приеду в Лондон в конце апреля или в начале мая. Кто же откажется побывать в столичном городе ее королевского величества в дни столь радостного и благоприятного события?
С этими словами он взял с полки маленькую вазу и, как будто желая переменить тему, рассказал мне ее историю и описал прелести. Трудно было представить более странную картину, нежели зрелище, которое представилось моим глазам в ту минуту. Его длинные пальцы держали вазу бережно, как бесценное сокровище, в глазах горел огонь настоящего коллекционера, каким можно лишь родиться, но нельзя стать. Когда он перешел к повествованию о долгой погоне за упомянутым образчиком и, наконец, о счастливом завершении трудов, его голос слегка задрожал от волнения. Я слушал с огромным интересом – после чего совершил самый безумный поступок в своей жизни. Покоренный обаянием хозяина, я сказал:
– Надеюсь, приехав в Лондон, вы позволите мне предложить вам мои услуги.
– Благодарю вас, – торжественно ответил он. – Ваша светлость очень добры, и, если подвернется такой случай – а я надеюсь, что подвернется, – я охотно воспользуюсь вашим предложением.
– Мы будем очень рады видеть вас, – продолжал я. – А теперь, если вы не сочтете меня чрезмерно любопытным, позвольте поинтересоваться – вы живете в этом огромном доме один?
– Не считая слуг, здесь больше никого нет.
– Неужели! Наверное, вам очень одиноко.
– Да, и именно поэтому я так доволен. Когда его высочество любезно предложил мне остановиться здесь, я поинтересовался, насколько велико здешнее общество. Магараджа ответил, что я могу провести здесь хоть двадцать лет и не увидеть ни единой живой души, если только не пожелаю. Услышав это, я немедленно принял предложение.
– То есть вы предпочитаете жить отшельником, вместо того чтобы вращаться в свете?
– О да. Но в следующем году я на несколько месяцев откажусь от монашеских привычек и посвящу некоторое время вращению в свете, как вы выражаетесь. В Лондоне.
– Вас будет ждать сердечный прием.
– Очень любезно с вашей стороны так говорить. Надеюсь, так и будет. Однако я позабыл о законах гостеприимства. Говорят, вы заядлый курильщик. Позвольте предложить вам сигару.
С этими словами он вытащил из кармана маленький серебряный свисток и извлек из него странный звук. Вошел слуга-англичанин. Он принес на подносе множество коробок с сигарами. Я выбрал одну, одновременно взглянув на слугу. Внешне он казался типичным камердинером – среднего роста, безупречно одетый, чисто выбритый, с лицом, лишенным всякого выражения, точь-в-точь кирпичная стена. Когда он вышел из комнаты, хозяин обернулся ко мне.
– Теперь, когда вы осмотрели мою коллекцию, – сказал он, – не хотите ли обойти дворец?
Я охотно принял предложение, и мы вместе отправились в путь. Через час, пресыщенный красотами дворца и с таким чувством, будто всю жизнь знал этого человека, я распрощался с хозяином на ступеньках, собираясь вернуться на берег, где ждал туземец с лошадью.
– Кто-нибудь из слуг отправится с вами, – сказал хозяин, – и проводит вас в город.
– Я вам весьма обязан, – ответил я. – Если мы не увидимся раньше, надеюсь, вы не забудете своего обещания навестить меня либо в Калькутте, прежде чем мы уедем, либо в следующем году в Лондоне.
Он улыбнулся странной улыбкой.
– Не думайте, что я настолько пренебрегаю собственными интересами, чтобы позабыть ваше любезное предложение. Вполне возможно, что я успею застать вас в Калькутте.
– Надеюсь, мы увидимся там, – сказал я и, пожав ему руку, шагнул в лодку, которая ждала, чтобы отвезти меня на берег.
Через час я вернулся во дворец, к большой радости магараджи и слуг, которых мое отсутствие заставило всерьез обеспокоиться. Лишь вечером я улучил удобную минуту и задал магарадже вопрос о его загадочном протеже. Его высочество немедленно рассказал все, что знал об обитателе белого дворца. Ученого отшельника звали Саймон Карн, он был англичанин – и великий путешественник. В одном достопамятном случае он спас жизнь магараджи, рискуя собственной, и с тех пор между ними завязалась тесная дружба. В течение трех лет он обитал во дворце на острове; он то исчезал на несколько месяцев, вероятно в поисках образцов для коллекции, то возвращался, устав от мирской суеты. Его высочество полагал, что Саймон Карн чрезвычайно богат, но никаких точных сведений на сей счет не имел.
И более ничего я не смог узнать о таинственном островитянине, которого повстречал утром.
Как бы мне того ни хотелось, я не успел нанести второй визит во дворец на озере. В связи с неотложными делами я срочно отбыл в Калькутту. Прошло почти восемь месяцев, прежде чем я вновь услышал о Саймоне Карне. Мы повстречались в самый разгар приготовлений к возвращению в Англию. Вернувшись с прогулки, я как раз сходил с коня, когда какой-то человек спустился с лестницы и неторопливо зашагал навстречу. Я немедленно узнал в нем того, кто вызывал у меня такой интерес в Малар-Кадире. Саймон Карн был одет в модный европейский костюм, но это лицо я бы узнал везде и всюду. Я протянул руку.
– Как поживаете, мистер Карн? – воскликнул я. – Вот неожиданная радость! Скажите на милость, давно ли вы в Калькутте?
– Я приехал вчера вечером, – ответил он, – и завтра утром уезжаю в Бирму. Вот видите, я поймал ваше превосходительство на слове.
– Очень рад вас видеть, – сказал я. – Я с неизменным удовольствием вспоминаю, как радушно вы приняли меня в тот день, когда я заблудился в джунглях. Раз уж вы уезжаете так скоро, то, к сожалению, мы будем лишены удовольствия пообщаться с вами подольше. Но, может быть, вы отужинаете с нами сегодня?
– Я был бы счастлив, – просто ответил Карн, глядя на меня своими прекрасными глазами, напоминавшими отчего-то взгляд колли.
– Моя супруга обожает индийскую керамику и латунь, – продолжал я, – и она ни за что не простит мне, если упустит возможность посоветоваться с вами касательно своей коллекции.
– Я буду рад оказать любую помощь, – сказал мистер Карн.
– В таком случае увидимся вечером. До свидания!
Вечером мы наслаждались его обществом за ужином, и должен признать, что никогда еще за столом вице-короля не сидел столь интересный гость. Мои дочери и жена подпали под обаяние мистера Карна так же быстро, как и я. И впрямь, жена признавалась впоследствии, что сочла его самым большим оригиналом из всех, кого знала на Востоке. Это был крайне нелестный отзыв в отношении бесчисленных служащих консульства, которые гордились своей оригинальностью. Прощаясь, мы добились от Карна обещания навестить нас в Лондоне; впоследствии я узнал, что моя жена вознамерилась немедленно сделать из него светскую знаменитость.
Как Саймон Карн прибыл в Лондон в начале мая, как он на весь сезон за огромные деньги снял Порчестер-хаус, который, как известно, стоит на углу Бельвертон-стрит и Парк-лейн, как он шикарно его обставил и привез целую армию слуг-индийцев, как приготовился ошеломлять общество своими приемами – все это хорошо известно. Я приветствовал Карна по приезде, и он отужинал с нами на следующий же вечер. Таким образом, мы, можно сказать, оказались его поручителями в обществе. Трудно представить всю меру нашего заблуждения, если вспомнить, с каким энтузиазмом, даже в разгар веселого сезона, свет принял Карна, какую поднял вокруг него шумиху и в каком восторженном тоне принялся запечатлевать его деяния в прессе. В июне и июле Карна можно было встретить в любом аристократическом доме. Даже члены королевской семьи снизошли до дружеских отношений с ним; пронесся слух, что не менее трех самых неприступных английских красавиц готовы в любую минуту принять от Карна предложение руки и сердца. Есть чем гордиться, если вы стали светским львом в столь блистательный сезон, сняли один из самых дорогих домов нашего прекрасного города и написали книгу, которую признанные авторитеты объявили шедевром. Саймон Карн проделал все вышеперечисленное.
Описав его появление в Лондоне, я должен напомнить вам главную сенсацию 18** года. Каким бы уникальным ни было событие, вызвавшее общее ликование, сколь часто ни прибывали бы в город высокие особы, какие бы пышные вечеринки ни задавали в свете и в какие бы огромные расходы ни входили при этом, все внимание приковали к себе не королевская семья, не светские события и не политика.
Как вы, наверное, понимаете, я имею в виду чудовищные ограбления и мошенничества, с которыми вечно будет связан в нашей памяти этот год. День за днем, неделю за неделей пресса писала о череде преступлений, подобных которым не помнили даже старейшие жители Лондона. Вскоре стало очевидно, что это – дело рук одного человека. То, что он профессионал, так же не подлежало сомнению, как и его успех. Поначалу полиция считала, что кражи совершает иностранная шайка, поселившаяся где-то в Северном Лондоне, и заверяла, что вскоре преступники будут схвачены. Но этим обещаниям не суждено было сбыться. Невзирая на все усилия, ограбления продолжались с досадной регулярностью. Едва ли хоть одно известное лицо избегло печальной участи. Мой друг лорд Орпингтон лишился бесценной золотой и серебряной посуды, моя кузина герцогиня Уилтширская утратила свои всемирно знаменитые бриллианты, граф Кэлингфорт – скаковую лошадь по кличке Эбонит, прочие знакомые также лишились самых дорогих сокровищ. Теперь-то я знаю, каким образом спасся, но, должен признать, что в те дни это ускользало от моего понимания.
Летом мы с Саймоном Карном не проводили и дня порознь. Его общество было подобно хлоралу – чем больше принимаешь, тем больше хочется. Теперь мне говорят, что на остальных он действовал точно так же. Я льстил себе мыслью, что своими светскими успехами он обязан моим стараниям. Могу лишь справедливости ради добавить, что он старался платить благодарностью. В моей библиотеке сейчас висит его портрет, написанный знаменитым художником-академиком, с заключенной в ромб подписью в нижней части холста: “Моему доброму другу, графу Эмберли, от Саймона Карна в память о приятном и благополучном визите в Лондон”.
На портрете он стоит перед книжным шкафом в полутемной комнате. Необычное лицо с проницательными темными глазами полно жизни, а губы как будто приоткрываются, чтобы заговорить. На мой взгляд, портрет получился бы лучше, если бы Карн встал так, чтобы падающий свет не подчеркивал его физический недостаток; но таково, как выяснилось, было желание позировавшего. Это лишь подтвердило мое убеждение, что зачастую он как будто бравировал своим увечьем.
Расстались мы с Карном в конце Каусской недели[4]. Он участвовал в гонках на своей яхте “Неизвестная величина”: словно не удовлетворившись победой на Дерби, он стремился теперь получить и Кубок королевы[5]. На следующий день после знаменитой гонки половина высшего лондонского общества простилась с Саймоном Карном на палубе паровой яхты, которая должна была отвезти его обратно в Индию.
Через месяц по чистой случайности открылась страшная правда. Выяснилось, что человек, вокруг которого мы подняли такой шум и которого принимала почти как друга королевская семья, – настоящий Король мошенников, сумевший извлечь огромную выгоду из представившихся ему возможностей.
Всякий помнит общее волнение, наступившее вслед за открытием ужасной тайны, – и последовавшие разоблачения. По мере того как появлялись новые известия, увеличивался общественный интерес, а публика с каждым днем все больше дивилась почти сверхъестественной хитрости мошенника. Мое положение, как вы сами можете судить, оказалось незавидным. Я понимал, что был ловко обманут; когда друзья, в большинстве своем пострадавшие от невероятных козней мистера Карна, поздравляли меня с благополучным исходом, я напоминал себе, что помог преступнику обзавестись едва ли не половиной его лондонских знакомств. Но, сколько бы я ни пил из чаши скорби, до дна еще было далеко.
Однажды вечером в субботу – седьмого ноября, если не ошибаюсь – я сидел в библиотеке после ужина и писал письма, когда заслышал шаги почтальона; он поднялся на мое крыльцо. Через несколько минут вошел лакей, неся на подносе несколько писем и большой сверток. Прочитав письма, я перерезал бечевку, которая стягивала посылку. К моему удивлению, внутри лежали рукопись и письмо. Я вскрыл его, изучил и с ужасом понял, что письмо прислано Саймоном Карном. Оно гласило:
Разумеется, я не ушел спать, пока не прочел рукопись от начала до конца – и в итоге на следующее утро обратился в полицию. Детективы надеялись узнать, откуда был отправлен сверток, но после долгих поисков выяснилось, что какой-то неизвестный капитан яхты передал посылку командиру брига, идущего в Англию от мыса Финистерре, с просьбой отправить ее из Плимута. Вы увидите, что повествование идет от третьего лица, и, насколько я могу судить, текст написан не рукой Саймона Карна. Но поскольку подробности каждого отдельно взятого ограбления полностью совпадают с фактами, установленными полицией, нет никаких сомнений в подлинности записок.
Прошел год, с тех пор как я получил посылку. В это время полиция почти всех цивилизованных стран пыталась поймать моего бывшего знакомца, но безуспешно. Бог весть, затонула ли его яхта, отправившись на дно морское, или – как я подозреваю – лишь переправила Карна в некое место, где он пересел на другой корабль и счастливо избегнул правосудия. Даже магараджа Малар-Кадира с тех пор ничего о нем не слышал. Впрочем, факт остается фактом: я, хоть и невольно, оказался соучастником череды мошенничеств. Как я уже сказал вначале, рукопись, которую я получил столь странным образом, должна по мере возможности послужить моим оправданием.
Вступление
Поделиться книгой: