Помоги проекту - поделись книгой:
— Мой дорогой друг, вы не можете себе представить, до какой степени мне дорога ваша симпатия. Особенно при этих обстоятельствах, когда бедная беззащитная женщина нуждается во всех своих друзьях, особенно в самых верных, таких, как вы.
Такое заявление вызывало глубочайшее изумление. Леонтина Пеллер вовсе не напоминала бедное беззащитное создание.
Ей едва перевалило за пятьдесят. Она относилась к тому типу женщин, о которых мужнины сначала говорят: «Боже мой! Как она была хороша в юности!», а затем, подумав немного, добавляют про себя: «Черт возьми… она все еще весьма недурна!»
Не толстая, она была женщиной довольно дородной, ростом несколько выше среднего, и солидность фигуры прекрасно гармонировала с ее лицом: орлиный нос, решительный подбородок, твердый без признаков слабости рот. И помимо всего прочего, подлинное величие.
Леонтина Пеллер была одета в строгий, но дорогой костюм сиреневого цвета, соответствующий скромному выражению горя, хотя серебристые волосы свидетельствовали, что ее прически коснулась рука очень большого мастера.
И, наконец, сам момент только подчеркивал все величие этой личности. Леонтина Пеллер восседала в шикарном салоне на улице Ренуар в хорошо известном шестнадцатом районе Парижа. Пастельные тона мебели в стиле Людовика XVI гармонировали с бледно-зеленым цветом обоев и дорогих драпировок, заставляя думать о принцессах королевской крови.
Изабелла Пеллер, ее дочь, как придворная дама, стояла возле кресла. Ей было 24 года, и вполне можно было согласиться с теми, кто находил ее восхитительной. Прекрасные каштановые волосы, готовые вспыхнуть карие глаза, нахально вздернутый носик, несколько модных веснушек — кисть художника ничего не могла бы добавить, а кроме того, высокая стройная спортивная фигура, которая была вполне достойна принять участие в международном конкурсе красоты.
Мать и дочь обе обладали той естественной уверенностью, которую давала привычка к богатству. Чувствовалось, что в ходе ожесточенной борьбы выковались их стойкость и их мораль. Тем не менее голосом, прерывающимся от волнения, Леонтина постаралась показать, как велико охватившее ее горе.
— Ах! Мой дорогой Селестин, — говорила она, — такого покушения не произошло бы, будь мой бедный Гюстав рядом со мной. Он вызывал одновременно и уважение, и благотворный страх. Боже мой!.. Какой человек!.. Но что же вы хотите?.. Рынок — это была вся его жизнь. Он был рожден, как и его отец, торговцем. Он провел на рынке все свое детство и юность. Он и не мечтал ни о чем другом за всю свою трудовую жизнь.
Ее слова были прерваны коротким рыданием. Затем она продолжила:
— Что же тогда удивляться, что он стал жертвой сердечного приступа в тот момент, когда наступил срок неизбежных платежей за переезд В Ранжис…
— Бедный Гюстав! — эхом откликнулся Селестин Деф, словно античный хор. — Никто лучше меня не мог понять его растерянность, так как я тоже вырос в Чреве Парижа.
Да, действительно, он очень хорошо понимал растерянность покойного Гюстава Пеллера, так как говорили, что Селестин Деф воспринял как несчастье то, что ему пришлось пережить большой переезд его фруктов, овощей, рыбы и сливочного масла, яиц, сыров.
Это был человек небольшого роста, на несколько лет старше Леонтины Пеллер, с голым черепом, круглым лицом, но острым носом — крестьянин, который сколотил себе состояние в столице. Его антрацитово-черный костюм говорил о том, что он не скупится на оплату своего портного, и в то же время он лучше смотрелся в рабочей блузе с карандашом за ухом, с располагающей улыбкой на лице, споро управляющийся со множеством торговых сделок независимо от того, насколько срочными они являются.
Он был торговцем фруктами и овощами, как и муж Леонтины, но находил в ресторанном деле естественный выход для тех товаров, которыми занимался; о его активности и страсти к наживе ходили легенды. В данный момент он казался необычайно взволнованным. Схватив руки Леонтины Пеллер, он сказал:
— Я знаю, что вы страдаете. Очень часто после смерти Гюстава я думал о вас и сказал сам себе, что это огромное дело по полному переезду с Центрального рынка в Ранжис — слишком тяжелая ноша для хрупких женских плеч. Я знаю, как Гюстав баловал вас. Вам нужен человек, который мог хотя бы частично поддержать вас. О, конечно, не как муж, такого исключительного человека, как Гюстав, заменить невозможно, но как помощник…
— Как вы добры, мой дорогой Селестин! — сказала вдова Пеллер, деликатно высвобождая руки.
Наступило молчание, вновь прерванное торговцем.
— К счастью, — произнес он, — взрыв не повлек за собою человеческих жертв. Только представьте себе, что случилось бы, если бы взрыв произошел в часы работы рынка…
— Не говорите этого, мой друг, — кивнула она, вытирая глаза. — К счастью, было 11 утра и в помещении находились только люди из команды уборщиков. Двое из них были брошены взрывом на землю, слегка контужены, но и только. Однако убытки оказались весьма значительными.
— Знаю. Я уже вернулся к себе, но снова помчался в Ранжис, как только узнал эту новость. Это было ужасно. Напоминало сцену бомбардировки. Знаю, трудно предположить, что это был просто несчастный случай, но враждебный акт также представляется мне маловероятным. Вы думали над этой стороной проблемы? Можете ли вы предположить, что существует кто-то, кто в такой степени…
Леонтина Пеллер пожала все еще красивыми плечами.
— Что же вы хотите?.. Когда кто-то богат и, кроме того, владеет крупным делом, это порождает врагов.
— Вы должны кое-что знать, — добавила она после некоторого раздумья. — Дело Гюстава Пеллера было одним из самых крупных в Париже. И кроме того, мой бедный муж разыгрывал карту Ранжис. Работая целыми днями на улице Берже, он все подготовил и здесь. Он ставил на будущее, на плановую экономику завтрашнего дня. «Те, кто цепляются за прошлое, — часто говорил он мне, — обречены». А вы так же хорошо, как и я, знаете, что многие торговцы и оптовики в самом деле оказались обречены в результате переезда в Ранжис.
— Да… это может быть одной из причин, — согласился Селестин Деф. — Ну, а полиция, что она думает по этому поводу?
— Не говорите мне о полиции! Она начала расследование случившегося почти пять часов спустя после взрыва, и единственное, что удалось установить комиссару — это то, что бросилось мне в глаза сразу после того, как я прибыла на место: что бухгалтерия полностью уничтожена. До того, чтобы подумать, что я сама это устроила, остается один шаг. Не исключено, что мне будет предъявлено обвинение в том, что я сама подложила взрывчатку.
— Это смешно! — возмутился торговец.
— Этого я вам не говорила. Во всяком случае, после первого осмотра он обнаружил остатки пластиковой бомбы с часовым механизмом.
— О!.. Это уже интересно.
— Да. И они допросили уборщицу. Она была очень решительна в своих высказываниях. Она не заметила ничего необычного, когда вчера после обеда, как и каждых день, убирала в конторе. Она уверяет, что убирала весьма тщательно, и я склонна этому верить, так как она всегда так делала.
— Значит, бомбу, если вообще она была, подложили вечером или ночью.
— Ночью это сделать невозможно. В конторе всегда кто-то есть, хотя бы этот замечательный Корню. Нет, по моему мнению, покушение было подготовлено вчера в промежуток между уходом уборщицы около шести часов вечера и началом работы рынка в полночь. Человек спрятал бомбу где-то среди мебели и установил часовой механизм на утро.
— Это означает, что он не планировал убийства?
— По крайней мере, так думает полиция, которая видит тут акт мести, направленный против меня.
— Леонтина! — возмутился Деф. — Кто может думать о мести женщине, которая делала всем окружающим только добро?
— Я сама задумываюсь над этим…
Торговец поднялся, чтобы откланяться.
— Во всяком случае, мой самый дорогой друг, — сказал он, — располагайте мной, если это будет вам нужно и если я смогу быть вам полезным. Гюстав, вы знаете, был моим лучшим другом, и я всегда испытывал по отношению к вам чувство самого глубокого почтения. Совершенно понятно, что в ближайшие дни фирма «Деф и компания» будет безо всяких условий в полном распоряжении вдовы Гюстава Пеллера, в вашем полном распоряжении. И если вы испытываете необходимость немедленно опереться на коммерческую организацию, которая положительно зарекомендовала себя, то скажите мне об этом без колебаний. Мы все организуем. И еще раз поверьте в мою дружескую и горячую симпатию.
Он с чувством поцеловал ей руку, расцеловал Изабеллу в обе щеки и направился к двери. Молодая девушка, которая за время встречи не произнесла ни слова, сделала несколько шагов, чтобы проводить его.
— Ну, мама, — сказала она, возвращаясь. — У меня складывается впечатление, что тебе было сделано предложение о сотрудничестве в хорошей и надлежащей форме.
— Ах!.. Этот бедняга Селестин слишком взволнован, это очевидно. Он предложил только быть полезным.
Жестокая усмешка, промелькнувшая в ее взгляде, опровергала тон ее слов. Изабеллу это не могло обмануть.
— Неужели? — воскликнула она. — Он принял тебя за полную дуру и будет счастлив воспользоваться сложившимися обстоятельствами и захватить наше дело.
Леонтина Пеллер с некоторой строгостью посмотрела на свою дочь.
— Изабелла, — сказала она, — я знаю, что тебе уже двадцать четыре года и что ты — невеста, но тем не менее тебе нужно следить за своими выражениями. Что же касается месье Дефа, то это человек, отличающийся высокой моралью. Его семья и он сам регулярно посещают мессу и придерживаются самых почтенных взглядов.
— Уж ты скажешь! — бесцеремонно перебила Изабелла. — Во всяком случае, папа его терпеть не мог.
В этот момент в дверь осторожно постучали. Не дожидаясь ответа, в салон вошел слуга.
— Мадам, — сказал он вкрадчиво, — вас хочет видеть месье Локар.
Взгляд Леонтины Пеллер остановился на дочери.
— Моя дорогая, — сказала она, — будет лучше, если теперь ты меня оставишь одну.
— Почему? О каком Локаре он сказал? Владельце бистро с улицы Инносан?
— Да… Он очень хорошо знал твоего отца и…
Изабелла уселась перед креслом своей матери с не терпящим возражений видом.
— Милая мама, — сказала она, — мы одни, мы совершенно одни, ты и я, чтобы противостоять обстоятельствам до тех пор, пока мой муж не усилит нашу команду. Независимо от того, что тебе скажет этот месье Локар, я уже достаточно взрослая, чтобы это слышать.
Леонтина довольно долго колебалась, но затем приняла решение:
— Хорошо, пусть будет так, — сказала она наконец. — Следует смотреть в лицо реальности.
И повернувшись к слуге, произнесла:
— Бенджамин, проводите сюда месье Локара.
Было около пяти часов вечера.
В дверях появился Фернан Локар и, осторожно ступая по шикарному ковру, двинулся вперед. Он не стал отдавать свое пальто Бенджамину и держал фетровую шляпу в руках, вид у него был взволнованный и удрученный, его живописный нос был покрыт прыщами. Маленькие живые и веселые рыскающие глазки оживляли физиономию этого разбогатевшего менялы.
— Ах, мадам Леонтина! — начал он без всякого вступления. — Какое произошло ужасное несчастье!
Он как-то мямлил, бормотал и вздрагивал, этот бедный Локар. Однако он не побоялся признаться себе:
«Эта жена Гюстава покажет мне зубы. У меня их было несметное количество, этих баб. Но в этой что-то есть. Она вызывает к себе уважение».
Изабелла улыбнулась. Она знала Фернана Локара с детства. Когда она отправлялась повидать своего отца на Центральном рынке, если его не было на складах на улице Берже, то была весьма высока вероятность найти его с клиентом или поставщиком у стойки в принадлежавшем Локару кафе «Фламбе» на улице Инносан.
— Садитесь, Фернан, — сказала Леонтина Пеллер, ведя себя как гранд-дама. — Конечно, это тяжелый удар, но жертв не было, и я надежно застрахована, мой бедный Гюстав позаботился об этом. В частности, на случай беспорядков эта страховка предусматривала все, особенно после событий в мае, вы же знаете. Во всяком случае, это было очень любезно с вашей стороны навестить меня.
— Но… мадам Леонтина, — пробормотал весьма смущенный владелец кафе. — Вы знаете, что Гюстав… э… месье Пеллер и я, у нас были хорошие отношения. Ну, я говорю это не только для того, чтобы объяснить мою симпатию к вам, но…
— Но что, Фернан? — доброжелательно подбодрила его Леонтина.
Владелец кафе растерянно посмотрел в сторону Изабеллы.
— Я прошу вас, — продолжала настаивать вдова. — Моя дочь уже взрослая. Вскоре она выходит замуж и к тому же она наследница своего отца. При ней можно говорить обо всем.
Локар мял шляпу в своих крупных руках и не знал, с чего начать. Наконец он словно нырнул в холодную воду.
— Ну, хорошо, мадам Леонтина, — храбро начал он, — я думаю, что знаю, кто нанес удар. Дело в том, что я всегда добираюсь до сути.
Глава вторая
Изабелла Пеллер после ухода Селестина Дефа удобно устроилась в кресле, скрестив ноги. Она только собралась зажечь сигарету, взяв со столика маленькую дорогую золотую зажигалку, когда Локар ошеломил их своим заявлением.
Потрясенная, она замерла с поднятой рукой. Больше всего ее поразило то, с каким олимпийским спокойствием восприняла эту новость ее мать. Ведь было совершенно невероятно, чтобы такой «храбрец», как Локар, вмешался в дело, касающееся Пеллеров. Правда, тут все зависело от точки зрения.
Однако Леонтина ограничилась тем, что оперлась подбородком на элегантно сложенные руки.
— Я вижу, что вы страшно потрясены, мой дорогой Фернан, — сказала она. — Успокойтесь, садитесь в это кресло. Изабелла нальет вам хорошего виски, и я ей потихоньку все объясню по мере того, как вы будете рассказывать мне вашу историю. Так что же произошло? Почему вы думаете, что вам удалось что-то обнаружить в… происшествии на фирме Пеллера?
Локар, не заставив себя просить, бросил пальто на ближайший диванчик, проглотил большой глоток виски, отказавшись от добавки, предложенной девушкой, и машинально прищелкнул языком, как человек, привыкший к дегустации.
— Это было в прошлую среду, мадам Леонтина, — начал он. — Может быть, во вторник. Прошло… около восьми дней. Я сидел в своей конуре на улице Инносан. Вы же знаете, где я там обитаю. И потом… я перееду в Ранжис только в последнюю минуту. Там я еще не чувствую себя дома. Короче… я собирался встать и заняться своим туалетом. Было примерно то же самое время, что и сегодня. Я спустился вниз, свежий и отдохнувший, зашел за стойку, намереваясь пропустить стаканчик. Смеркалось. Давно уже горели уличные фонари. Вот тут в бистро и появился тот малый.
Изабелла, заинтригованная началом рассказа, пыталась хоть что-нибудь понять. Она была женщиной современной и считала, что жаргон имеет определенное право на существование как великолепное по своей эффективности средство выражения мыслей, но тут был язык другой эпохи.
— С первого взгляда на него я сказал себе: «Смотри в оба, Фернан, вот человек, о котором не следует судить по его внешнему виду. Он намерен осведомиться о состоянии твоего счета и уговорить тебя продать твою „Альфа-Ромео“».
Он был одет как бизнесмен. Безупречное пальто цвета морской волны, черные перчатки, белая сорочка, галстук в горошек и атташе-кейс в руках.
— Вы — Фернан-Игрок? — вежливо спросил он меня.
«Игрок» — это прозвище, которое у меня осталось, так как нужно вам сказать, что до того как я остепенился, картишки дорого мне обошлись. Я поклялся, что больше никогда к ним не притронусь, и единственное, что осталось, так это название моей конуры: «Фламбе» — «Притон игрока».
— Ну и что из того? — спросил я, оставаясь настороже.
— Прекрасно, — сказал он, — меня зовут Макс. Макс де Руйе, и я хотел просить вас уделить мне несколько минут.
Не знаю почему, но мне показалось, что это важно. Я проводил парня в боковушку и приказал Жоржетте, моей официантке, быть начеку. И тут мой клиент выдал мне такую историю, в которую трудно поверить.
— Фернан, — сказал он мне, — переезд Центрального рынка в Ранжис будет для вас по-настоящему тяжелым ударом.
— Черт возьми, — осторожно заметил я, — но и со всеми торговцами в нашем квартале та же история.
— Вы прекрасно понимаете, что я говорю вовсе не об этом, — ответил он. — И говорю о вашем настоящем деле, а не о вывеске. Взгляните фактам в лицо. Переезд поставщиков цветов, овощей и фруктов, а также молочных продуктов уже кончился. Что касается мяса, субпродуктов и птицы, то когда они тоже переедут в Ранжис, что же вам останется, кроме как хныкать и играть в гляделки? Три дюжины скупых, хоть и живописных, оборванцев и закрытые железными решетками «витрины» по всему кварталу. Вас зарезали, старина, и вы это знаете. Потому что тридцать или сорок тысяч бездельников, которые гнули спину в этом районе и которые делали большую монету, монету, тут же переходившую из рук в руки, слиняют отсюда и вместе с ними все, кто крутился вокруг них, — кутилы и гуляки, простаки и разини.
— Я, мадам Леонтина, слушал этого болтуна и у меня чесались руки. Но я сдержался. А Макс де Руйе продолжал говорить.
— Я не думаю, что вы пропадете, — сказал он. — Я думаю, что вы мечтаете перебраться в Ранжис. Доказательством этому служит, что вы уже открыли там бистро с тем же названием, что и здесь, для того чтобы не растерять клиентов. Тогда как остальные останутся с носом. Ранжис, этот, рынок 2000 года, лишен удобных переулков, темных подворотен и маленьких отелей для визитов. Я уверен, вы, конечно, найдете что-то там, что-то здесь, найдете какое-то решение, как-то прорветесь, но это будет лишь мелочевка, кустарничество, если хотите.
Я продолжал внимательно его слушать, но в какой-то момент заметил:
— Не понимаю, почему вы мне все это говорите.
— Ну как же, все понятно, — возразил он. — И вы это сами очень хорошо знаете. Вы не последний человек в этом квартале, Фернан, и более того, вы не пропадете. Ну хорошо, я буду говорить с вами современным языком. В каком-то роде даже завтрашним.
Вы ведь знаете, что такое информация, не так ли? Все канарейки кричат об этом. Информация касается и вас, так как наш компьютер знает все о ваших делах.
— М-м!.. Что вы сказали… Компьютер?
— Полностью. Больше не существует индивидуальных предприятий, и бизнес перешагивает границы. Для того и создан Общий рынок в рамках Европейского сообщества — для свободной циркуляции капиталов, людей, барахла и девочек. Одним словом, вы не сможете решить проблему Ранжис в том, что касается женщин, азартных игр и создания соответствующей организации, так как у вас нет ни капиталов, ни надлежащих специалистов.
— А у вас они есть? — спросил я его.
Тогда он наклонился ко мне, выждал некоторое время, чтобы раскурить сигару, и ответил:
Поделиться книгой: