Коплан возвращается издалека

— И не подумаю! — отрезала Моник. — Патрик подвел меня, но я не стану вам досаждать.

— О чем ты говоришь! — возмутилась брюнетка. — Ты помрешь со скуки в одиночестве.

— Это ты напрасно. Я найду десяток таких, как Патрик, а то и лучше. А в будущем ему меня уже не провести. В третий раз обещает прийти, а сам… Что ж, понятно. Пускай катится куда подальше. Я найду, чем занять вечер…

Расстроенная брюнетка вступилась было за Патрика. Но Моник отвернулась, не желая слушать. Мрачное выражение ее лица говорило о вконец испорченном настроении.

Кониатис, не упускавший ни единого сказанного ими слова, старался теперь встретиться с блондинкой глазами. Заметив это, она не отвела взгляд, а многозначительно улыбнулась. Обладая врожденным актерским даром, она сперва заставила свои лазурные глаза блеснуть восхищенным интересом, после чего на ее губах расцвела несмелая улыбка, какой улыбаются помимо собственной воли покоренные женщины.

Прервав зарождающийся контакт, она повернулась к подруге:

— Если вы еще не раздумали поужинать до спектакля, я советую вам поторопиться, иначе вы опоздаете к первому акту.

— Напрасно ты дуешься, Моник, — стояла на своем брюнетка.

— Умоляю, Сюзи, — протянула Моник, — я уже не девочка… Луи чего доброго вообразит, что ты боишься остаться с ним вдвоем.

Вовлеченный этой репликой в действие, Луи также предпринял попытку уговорить Моник составить им компанию. Попытка была вялой.

В итоге Луи и Сюзи поднялись. Луи расплатился, и они покинули бар.

Кониатис с царственным видом пересел в кресло, еще хранившее тепло Луи.

— Надеюсь, вы не рассердитесь, если я минуточку посижу с вами? Я не прислушивался специально, но все же стал свидетелем вашего разговора и понимаю ваше состояние. О, ваша тревога напрасна! Я давний завсегдатай этого местечка и хочу по-дружески угостить вас. Представьте себе, я примерно в том же положении, что и вы.

Моник одарила его тяжелым недоверчивым взглядом.

— Я договорился о встрече с приятелем, — упорствовал он, — а тот застрял в Канне, и я предоставлен самому себе.

Он повернулся к стойке и вскинул руку:

— Жорж! Две рюмки «Катти Сарк»!

— Уже несу, месье Антуан!

Кониатис протянул Моник свой портсигар.

— Благодарю, — молвила она, доставая неизменный «Кент». — Я курю только этот сорт.

— Какая разница? Оба сорта американские.

Она приняла сигарету. Он дал ей прикурить, приговаривая при этом:

— У вас восхитительное платье…

— Неужели? — насмешливо откликнулась она. — Вы случайно не портной?

— По правде говоря, нет. И не особенно разбираюсь в покроях. Но тем больше бываю ошеломлен при виде столь редкостного зрелища: безупречная гармония форм и красок! В сочетании с вашими белокурыми волосами и синими глазами сиреневое платье — бесподобная находка.

— Если вы не умолкнете, мне останется только разинуть клюв и выронить сыр.

Какое-то мгновение он сидел, моргая от удивления. Потом, догадавшись, что к чему, он притворно улыбнулся, демонстрируя зубы ослепительной белизны.

— Не бойтесь, я не вульгарный льстец из басни, — заверил он. — Просто не могу отказать себе в удовольствии вести себя галантно с хорошенькими женщинами. Велико ли прегрешение?

— Грешны не слова, но помыслы, — отчеканила она.

Бармен поставил им на столик две рюмки виски и вернулся за стойку.

— Меня не в чем упрекнуть, — проговорил Кониатис игривым тоном. — Мои помыслы чисты, как горный хрусталь.

— Вы хотите сказать, столь же прозрачны.

Ее живость пришлась Кониатису по душе.

— Только не говорите мне, что восхищение мужчины вызывает у вас протест. Это было бы непростительной ложью.

— Я чувствую себя ужасно, когда меня принимают не за ту, кто я есть на самом деле.

— Не сердитесь… Если я дерзнул обратиться к вам, то только потому, что увидел, как вы изменились в лице, узнав, что этот Патрик так вас подвел. Я расстроился из-за вас… Побуждение заговорить с вами — плод случайного совпадения, и в его основе — добрые чувства.

Внезапно она рассмеялась своим детским смехом.

— Вы прямо как волк из сказки — прячете уши под бабушкиным чепчиком! — воскликнула она. — Вам это к лицу!

И она выпустила струйку дыма, нахально глядя ему прямо в глаза.

Но он не засмеялся в ответ, даже не улыбнулся. Все это увлекло его не на шутку. Тихо, еле сдерживая дрожь в голосе, он сказал:

— Волка боятся только бестолковые девчонки, а вовсе не истинные женщины, достойные носить это имя.

— О, я-то вас не боюсь!

— Да что вы?

— Совершенно не боюсь.

— Неправда! Я чувствую, что вы напряглись, собрались в комок и вот-вот выпустите когти.

— Согласна, со мной не очень-то легко иметь дело, но если вы вообразили, что вызываете у меня страх, то вы себя переоцениваете. Я никогда никого не боялась.

— Докажите!

Ее лицо выразило полнейшее непонимание.

— Что вы хотите этим сказать?

— Поскольку у нас обоих сорвались намеченные планы, давайте воспользуемся этой счастливой случайностью. Хотите поужинать со мной?

— Вы чересчур любезны.

— Вот видите, до чего вы меня боитесь.

— Не тешьте себя иллюзиями. В действительности я руководствуюсь заветом Бопре: давать лишь такое обещание, которое намереваешься сдержать.

— Не вижу связи.

— Надо же, вот странно. А ведь вы производите впечатление умного человека.

— Что ж, даю слово: если вы примите мое приглашение, я не отнесусь к этому как к обещанию.

— В чем же состоит в таком случае ваш интерес?

— В удовольствии провести два часа в вашем обществе. Клянусь честью, этого будет вполне достаточно, — ответил он и добавил проникновенным голосом: — Я говорю искренне. Во имя всего святого, не отказывайтесь…

— Без обязательств с моей стороны? — Сомнения еще не покинули ее.

— Готов поклясться!

— Хорошо. И тем хуже для вас, если вы на что-то надеетесь. Я просто решила поужинать в компании приятного мужчины, но я вовсе не из тех, кого ловеласы вешают на пояс в качестве трофеев. Учтите это.

— Откровенность за откровенность. Вы предпочли отнести меня к категории неглупых людей, так вот представьте, я уже догадался, что вы не такая, как все.

Глава V

Стремясь доказать серьезность своих намерений, Кониатис предложил отправиться в «Серебряную башню». Но Моник запротестовала:

— И не вздумайте! Хороша же я буду в своем платье для коктейлей в таком шикарном месте. Или дайте мне время переодеться дома.

Кониатис, подобно всякому соблазнителю, знакомому с азами стратегии, знал, что железо куют, пока оно горячо.

— У меня впечатление, что вы никогда не бывали в «Серебряной башне», — сказал он.

— Никогда. Но репутация этого ресторана мне известна. Как я мечтала туда попасть!

— Так доверьтесь мне.

— Меня засмеют. И вас заодно со мной.

— Умоляю, идите такой, какая вы сейчас. Вы до того прекрасны в этом платье, что затмите всех женщин до одной.

— В конце концов, вы меня приглашаете. Тем хуже для вас!.. Они взяли такси.

Кониатис был в ударе. Его карие глаза пылали от удовольствия. Подобно всем победителям, он купался в волнах успеха, чувствовал небывалое воодушевление и думать забыл о своем возрасте.

В изысканной обстановке знаменитого ресторана, в обществе этого ослепительного создания, чья бьющая через край молодость и женственность льстили его эстетическому вкусу и его гордости зрелого мужчины, он вел себя как непревзойденный кавалер: был одухотворен и внимателен, он был предупредителен, не упускал из виду ничего, что могло бы помешать ужину превратиться в упоительный триумф. Уж он-то умел проявлять к партнерше интерес, вызывать ее на разговор, слушать ее.

И, странное дело, за всем этим он почти забыл о цели, которая обычно бывала для него главной в подобного рода приключениях: уложить девушку в постель и вкусить чувственных утех, какие способна доставить лишь новая жертва, совершенно потерявшая голову. Он, конечно, не отказывался от этой цели, но она как-то отодвинулась на второй план. Каждое мгновение само по себе даровало ему счастье, ибо Кониатис был опьянен этой девушкой: ее критичным складом ума, ее молниеносными колкими шутками, ее неусыпной наблюдательностью и взрывами смеха, от которых ее невеселое лицо обретало чистоту и ясность.

За отменной едой и превосходным вином Моник мало-помалу оттаяла. Она стала более открытой, менее язвительной, менее замкнутой. Отвечая на вопросы Кониатиса, она рассказала о своей жизни, о своем прошлом… Разумеется, она придерживалась версии, которую Коплан заставил ее заучить наизусть. Но эта версия, составленная в соответствии с требованиями задания, была лишь умелым переложением подлинной истории, поэтому роль оказалась совсем не трудной.

Не забывала она и о том, чтобы проявлять типичное женское любопытство по поводу персоны самого Кониатиса. Вопросы сыпались как из рога изобилия, но делала она это очень тактично, благодаря чему лишь подчеркивалась искренность ее интереса к нему.

Но время шло, и Моник начала чувствовать замешательство. Ей показалось, что, завлекая Кониатиса, она слегка переборщила с принципами добродетели, и это сулило проблемы в непосредственном будущем. Если Кониатис и вправду принял ее за неприступную твердыню, решительно отвергающую любые покушения на свою честь, ей придется дать задний ход. Но как сделать это, не рискуя впасть в вульгарность? Следовало во что бы то ни стало сохранить в целости впечатление спонтанности их встречи и поддержать уровень всего предприятия, не давая ему превратиться в банальное «удачное дельце», которое забавляет мужчин, но не может их удержать.

Однако эта непредвиденная трудность не слишком заботила ее. «Проблемы такого рода, — рассудила она, — придется решать ежедневно. Это только начало». И она решила довериться интуиции.

После кофе и коньяка в воздухе повисла неловкость. Кониатис совершенно явственно страшился приближающегося расставания.

— Мне остается лишь отвезти вас домой, милая моя Моник, — сказал он с удрученной улыбкой. — Я человек слова и хочу вам это доказать. Но не будет ли справедливо, если и вы кое-что мне пообещаете?

— Что же именно?

— Мне хотелось бы увидеть вас снова. Вечер в вашем обществе был настолько приятным!

— Не следовало бы вам этого говорить, — прошептала она, потупив взор, — но это был самый чудесный вечер с тех пор, как я вернулась во Францию. Вы поступили очень великодушно, Антуан… Это тем более трогательно, что у меня было очень тяжело на душе. В каком-то смысле вы оказали мне неоценимую услугу.

— Не стоит об этом говорить. Это я чувствую себя обязанным.

— Нет-нет, я хочу говорить именно об этом. В жизни мужчины обманутые чувства забываются быстро. Для женщины это куда серьезнее… Она начинает сомневаться в себе.

— К вам это не относится, моя маленькая Моник, — с нежностью возразил он. — Я незнаком с этим Патриком, который повел себя с вами не совсем по-рыцарски, но, уверен, не ошибусь, если скажу, что он достоин жалости. Чтобы так обращаться с вами, надо быть безмозглым или слепым.

— И все же я считала, что он лучше прочих. Лучше, чем прочие кретины, которыми кишит Париж.

— Я заметил, что вы не слишком жалуете молодых мужчин.

— Это вас удивляет?

— Будь на вашем месте другая женщина, это было бы удивительно. Но теперь, когда я начинаю понимать вас, то уже не удивляюсь… Пока мы говорили, я разглядел в вас неожиданную мудрость, интеллектуальную требовательность и ясность ума. Вряд ли нашелся бы молодой человек под стать вам.

— Я впервые в жизни встречаю такого человека, как вы, Антуан.

— В каком смысле? — пропел он, довольно жмурясь.

— В таком… Не знаю. Мне кажется, что вы понимаете меня с полуслова, что мы говорим на одном языке и одинаково смотрим на многие вещи.

— И у меня совершенно такое же ощущение, — ответил он неожиданно серьезно. — У меня впервые так с женщиной.

Он наклонился к ней и взял ее за руки.

— Отчего же нам не встретиться снова? — зашептал он с жаром. — Судьба улыбнулась нам… Вы свободны, я тоже. Как в поговорке: чудеса случаются всего раз в жизни.

— Зачем? — едва слышно воспротивилась она. — Я быстро наскучу вам. Человек вашего масштаба и я — пустое место, даже меньше чем секретарша из третьеразрядной конторы.

— Мысль о том, что я вас больше не увижу, для меня невыносима, Моник.

— Мне тоже очень хорошо в вашем обществе, Антуан.