Контактер

Он же пока не задумывался, что будет дальше. Было интересно: новые города, новые люди, впечатления. Правда, раздражало, когда Мирка таскала его по блатхатам, перепродавая краденое. Все чаще с грустью поглядывал на идущих по улицам девчонок с ясными лицами, предчувствуя, что не кто-нибудь, а именно Мирка заложит его и будет одной из причин его первой судимости.

— Эй, уже чай готов!

В дверь ванной постучали.

Выходит, крепко задумался. А тело по-прежнему обновлено, мозг открыт навстречу любому чувству другого. Плохо: энергия не снята. Или, чего доброго, еще более подзарядился? Если бы не срывался в запой и не попадал за решетку, можно было бы давно научиться регулировать свою способность.

Он недовольно вздохнул, вышел из-под душа и стал одеваться.

— А я уже подумала, не случилось ли чего, — сказала Стеклова, когда он прошел на кухню. Подвинула ему стул, поставила перед ним тарелку со вчерашней котлетой, чашку чаю.

— То есть вы забеспокоились? — заключил он, усаживаясь и принимаясь за еду. — А между тем, уважаемая… Простите, ваше имя-отчество?

— Татьяна Васильевна.

— Уважаемая Татьяна Васильевна, вы поступили очень и очень опрометчиво, впустив в квартиру такого типа, как я.

— Кто вас впускал? Сами ворвались. А потом, когда спохватилась и хотела сообщить кое-куда, не позволили.

— Я признателен вам.

Ее царапнуло — очень нужна ей признательность этого типа.

Он с аппетитом уплетал котлету, ловко орудуя ножом и вилкой, и она неприязненно подумала: «Надо же, аристократ какой».

Парень остановил на ней веселый взгляд, перевел его на вилку с ножом, хмыкнул, но ничего не сказал.

И опять ей стало тревожно.

— Так вот, я признателен вам, — повторил он, — за то, что никуда не позвонили, пока я был в ванной.

В самом деле, почему она не сделала этого? Даже вылетело из головы, что надо бы позвонить, — ведь после того, как он ушел мыться, только об этом и думала:

— Скажите честно, боитесь меня?

Его черные раскосые глаза искрились такой напористой энергией, что она отвела взгляд. В конце концов, что ему нужно? И почему в такой вот близости, через столик, даже с татуировкой, выглядывающей из-под майки капитанский штурвал с какими-то иероглифами, а на предплечьях птицы и корабли, — не пугает ее, а вызывает любопытство?

— Боюсь или не боюсь — это мое дело, — сказала строго. — Во всяком случае, оставлять на ночь не намерена.

— Вы живете одна?

— Нет, конечно, — схватилась она за спасительный довод и ругнула себя: шляпа! До сих пор не догадалась воспользоваться этим! — Должен прийти с работы муж.

— Сегодня суббота.

— Ну и что? Он работает на заводе, в первую смену. Вот-вот вернется. Знаете, какой он у меня — на голову выше вас, занимается каратэ.

Колян пристально взглянул на нее.

— Лжете, как школьница. Сегодня вы одна. И завтра тоже.

— Тогда не спрашивайте, если такой мудрый. — Она досадливо звякнула ложкой о блюдце.

— Нехорошо, Татьяна Васильевна.

— Что?

— Нехорошо скрывать у себя дома преступника. Да еще особо опасного.

— Не просто нехорошо, а ужасно. За вами гналась милиция?

— Нет, сознательные граждане.

— Что же вы все-таки натворили?

Он допил чай, отодвинул чашку и опять заглянул куда-то в самые глубины ее души, отчего вновь стало неуютно.

— Того, что я натворил, Татьяна Васильевна, вполне достаточно, чтобы вы сейчас встали и набрали «02».

— Как же я это сделаю, — всполошилась она, — если нахожусь в вашей власти? Да-да, я постоянно ощущаю ваше воздействие на меня!

Он отвернулся, спрятав глаза. После некоторого молчания спросил:

— А сейчас? Что вы ощущаете сейчас? Могли бы в эту минуту встать и пройти к телефону?

— Пожалуй, — не совсем уверенно сказала. — Но мне почему-то не хочется.

— Подумайте.

— Нет, — твердо мотнула головой. — Не хочу. Однако я не убеждена в том, что вы и теперь не влияете на меня. Кто вы?

— Я же сказал — вор. Честное слово.

Она едко рассмеялась.

— Вор с честным словом — не глупо ли? Знаете… Как-то не укладывается в голове…

— Ваш журналистский опыт явно обогатился.

— Но как можно?! Вы вовсе не похожи на узколобого бандюгу! Испокон веков воровство считалось преступлением, нечистым, позорным делом.

— Мое воровство несколько иного свойства, чем обычное. А скажите, личная собственность, по-вашему, заслуживает уважения?

— Не всякая, но та, что на трудовые доходы, — да!

— Когда-нибудь человек будет свободен от любого вида собственности, кроме самого необходимого, скажем, интимных мелочей.

— Так это когда-нибудь. А сегодняшний день — иной, и надо следовать его законам.

— Зачем вам хрустальные стаканы, что в серванте?

— Чушь говорите, — так и подскочила Стеклова. — Красота должна входить в быт, а не оставаться экспонатом в музеях. Вспомните древних греков или даже наше русское дворянство. Каждая вилка, ложка были произведением искусства.

— Но мы сейчас почему-то пьем чай не из тех хрустальных стаканов, заметил он. — И котлета лежит не на расписной тарелке. Значит, все это для важных гостей? Чтобы пустить пыль в глаза?

— Пожалуй. Для каждого дня слишком шикарно. Но всему свое время, раньше и этого не было.

— В чем-то вы правы, — кивнул он. — Однако разве не воровство — при книжном дефиците иметь столько книг? Лежат мертвым грузом, в то время как тысячи жаждущих могли бы удовлетворить свою жажду, будь книги в библиотеке. Было время, когда моей душе требовался Тютчев. Я обегал все библиотеки города, в котором жил, — не нашел. И что же? Оказывается, Тютчев у вас. Разве это не кража? Да вы обокрали сразу несколько тысяч человек.

— У вас своеобразные представления о собственности.

— Прикиньте на досуге, сколько в вашем доме лишних вещей.

— Неужели подсчитали?

— Зачем вам шикарная люстра и ковры чуть ли ни на каждой стене?

«В самом деле зачем? — подумала Стеклова. — Родители постарались. Хотели, чтобы молодожены начинали не с нуля, почти полностью обставили квартиру. Правда, кое-что мы нажили и сами, но когда пришло гнусное время развода и Кротов без зазрения совести предложил дележ, оказалось, что две трети имущества — родительские».

Она встала, долила Коляну чай.

— Вот-вот, еще и ухаживаете за мной, в то время, как пора бы указать на дверь. Моя бобочка уже, наверное, просохла.

Метнув в него укоризненно-злой взгляд, Стеклова прошла на балкон, сняла с веревки белье. Освободив стол, торопливо принялась за глажку.

— Все-таки спешите выпроводить? А я думал, испытываете себя на чуткость и доброту. Сейчас все занимаются самосовершенствованием, это теперь в моде.

Она разгладила рубашку и протянула Коляну.

— Благодарю, — кивнул он, оделся и опять сел. Она смотрела на него вопросительно, ожидающе. После душа и чая он разрумянился, черные волосы лежали мягкими волнами, и выглядел он моложе. Под его пристальным взглядом снова нахлынуло раздражение.

— Опять гипнотизируете?

— Знаете, мне у вас хорошо, уютно, домашне, словом, по-родственному. Но ведь я мог оказаться убийцей, а вы так доверчиво отворили мне. Плохо знаете жизнь, Татьяна Васильевна. Теперь уж не гоните. Очерк дописан, я отпечатаю его на машинке и тем самым отработаю обед и стирку бобочки. У вас есть машинка? Займитесь чем-нибудь по дому.

— Нет, это слишком, — рассвирепела она. — Вовсе нет такой необходимости — печатать. Вообще у меня собственные планы, и если вы сейчас Же не смотаетесь отсюда, то…

— То что? — перебил он. Глаза его погрустнели, и ей стало неловко своего крика. Чего, в самом деле, разоряется? Почему бы парню не прийти как следует в себя?

— Ладно, — вздохнула она. — Вы и впрямь умеете печатать?

— Попробую. — Он встал. — Где машинка?

Они прошли в комнату. Стеклова достала из серванта старенькую «Олимпию», поставила на стол. Ситуация показалась жуткой и забавной: незнакомый парень в ее доме, сидит, печатает… Не быстро, но деловито. А она не гонит его взашей. Чертовщина какая-то.

— У меня с пунктуацией нелады, — признался он.

— Всего-то? — съехидничала она, но он не заметил ее укола.

Чего терять время? Решила продолжать глажку в Юркиной комнате, застелила стол байковым одеялом и принялась за дело.

— Муж у вас мастеровой? — услышала из гостиной.

— Мастеровой, — соврала она. — А что?

— Буква «т» западает, пусть починит. Люстру повесили, а машинку новую не можете приобрести.

— Далась вам люстра! — вспыхнула она.

Что, если этот Колян не одну квартиру ограбил, потому так болезненно относится к чужой собственности? Вот уж не предполагала, что и у воров своя философия.

Зазвонил телефон. Стеклова отложила утюг, вошла в гостиную и вопросительно взглянула на парня.

— Берите, — кивнул он. — Может, подруга.

Это и Впрямь оказалась Березова.

— Иду, — коротко предупредила она, и Стеклова растерялась. Пока думала, что ответить, Надежда положила трубку.

— Сейчас она будет здесь, — сказала Коляну с некоторым вызовом.

— Очень приятно. — Он продолжал печатать. — Я, кажется, уже в приличном виде? Сообщать о моей профессии не обязательно.

— Сами представитесь.

Интересно, есть ли у него свой дом, семья? И если есть, то где? И что сказать о нем Березовой?

Почти не удивилась, когда, перестав печатать, он спросил:

— Вероятно, вас одолевает множество вопросов, откуда я, куда, зачем? Увы, я не современный Робин Гуд, у меня все гораздо сложнее. В семидесяти километрах отсюда, в Волногорске, мой дом. Детский. Единственный, где меня еще помнят и любят.

— В Волногорске? — удивилась она. — Это же город моего детства!

— Выходит, земляки? — Он развернулся на стуле. — В какой школе учились?

— В третьей.

— Ну а я через дорогу, в десятой, и наверняка пулял в вас снежками и дергал за косички.

Они как-то одновременно улыбнулись своему детству, и Стекловой почудилось, что и впрямь когда-то знала мальчишку со слегка раскосыми глазами.

— У меня в третьей дружок учился, Вовка Денисов.

— Знаю! — обрадовалась она. — Такой кучерявый, худющий!

— Он самый.

— Небось в курзал на танцы бегали?