Феномен Табачковой

Черноморец в сконфуженном оцепенении смотрела на пустой стул Смурой и дергала плечами:

— Да я что, я не хотела…

— Думаешь, она родилась одинокой? — горестно продолжала Табачкова. — И у нее любовь была. К одному лейтенантику. — Анна Матвеевна задумалась, вызывая из прошлого забытое лицо. — Смешной такой был лейтенантик. Веселый, белобрысый. Все бывало песенки напевал. Погиб лейтенантик, осталась Мила одна. А ты…

— Так ведь кто ж его знал… Ты мне никогда, ничего… — Черноморец уже справилась со смущением и деловито уплетала кекс. — Как бы там ни было, а лично перед тобой, Анна, сейчас одна задача — выйти замуж, — сказала она с непреклонным упорством.

— Да брось ты, заладила попугаем, — рассердилась Табачкова, — сама-то чего не выходишь?

— Это я? — черные глаза Зинаиды Яковлевны лукаво блеснули. — Шиш с маслом я теперь за них буду замуж выходить! Нашли рабыню африканскую. Он тебе придет, в телевизор или газету уткнется, а ты вертись вокруг него лебедушкой: поджарь и подай, подотри и постирай. Хватит! Мне теперь, ежели мужик понадобится, я могу его и без этой обслуги заиметь. Мне, может, большее удовольствие уход за внуками приносит, чем за ими, отродьями неблагодарными.

На эту, не совсем искреннюю, тираду Анна Матвеевна промолчала. Знала, что Зинаида Яковлевна на самом деле днем и ночью видит себя устроенной в личной жизни. Да не удается ей это. Потому что к каждому кандидату в женихи одежку покойного Петра примеряет, а та не идет — и все. Как-то прямо заявила — коль нет такого, как Петр, будет искать товарища состоятельного, чтобы на старости пожить с толком. Да так пока и сидит при своих интересах.

— С тобой совсем другое дело, — развивала свою идею Черноморец. — Тебе замуж нужен по моральному соображению. Чтобы не быть ни в Сашкиных, ни в чьих других глазах несчастной разведенкой. Скажу больше — я уже кое-кого для тебя присмотрела.

— Неужто жениха нашла? — фыркнула Анна Матвеевна.

— Ну да. Зовут Михаил Данилович Ватников. Я когда-то тебе рассказывала о нем. Родственник мой. Правда, седьмая вода на киселе, но все же… Человек положительный, хотя наружно не совсем вышел: на всю правую щеку родимое пятно неудачной формы — морковку напоминает. Ну и еще росточком подкачал. А так все нормально. Бывший завхоз продуктовой базы. Однако начитан, как профессор. Не пьет, не курит, не гуляет.

— Нет, Зинаида, — опять вздохнула Табачкова, — с Сашенькой столько связано, а тут… Совсем чужой.

— Это ничего, сегодня чужой, а завтра — водой не разольешь. Толку, что с Сашкой связано. Сбежал ведь? Сбежал. А этот не сбежит. Порода не та. А уж как истосковалась душа его по семейному счастью — и не говори. — Глаза Зинаиды Яковлевны покраснели. — Вот поверишь, придет иной раз ко мне и плачет. Одинок я, говорит, как петух в собачьей конуре. С телевизором разговаривать начал — вот до чего дошел.

От этих речей Анне Матвеевне взгрустнулось. Отчетливо представился немолодой одинокий мужчина с родимым пятном-морковкой, и сердце дрогнуло от жалости к этому неизвестному Михаилу Даниловичу Ватникову.

— Знаешь что, — сказала она, — приводи. Просто так, в гости. Посидим втроем, поговорим. Знаю по себе, как одной тошно. А сватовство ни к чему.

— Это мы посмотрим, — повеселела Черноморец.

Болезнь, старость — какие скверные штуки! Еще и осложняются предательствами. Признайся, ты ведь ушел от Нее потому, что глаза ее поблекли, кожа одрябла, походка утяжелилась?

Прекрати обнимочки и отвечай. Тебе тошно от моих рефлексий? И все же подумай. Если я вдруг ослепну, оглохну или покалечусь в автомобильной катастрофе, если все то, чем ты сейчас любуешься, гордишься перед людьми, идя рядом со мной, однажды померкнет, исчезнет, деформируется и останется лишь нечто невидимое для чужих глаз, неосязаемое, легкое, как пламя свечи, а по сути, главное, что есть во мне, — неужели ты бросишь меня?

А теперь я подумаю. Если, не дай бог, тебя парализует от инсульта, буду ли я по-прежнему любить тебя? Ухаживать за тобой я, конечно, буду. А вот любить?..

Бывший завхоз продуктовой базы Михаил Данилович Ватников оказался внешне весьма невзрачным. Был он на полголовы ниже Анны Матвеевны, щупленький, с пятном-морковкой на правой щеке, как и предупредила Черноморец. Под велюровой шляпой, когда снял ее, оказалась голова без единого признака растительности, блестящая, как мокрый булыжник. И Анна Матвеевна испытала приступ сочувствия, и даже нежности к гостю. Захотелось сдернуть с себя парик и прикрыть им эту зябкую голову. Поспешно подхватив его холодное на ощупь пальто из кожзаменителя, повела гостя в комнату и бережно усадила за стол.

— Наш Михаил Данилыч обожает тресковую печень. — Черноморец придвинула Ватникову тарелку с салатом из мелко рубленных яиц и печени трески. Все это было перемешано и присыпано зеленым луком.

— Что э-то? — произнес Ватников свои первые слова, и ухо Табачковой напряглось, пытаясь, как по камертону, уловить по этим двум словам натуру гостя. — Что э-то? — повторил Ватников. Его вилка подозрительно клюнула тарелку.

— Салат, — прошелестела Табачкова ни живая, ни мертвая.

— Салат, Миша, салат, — подтвердила Черноморец. — Из твоей любимой тресковой печени.

— А-а-а, — неопределенно протянул Ватников, и вилка его теперь уже быстро заходила по тарелке.

Анна Матвеевна хотела сказать, что надо бы есть не из общей тарелки, а отложить порцию на свое блюдце, но Черноморец предупредительно толкнула ее под столом ногой.

Поскольку Михаил Данилыч не брал в рот ни капли спиртного, подруги сами выпили по рюмочке рислинга.

— Моя покойная Лизавета Митрофановна готовила очень вкусные и разнообразные блюда, — сказал Ватников с набитым ртом, не отрываясь от тарелки. — Помнишь, Зинаида?

— Да-да, помню, — поспешно кивнула Черноморец и наморщила лоб, обдумывая, на какие рельсы перевести не совсем удачно начатую беседу, ничего не придумала и сказала: — Анна, между прочим, тоже вкусно готовит.

— Да уж как придется, — застеснялась Анна Матвеевна.

— Лизавета Митрофановна по субботам пекла пироги с орехами. А каждую среду у нас был рыбный день, причем рыба готовилась в разных видах: тушеная, жареная, вареная, печеная. — Ватников низко склонился к тарелке с салатом и что-то поддел на вилку: — Что э-это?

У Анны Матвеевны похолодели руки. Черноморец перегнулась через стол, рассматривая, что он там выудил, и облегченно рассмеялась: — Да это же кусочек лука зеленого! Только он, наверное, вялый, потому такой темный.

— Лизавета Митрофановна всегда готовила только из свежих продуктов, — в голосе Ватникова прозвучал укор.

— Да я тоже, это я так, случайно, — Табачкова готова была провалиться сквозь землю. Хотя, если разобраться, ничего страшного не случилось. Она откашлялась и приняла независимый вид. Пусть не ерундит, салат вкусный, свежий. Ишь ты, гурман, гастроном лысый. Ешь, что дают, и спасибо говори, так нет…

— Ничего-ничего, — Ватников примирительно заклевал вилкой, а Анна Матвеевна облегченно вздохнула. — Так вот, — продолжал он, облизывая губы, — я очень уважал жареную барабульку. Лизавета Митрофановна жарила ее бесподобно.

— Да где ее нынче возьмешь? — недовольно буркнула Черноморец.

— Это верно, — согласился Ватников. — Нет больше барабульки, вывелась. Лизаветы тоже нет. — И печально замолчал. Разговор не клеился. Тогда Черноморец, спасая положение, напрягла память и стала пересказывать последнюю, поразившую ее воображение информацию от Смурой.

— Пишут, вроде братья по разуму кличут нас радиосигналами, а мы ничего им пока сказать не можем, — объявила она, уплетая шпроты.

Ватников нахмурился.

— Чепуха. По последним данным, никакие это не сигналы, а радиоизлучения звезд.

— Да? — разочарованно удивилась Черноморец. — А то еще пишут, будто ученые дельфиньему языку обучаются.

— Тоже вранье, — снова с компетентным видом опроверг ее слова Ватников. — Да, дельфины высшие существа, но не умней обезьян и собак, — он облизнул губы и опять зацокал вилкой.

— Жаль, — вздохнула Черноморец.

— Жаль, — сказала Табачкова. Ее уже начинал раздражать этот человек, слишком увлеченный салатом. — А видели последнюю передачу «В мире животных»? — обрадовалась она пришедшей на ум новой теме. — Оказывается, у нас в Крыму есть такие утки, пеганки называются, так вот, живут они в норах с лисицами.

Ватников недоверчиво хмыкнул.

— Ну и зануда ты, Михаил! — взорвалась Черноморец. — И чего это тебе ни во что не верится? Ни в умных дельфинов, ни в сигналы со звезд, ни в дружелюбных лисиц?

— Да потому что чудеса — это мистика, тот же самый опиум.

Хотелось Анне Матвеевне рассказать о голосах, но сдержалась. И тут Ватников остановил на ней взгляд своих каре-желтых глаз.

— Читали последний номер «Огонька»?

— Нет, — покачала она головой и зарделась от своего невежества. То есть, сам факт непрочтения ею журнала она не считала невежеством, но в глазах Михаила Данилыча увидела именно такую оценку своему ответу.

— А последний номер «Здоровья»?

— Нет, — опять покачала головой Табачкова и еще пуще зарделась, так как в каре-желтых глазах теперь ясно обозначилось: «О чем же тогда с вами толковать?»

— Мда, — произнес Михаил Данилыч и, как показалось Анне Матвеевне, тут же потерял к ней всякий интерес.

— Она прочтет, — поспешила на выручку подруге Черноморец.

— А вы читали… — начал было опять Ватников, но она резко перебила:

— Нет, не читала!

Черноморец неодобрительно чихнула. Ватников минуту сидел недвижно, затем достал из пиджака очки, нацепил на нос и так посмотрел на Анну Матвеевну, будто перед ним существо из мифического летающего объекта.

— Мда, — снова резюмировал он. Снял очки, в тишине доел тресковый салат, встал и вежливо поклонился хозяйке. При этом Анне Матвеевне показалось, что морковка на правой щеке мелко завибрировала.

— Бла-го-да-рю, — раздельно сказал он.

— Что же ты, Михаил Данилыч, — всполошилась Черноморец. — Иль неласково тебя встретили?

— Нет-нет, бла-го-да-рю, — Ватников вышел в прихожую.

— Вот так, — развела руками Черноморец, чуть не плача с досады.

Анна Матвеевна тихонько прыснула в кулачок и пошла за гостем. «Уходи, уходи поскорей», — беззвучно приговаривала она, холодея от страха — вдруг сейчас откроется дверь и войдет Сашенька? А у нее в доме чужой дядька! И впрямь подумает, что она сватовство затеяла. — «Да быстрей же, быстрей!» торопило все ее существо. Она подала уходящему шляпу. Его блестящая голова теперь уже не казалась ей хрупкой, беззащитной. Наоборот, она почти физически ощутила ее ничем не прошибаемую чугунность. — «Никто, никто не нужен мне. Сама буду хозяйкой себе, сама! И как могла Зинаида представить такое, что кто-нибудь может заменить Сашеньку?»

— Ах, да не туда суете руку, — не вытерпела она его возни с рукавом пальто, подскочила и помогла одеться.

— Бла-го-да-рю, — почти угрожающе сказал Ватников, метнув в сторону родственницы-свахи гневный взгляд.

Анна Матвеевна увидела траурное лицо Черноморец и расхохоталась.

— Как попасть в Сердоликовою бухту?

— А когда цветет тамариск?

— Правда, что в древнем Херсонесе похоронена Поликаста, дочь Гиппократа?

— Говорят, севастопольские артисты готовят представление на раскопках античного театра. И ли это слухи?

— Ай-петринские мустанги — поэтический вымысел или правда?

— Не край, а легенда Где купить защитные очки?

— Сколько дней сражался аджимушкайский гарнизон?

— Интересно, как оказалась в Старом Крыму авантюристка де ля Мотт, что украла ожерелье Марии Антуанетты?

— В пещерном городе Чуфут-Кале жарят караимские пирожки?

— В каких магазинах продают кораллы?

— В вашем дельфинарии нет зеленого дельфина?

Все. Довольно. Устала. Не экскурсия, а вечер вопросов и ответов. Весь обратный путь исполняла роль справочного бюро. Да и как будешь молчать, когда в каждом камне — история, на каждом повороте — легенда. Уже язык отваливался, когда вспомнила о парном погребении в пещере Мурза-Коба, что в долине Черной речки. Десять тысяч лет пролежала здесь «в обнимку» пара кроманьонцев. Когда Герасимов восстановил по черепам их облик, все ахнули — они были прекрасны, эти влюбленные древнекаменного века…

— Счастливчики, — вздохнула девчонка в голубом ватнике. — Столько лет вместе!

Все рассмеялись. А чего, спрашивается?

Тишина давила на перепонки сильней, чем шквал голосов. Вновь пришло уныние. Она неприкаянно слонялась по дому, и уже ничто не веселило глаз ни блеск дерева, ни яркость тканей. Разве что длинные вечера у телевизора несколько отвлекали от грустных дум.

Опять безжалостно надвинулось прошлое, и трудно было защититься от него. Оно упрямо заполняло собою каждую свободную от домашних забот минуту, промежутки между приготовлением еды и часами у телевизора, стояло у кровати в изголовье, только и выжидая удобного мига, чтобы своими тенями взять в плен. Минуты, когда она бессильно подчинялась ему, казались ярче, значительней настоящего. Она опять была заботливой женой и матерью, опять крутилась в колесе семейных хлопот, успевая краем глаза поглядывать на Сашенькины полотна.

Когда, а какой час стала ненужной? Память металась в поисках того черного дня и не находила его. Ведь не грызла она, не пилила, не донимала Сашеньку за промахи. Правда, и не угождала. Знать бы, как долго пришлось ему маскировать свою неприязнь к ней? Ведь не мог он так сразу, ни с того ни с сего решиться на разрыв. Видимо, его неудовольствия накапливались день за днем. «Опять ноют чужие зубы?»… Конечно, и это было одной из причин ухода.

Какое, однако, бесплодное, мучительное занятие — рыскать в дебрях прошлого. Вон, вон из квартиры!

Купила полкило ассорти и поехала к Смурой, но не застала ее дома. А когда грустная и усталая вернулась домой, то на лестничной площадке своего этажа встретила Аленушкина. Оба расплылись в улыбке, протянули друг Другу руки и заговорили разом:

— А я полчаса уже стою, трезвоню. Может, думаю, прилегли отдохнуть, не слышите.

— Куда это вы запропастились?

— Это вы запропастились! Несколько раз приходил, а вас носит где-то нелегкая.

— Правда, приходили? Ой, да что же мы стоим!

Они вошли в квартиру. Анна Матвеевна распахнула дверь в преображенную комнату, и Аленушкин ахнул, принеся ей тем самым краткое удовольствие.

— Уж не заблудились ли мы? Здесь и в самом деле ваш дом?

— По вашему совету, Вениамин Сергеевич, — сказала она, не находя, однако, в своем голосе звучащего ранее торжества. В нем скорее слышалась усталость. — С вашей помощью.

— Ну, милейшая, за такой срок… Не ожидал от вас этакой прыти.

Анна Матвеевна подошла к серванту, сняла с вазы парик и нахлобучила на голову.

— Нравится?

Аленушкин обошел ее со всех сторон.

— Нет, — честно признался он. — Хоть и делает вас лет на десять моложе, а не идет. Уж поверьте моему вкусу. В нем вы не вы, Снимите его, пожалуйста.

— Нет уж, — взъерошилась она. — Думаете, буду теперь всякому вашему совету следовать?

— А я и не настаиваю, — заверил Аленушкин. — Ну, а что ваши голоса?

— Представьте, улетели. Тихо, аж уши позакладывало. И тоска, тоска… Она стянула парик и забросила на шкаф.

— Неужели так быстро по своим пришельцам соскучились? — он вышел в прихожую, зашуршал плащом и принес термос в фиалках. — Идемте лучше на кухню. Выпьем чашку-две, сразу взбодритесь.