Вариант Пата [= Вариант]

Рабы неуверенно переминались с ноги на ногу.

— Ну? — рыкнул Крон. — Вы что, не знаете, где дом Гиневы?

Носильщики, словно подстёгнутые, рванули паланкин с места, и Плуст, что-то пытавшийся сказать на прощание сенатору, слетел с сидения в изножье, где и остался сидеть.

Никто из рабов не бросился его поднимать. Доставлять своего господина в таком виде им было не в диковинку. И он так и поплыл к своей содержанке, сидя поперёк носилок и качая высунутыми наружу худыми ногами с неплотно привязанными подошвами сандалий.

Крон проводил взглядом носилки и спустился по ступеням.

«Нужна, ох как нужна статья, — в который уже раз подумал он. — Не в „Сенатский вестник“, конечно. Пат ещё не созрел для таких статей, почвы мы не подготовили, а в „Журнал практической истории Проблемного института по контактам с внеземными цивилизациями“. И не просто дать в статье голую констатацию сущности приверженцев как паразитирующих нахлебников — это и так все знают. А рассмотреть её на конкретном примере, тем более что он у тебя всегда перед глазами: приверженец сенатора Гелюция Крона наследный парламентарий Свирк Плуст. Чтобы будущие коммуникаторы не просто усваивали этот факт — его он тоже знал перед своим внедрением, но и были психологически подготовлены окунуться в зловонную клоаку откровенной лести, требующей беззастенчивого покровительства, наглого подкупа, шантажа в присутствии как посторонних лиц, так и своих противников, мелочных интриг, выливающихся в словесные перепалки по политическим вопросам и переходящих в кровавые мордобои — всех низменных страстей и пороков человеческих».

Конечно, ничего нового в «проблеме приверженцев» не было. В истории Земли можно найти достаточное количество примеров. Политические деятели привлекали на свою сторону голоса выборщиков обещаниями, посулами, деньгами, лестью, угрозами, шантажом — взять хотя бы историю республиканского Рима. Однако в Пате это явление приобрело ещё более чудовищные и отвратительные формы. Здесь голоса уже не покупались, а продавались, и рынок сбыта страдал не от недостатка голосов, а наоборот от дефицита «приверженцевладельцев», так как содержать своих сторонников вместе с их челядью, любовницами и непомерными запросами было, мягко говоря, несколько обременительно. Первое время пребывания в Пате Крон был поражён размерами паразитизма приверженцев — далёких отпрысков когда-то именитых родов, развращённых славой своих предков, с размахом живущих в своё удовольствие на остатки когда-то огромных состояний или избытки новых долгов. Имея наследное право на место в Сенате или в толпном собрании, они умело использовали его, как политические проститутки продавая свой голос тому, кто больше заплатит. Вместе с тем, такая продажность приверженцев, сразу бросающаяся в глаза при первом знакомстве с жизнью Пата, имела и другую сторону. В своё время Гейнц Крапиновски, как следует не разобравшись в закулисной жизни Сената, попытался скупить как можно больше приверженцев для своего преемника, однако из этой затеи ничего не получилось. Все оказалось не так просто. Вначале он предполагал, что его неудача связана с тем, что он — гражданин первого поколения и не имеет права баллотироваться ни в толпное собрание, ни, тем более, в Сенат. Но когда ему всё же удалось приобрести некоторых из приверженцев, то они оказались самого низкого пошиба — пустышками в толпном собрании, занимающими там только места. И это нельзя было объяснить лишь тем, что Аурелика Крон был гражданином первого поколения. Звондов он не жалел, предлагая приверженцам, имевшим влияние в толпном собрании и в Сенате, суммы, намного превышающие их содержание у своих патронов, но ни одного из них так и не заполучил. Как позже выяснилось, несмотря на политическую продажность и экономическую зависимость, приверженцы обладали своеобразным кодексом чести по отношению к патрону, что служило одновременно как платой за содержание, так и страховым полисом для «приверженцевладельцев», благодаря которому приверженцы и обеспечивали себе столь высокую плату. Перекупка могла произойти только после длительных, искусственно вызываемых разногласий по политическим вопросам с сюзереном, и конфликт, начавшись с мелочей и постепенно обостряясь, должен был тянуться достаточно продолжительное время, чтобы приверженец не потерял своё лицо и значение в толпном собрании или Сенате, иначе новому сюзерену такой приверженец оказался бы не нужен.

Крон перевёл взгляд на Атрана. Раб, воспользовавшись задумчивостью сенатора, расслабился, позволив себе стать вполоборота к нему. Смотрел он куда-то мимо господина в сторону виллы и улыбался. Крон повернул голову. Из-за колонны выглядывала Калеция, та самая рабыня, что подавала ночью воду. Она делала Атрану какие-то знаки, но, заметив, что господин обратил на неё внимание, мгновенно скрылась. Атран тут же повернулся к сенатору, и лицо его вновь стало каменно бесстрастным.

— Где меч? — недовольно спросил Крон.

— Рабу не положено иметь меч, господин, — смиренно наклонил голову Атран.

— А тебе его никто и не предлагает. Будешь нести его в руках, как мою принадлежность. Быть может, ты забыл, как это делается?

— Я помню, мой господин. Но у вас уже есть меч.

— А вот это тебя не должно касаться!

— Я понял, мой господин. Мне можно идти?

— Нет. Я не закончил. Возьмёшь в спальне на столике кошель с деньгами и принесёшь. — Крон критически осмотрел фигуру раба. — Теперь иди.

Атран склонил голову и бросился выполнять приказание.

«Вот и ещё одна проблема, правда, уже моя личная, — подумал Крон. Что за тайны завелись в моём доме — неужели я приобрёл себе ещё одного соглядатая Кикены?» Месяца три назад у него в прислужницах была рабыня-килонка Дискарна, настолько явно шпионившая в доме, что ему пришлось, дабы не прослыть простофилей или кем-нибудь похуже, дать ей вольную. Правда, такое решение вызвало массу пересудов в Пате — здесь были не в моде подобные чудачества (нерадивых рабов и рабов-изменников перепродавали или засекали прутьями), но Крон только посмеивался. Взамен он приобрёл на невольничьем рынке новую рабыню, причём купил её у заезжего падунского купца, так что ни о каком внедрении в его дом очередного шпиона не могло идти речи. Калеция была тиха, покорна, боязлива, из дому практически не выходила, и её вряд ли могли успеть подкупить. Хотя, чем бастурнак не шутит!

Вернулся Атран и протянул сенатору кошель с деньгами. Крон взял несколько звондов, положил в поясной карман, а кошель отдал рабу.

— Спрячь у себя, — буркнул он и, не дожидаясь, пока Атран засунет кошель за пазуху, стал спускаться с холма.

Город встретил духотой и зноем. Узкая, закованная со всех сторон в камень Карпарийская улица, названная в честь одного из древнейших родов, основавших Пат, в полуденный час сочилась жарой, как каменная кладка очаговой ямы для выпечки лепешёк, и Крон мгновенно покрылся липкой испариной. Несмотря на жару, людей на улице было больше обычного. Кончился триумф Тагулы, и все спешили наверстать упущенное, отставленное в сторону на время праздников. Вдоль бесконечных каменных заборов по раскалённым плитам сайского сланца сновали рыбы, ремесленники, служанки, торговцы вразнос, изредка посередине улицы проплывал паланкин. Из-за заборов на улицу лениво переползал едкий дым очагов — где-то готовили трапезы, жгли мусор, оттуда же слышались палочные удары: то ли выбивали ковры, одежды, то ли наказывали провинившихся рабов.

У рыночной площади, откуда вытекала большая толпа, нагруженная съестными припасами, Крон свернул в переулок и вышел к дому Гирона, скрытому за такой же каменной стеной. Атран поспешно забежал вперёд и распахнул перед ним деревянную дверь, когда-то крашенную, но сейчас облупившуюся и поблекшую до такой степени, что нельзя было разобрать, какого же она цвета.

Пригнувшись, чтобы не зацепиться головой за низкую притолоку, Крон вошёл во двор Гирона, большой, пыльный и пустой. В углу двора в куцей тени одинокой чахлой ладиспенсии полулёжа дремали два стражника в расстёгнутых кожаных латах, одинаково раскинув ноги в жёлтых легионерских сандалиях. На ступеньках крыльца, в грубом кожаном фартуке на голое тело, сидел мрачный и злой, как бастурнак, Гирон, а писец, жестикулируя и брызгая слюной, визгливо чем-то ему грозился. Под бородой у Гирона ходили желваки, руки, сложенные на коленях, то и дело сжимались в кулаки, но он молчал.

Услышав за спиной шаги, писец повернулся и осёкся, узнав сенатора. Ощерившаяся мордочка разъярённого хорька с гнилыми зубами мгновенно приобрела умильное, подобострастное выражение, спина угодливо согнулась, и писец быстро засеменил навстречу своему господину.

— Здоровья и счастья сенатору Крону! — залебезил он.

Услышав имя сенатора, дремавшие стражники вскочили на ноги, спешно застёгивая панцири. Крон молча прошёл мимо писца прямо к Гирону. Мастер медленно встал.

— Приветствую тебя, сенатор, — мрачно сказал он.

— И я тебя, — небрежно махнул рукой Крон. — Как работа?

— Всё сделано ещё утром, господин, — затараторил писец за спиной, — и все оттиски разнесены по адресам…

— Ты, кажется, чем-то недоволен, Гирон? — спросил Крон, не обращая внимания на писца.

Гирон вскинул голову и прямо посмотрел в глаза Крону.

— Да, сенатор.

— Да ну?! — притворно удивился сенатор. — И чем же это?

— Тобой, сенатор. — Гирон продолжал смело смотреть на Крона. — Я свободный человек, сенатор. Зачем ты сегодня на ночь приставил ко мне стражу, будто к рабу своему? Если ты ко мне ещё раз пришлёшь этого мозгляка, то я удушу его вот этими руками!

Он поднял перед собой огромные, узловатые, чёрные от краски ладони. Писец на всякий случай отступил за спину сенатора.

Крон рассмеялся и жестом подозвал Атрана. Раб, поняв его, достал из-за пазухи кошель и развязал. Крон взял из кошеля две монеты и небрежно бросил их через плечо.

— Это тебе за работу, — сказал он писцу.

Реакция у писца была отменной. Звона падающих на землю монет Крон не услышал.

— Ценю твою откровенность, мастер Гирон, — сказал он. — А теперь скажи: за этот оттиск «Сенатского вестника» ты получил деньги вперёд?

Гирон чуть заметно кивнул.

— А если бы тебя ночью не разбудили, оттиск был бы готов к утру?

Мастер угрюмо молчал.

— Можешь считать меня своим благодетелем, за то, что не сидишь сейчас в долговой яме и не бит прутьями…

Крон повернулся к Атрану.

— Зайди в печатню, разбуди стражу и отправь домой. Да, и дай подмастерьям по звонду за работу.

Он подождал, пока Атран скроется в дверях дома, и, поймав писца за ухо, притянул к себе.

— Что у них с Калецией? — спросил сенатор, кивнув в сторону дверей.

— У них… — загримасничал от боли писец, в то же время пытаясь усмехнуться. — Хи-хи…

Крон оттолкнул от себя писца. Слушать дальше не было необходимости. По ухмылке писца всё было ясно.

— На сегодня ты свободен, — объявил сенатор.

Писец, поминутно кланяясь и благодаря, исчез со двора. И тут же из дверей печатни стали выскакивать заспанные стражники, на ходу застёгивая доспехи и приветствуя сенатора. Крон пересчитал их взглядом, затем махнул рукой, отсылая домой. Когда дверь на улицу захлопнулась за последнем стражником, он расслабленно опустился на ступеньки.

— Садись, — предложил он Гирону.

Мастер молча сел рядом.

— Мне бы не хотелось, чтобы моё хорошее отношение к тебе изменилось, — просто сказал Крон и положил руку на колено Гирона. — Но в последнее время я не узнаю тебя. Раньше у тебя не было ничего, кроме рваной туники и массы идей в голове. Я дал тебе звонды, и половину своих идей ты смог воплотить в жизнь — подарил Пату производство бумаги, печатный текст… Но это и всё. Обилие звондов притупило твои мысли, ты перестал работать головой, а теперь не хочешь и руками. Ты увлёкся женщинами и вином — у тебя сейчас всё есть. Нет только идей в голове.

Сенатор встал и отряхнул тогу.

— Мой тебе совет на прощание — работай. Мне будет искренне жаль, если твоя светлая голова, способная столько дать для усиления могущества и расцвета Пата, сгинет в кабаках в окружении низкосортных гетер. Поэтому, ради нашей дружбы и уважения к тебе, я сделаю всё, чтобы этого не случилось. Вплоть до того, что оставлю на тебе одну рваную тунику.

Крон повернулся и пошёл прочь. У самых дверей он остановился и поднял в прощальном приветствии руку:

— Я дал твоей голове пищу. Работай!

К зданию Сената Крон подошёл как раз в то время, когда жрец-прорицатель начал жертвоприношения. Меж колоннами в ожидании начала заседания небольшими группками стояли сенаторы и парламентарии. Внизу, перед ступенями в Сенат, расположились телохранители и рабы. Крон отстегнул короткий меч, передал Атрану и, оставив его в толпе, сам поднялся по ступеням.

«Немногие же явились в Сенат после празднества», — отметил Крон про себя. Впрочем, ничего серьёзного сегодня не предвиделось. Консул должен был подвести итоги Севрской кампании, а казначей Сената отчитаться о расходах на триумф Тагулы.

Господа сенаторы и парламентарии обсуждали прошедшие праздники. Крон медленно шествовал между группами, отвечая на приветствия знакомых и разыскивая глазами Артодата. Политических разговоров никто не вёл, искусства тоже не касались. Говорили в основном о том, кто, как, где и с кем провёл праздники, у кого чем угощали, кто сколько выпил, о женщинах, ристалищах, лошадях. Грубые шутки, претенциозно именовавшиеся здесь подвигами, наподобие таких, как украсть одежды у купающихся в термах и устроить из них погребальный костёр, привязать дико орущего овцекозла на самый верх триумфальной стелы, прыгать по деревьям и крышам, вдребезги разбивая черепицу, свои и чужие головы, — считались здесь в порядке вещей, и в них принимали участие люди всех возрастов и положений, начиная с простолюдинов, граждан первого поколения, не имеющих прав голоса, и заканчивая высокопоставленными аристократами, чьи родословные корнями своих генеалогических древ уходили к основателям Пата. Временами то из одной группы, то из другой доносился взрыв дружного смеха — политические противники с юмором обсуждали свои и чужие промахи во время «подвигов». Трудно было поверить, что эти добродушные, весёлые люди, беззлобно подтрунивающие друг над другом, в Сенате превращались в заклятых врагов и, тыча друг в друга указующими перстами, выливали на головы соперников ушаты словесных помоев. Иногда дело доходило даже до побоищ седалищными подушками и кулачных потасовок между группировками приверженцев — оружие сдавалось у входа в Сенат, — но за стены Сената дрязги и распри старались не выносить, сохраняя у рядовых граждан хотя бы видимость единства республиканского правительства. Что, впрочем, не исключало устранения при помощи яда или кинжала особо неугодных, маскируемого под разбойничье нападение или гурманское пристрастие к грибам и крабоустрицам, среди которых попадались ядовитые.

Артодата Крон нашёл в группе сенаторов, окружавших заику Бурстия и весело пародирующих его заздравную речь на пирушке в доме Краста. Крон вставил пару остроумных фраз в разговор, а затем, мягко взяв Артодата под руку, неторопливо отвёл его в сторону.

— Не делайте постного лица, друг мой Палий, — проговорил Крон, — это портит вашу аристократическую внешность. Что нового вы мне сообщите?

Однако Артодат не умел владеть своим лицом — качеством, весьма необходимым сенатору наряду с деньгами и твёрдыми политическими убеждениями, чтобы иметь положение в Сенате: улыбку из себя он ещё выдавил, но глаза по-прежнему продолжали настороженно бегать.

— У меня для вас неприятные новости, Гелюций, — сказал Артодат и сглотнул слюну. — Зачем вам понадобилась статья о событиях в Паралузии? Разоблачением корыстолюбивых намерений посадника Люты Конта вы разворошили осиное гнездо Кикены и его приспешников. Мягко говоря, вы поступили несколько опрометчиво, рискнув написать подобное до окончания инцидента. Я бы не хотел сегодня сидеть на вашей подушке в Сенате.

— Спасибо. Я не нуждаюсь в советах, — надменно проговорил Крон. — Что ещё?

Лицо Артодата вытянулось, взгляд застыл.

— Консул изменил на сегодня регламент. Третьим вопросом добавлен проект скрижали о мерах веса, объёма, расстояний и времени.

Крон рассмеялся.

— Если вы думаете, что это плохая новость, то ошибаетесь. Палий, вы же знаете, что я целиком и полностью поддерживаю это предложение. Давно пора. Или, быть может, у вас есть сведения, что его забаллотируют?

— Нет. Кикена тоже заинтересован в принятии скрижали.

— Так в чём же дело? — Крон заломил бровь. — И улыбайтесь, что вы смотрите на меня, как бастурнак. На нас уже обращают внимание.

— Сейчас и у вас, Гелюций, пропадёт желание улыбаться, — пробормотал Артодат. — Принятие скрижали послужит поводом для нападок на «Сенатский вестник». Сейк Аппон обвинит вас в субъективистских взглядах на политические акции Сената, которые вы распространяете среди граждан Пата, подрывая тем самым авторитет властей. И в заключение потребует запрещения издания «Сенатского вестника». Конечно, они прекрасно понимают, что голосование ещё неизвестно в чью пользу закончится, поэтому консул, вроде бы для умиротворения бушующих страстей, найдёт такое решение вопроса чересчур жёстким и предложит передать издание «Сенатского вестника» в ведение Сената.

«То есть в свои руки, — подумал Крон. — Ловок Кикена! И „Сенатский вестник“ заполучить, и заслужить славу миротворца…»

— Да? — Он вдруг весело рассмеялся. — Прекрасный анекдот, прекрасный! — Крон кивнул двум парламентариям, проходившим мимо, и лишь когда они отошли на достаточное расстояние, спросил: — По вашему лицу я вижу, что у моей фракции подготовлен достойный ответ?

— Да, Гелюций. Нас хоть и мало, но…

Крон предостерегающе поднял руку.

— Никаких действий не предпринимать. Я отдам им «Вестник». Но!.. — Он многозначительно поднял палец. — По окончании моей речи вы… Впрочем, нет. У Ясета Бурха это получится лучше. Пусть он предложит меня куратором «Сенатского вестника». Всё?

Артодат растерянно кивнул.

— Идите и успейте предупредить Бурха раньше, чем жрец разрешит заседание.

Крон снова рассмеялся и сильно хлопнул Артодата по плечу.

— Что мне в вас особенно нравится, друг мой Палий, — громко сказал он, — так это умение рассказывать анекдоты. Вы сами никогда не смеётесь!

Речь Кикены выглядела унылой и скучной, впрочем, как и все хвалебные речи. Сенаторы откровенно зевали, шёпотом переговаривались. Наверное, только один Тагула, сидя на почётном месте, слушал со вниманием, ёрзая по каменной скамье при каждом упоминании своих заслуг перед Патом. А так как речь Кикена целиком и полностью посвятил ему, то ёрзал он постоянно. Впрочем, Артодат шепнул на ухо Крону другую причину непоседливости дважды императора. Тагула забыл взять подушку и теперь боялся застудить седалище.

Наконец консул сказал «дикси» и возвратился на своё место. Неизвестно, кому из коммуникаторов пришло в голову ввести латинское «я сказал» в обиходную речь, но оно прочно вошло в язык Пата, причём именно в латинском звучании. И это слово стало своеобразным мостиком между Древним Римом и современным Патом.

Речь Кикены слабенько поприветствовали.

Затем Пист Класт Дартага, казначей Сената, доложил о состоянии казны и расходах на триумф Тагулы. Несмотря на явно завышенную сумму, постановление о списании расходов приняли благосклонно, хотя и без особого энтузиазма. Казнокрадство в Сенате считалось обычным делом, вопросов по расходам не поступило, и казначей сел на свою подушку, с удовлетворением отдуваясь.

Когда слово взял сенатор Труций Кальтар, среди присутствующих пронёсся оживлённый гул. Проект о введении новых общепатских мер веса, объёма, расстояния и времени вызывал много толков, поскольку существовавший в империи полиморфизм системы мер стал своеобразным камнем преткновения на пути расширения влияния Пата. Так, только различных величин и названий измерения расстояния насчитывалось более ста (причём все они имели равноправие), что создавало немалые трудности в экономике Пата, торговом и даже военном деле. Известен случай, когда шедшая из Пата в форт Лидеб в Севрии военная шреха со сторожевым полулегионом попала в бурю, дала течь, и полулегион был вынужден высадиться на берегу Камской пустыни. Разузнав у местного племени, что до форта Лидеб около пятидесяти тысяч шагов (на патские шаги — чуть более тридцати километров), молодой самонадеянный посадник Вербоний Сатур двинул через пустыню полулегион налегке, лишь с суточным запасом воды. В форте он надеялся составить обоз и вернуться к кораблю, чтобы забрать припасы и снаряжение, поскольку местные племена оказались сплошь рыбаками и вьючных животных не имели. В конце второй недели к форту вышло только четверо измождённых, чёрных от солнца и полидипсии солдат. Трое из них скончались, и лишь один после сорока дней бреда и горячки смог поведать историю этого похода. Откуда было знать самонадеянному юнцу, посаднику Вербонию, иссушённой мумией оставшемуся лежать вместе со своим полулегионом в песках Камской пустыни, что шагом на побережье считали шаг исполина Боухраштахраша — расстояние между двумя следами доисторического ящера, по прихоти природы и времени запечатлёнными в тридцати патских шагах друг от друга на окаменевшей глине Амалийского плато.

Необходимость введения в стране единых мер возникла давно, но первая же попытка коммуникаторов обсудить этот вопрос в Сенате встретила неожиданное сопротивление со стороны Кикены. Объяснялось всё до вульгарности просто. Предложение шло не от его сторонников, и поэтому честолюбец не давал ему хода. Только ценой огромных усилий, подкупов, льстивых обещаний и, самое главное, прозрачного намёка на то, что нововведение будет приписано мудрой политике Кикены во времена его консульства, вопрос сдвинулся с мёртвой точки.

Труций Кальтар, пожилой мужчина с венчиком седых волос на крутом загривке и необычайной тучности — его непомерный колыхающийся живот не могла скрыть даже широченная тога, степенно сошёл вниз. С минуту он стоял, размеренно сопя носом, и, вытирая краем полы жирные складки на шее, тяжёлым внушительным взглядом оглядывал сенаторов. Затем, наконец, развернул манускрипт.

— Сенатский коллегиум, — начал он неожиданно тонким голосом, — в составе трёх сенаторов и трёх парламентариев совместно с сектумвиратом жрецов Сабаторийского холма разработали и выносят на утверждение Сената следующие эталоны мер.

Литера Аль. За эталон меры веса считать вес консульского жезла и присвоить ему название «патский вес». («Массой в один килограмм», улыбнулся про себя Крон. После долгих споров и дебатов Комитет решил внедрить в Пате метрические меры, для чего настоящие эталоны подменили искусными копиями. Правда, при этом трое действительных членов Комитета демонстративно вышли из его состава, подвергнув такое решение обструкции, как проявление земного шовинизма. И это обвинение было бы справедливо, если бы среди множества патских мер не существовало идентичных земным. Поэтому такое упорядочение патских мер нельзя было характеризовать, как жёсткую волю Земли, и его признали не только благоприятными для Пата, но и для будущих далёких контактов между цивилизациями).

— …Из золотого слитка, — продолжал Кальтар, — равного весу консульского жезла, лить сто одинаковых по весу монет и признать их равными стоимости в один звонд каждая. Меру веса каждой монеты назвать «малый патский вес». Из одной монеты лить сто равных гранул. Меру каждой гранулы назвать «зерно», и пусть оно служит мерой веса драгоценных камней.

Литера Бис. За эталон меры объёма принять объём жертвенного кубка в храме бога торговли Ферта и назвать его «патским единым гектоном». («Объёмом в один литр», — отметил Крон).

Литера Гем. За эталон меры расстояний принять высоту постамента под статуей громоразящего бога Везы в Сабаторийском храме и назвать его «патская грань». (Здесь Крон даже зажмурился от удовольствия. Заменить постамент под шестиметровой статуей — это не кубок или жезл. Кроме того, статую поставили раньше, чем возвели вокруг неё стены храма, так что замена постамента представлялась весьма трудным делом — он просто не проходил через небольшие врата. И тогда месяца два назад под прикрытием облачной ночи четверо коммуникаторов и девять резервистов приступили к операции. Вначале гипноизлучателем усыпили близлежащие районы, а затем грузовым гравилётом сняли свод храма. Вторым гравилётом приподняли статую и попытались извлечь постамент. И тут оказалось, что за прошедшие годы он настолько глубоко ушёл в землю, что подготовленная копия, матрицированная чисто визуально, в расчёте от пола, просто полностью скрылась бы в образовавшейся яме. В то же время и оставить на месте старый постамент, приподняв его на восемь сантиметров, они не могли, поскольку при попытке захвата у него откололся угол. Пока тянулись переговоры с Комитетом, время шло, и решение вынесли только перед самым рассветом. Старый постамент срезали у самой земли и на него установили новый. Боясь привлечь внимание, огня не зажигали, работали в ноктолинзах и в спешке, стремясь закончить всё затемно, поставили статую, повернув её несколько под другим углом к выходу. Хорошо ещё, что жрецы восприняли это как хорошее предзнаменование. Но Юсеф Кроушек, руководитель работ, получил за это взыскание и был отозван на Землю).

— Литера Дель, — продолжал Кальтар. — За эталон меры времени принять водяную клепсидру в храме бога солнца Горса, десять наполнений которой соответствуют точно одним суткам, определяемым по солнцестоянию в полдень. Отсчёт времени начинать с полуночи, и каждую клепсидру именовать по пальцам рук, положенных на алтарь ладонями вниз слева направо. Так, первую клепсидру именовать «временем малого пальца левой руки», или «первым перстом», и так далее до десятой клепсидры. Время каждого «перста» разбить на сто равных отрезков, и этот временной отрезок назвать «часть». (Здесь Комитет ничего не предпринимал. В сутках Пата было без малого двадцать восемь часов, поэтому введение земного времяисчисления было бы настоящим шовинизмом).

— Литера Эпси. С праздника плодородия богини Гебы ввести в Патской империи новое годовое исчисление. («А это ещё что?» — недоумённо подумал Крон. Введение нового календаря Комитетом не предусматривалось). Один год считать равным триста тридцати одному дню. Каждый шестой год — триста тридцати дням. Год разбить на десять частей по тридцать три дня каждая, и эту часть назвать фазой года. Оставшийся один день именовать праздником плодородия и Нового года. В укороченный год, равный трёмстам тридцати дням, праздником плодородия и Нового года считать первый день первой фазы нового года. Каждой фазе дать имя собственное. Первая фаза — Геба, богиня плодородия; вторая — Патек, основатель Пата; третья — Катта, бог победы; четвёртая — Ликарпия, богиня любви; пятая — Осика, легендарный завоеватель Асилона; шестая — Горели, покровительница домашнего очага; седьмая Верхат, бог справедливости; восьмая — Веза, бог власти; девятая — Слютия, покровительница Пата; десятая — Кикена, основатель календаря. («Ай да консул, — восхитился Крон. — Я именем своим в истории скрижалях!») Каждую фазу разбить на три декады. Дни между декадами — одиннадцатый, двадцать второй и тридцать третий каждой фазы — назвать «днями отдыха». В эти дни не проводить никаких собраний, заседаний Сената, тяжёлых физических работ, а также государственных и политических дел. Названия за днями декады оставить прежние: «альдень», «бидень», «гемдень», «дельдень», «эпсидень», «дзедень», «этидень», «тетидень», «истудень», «капдень».

Со всех эталонов, перечисленных в литерах Аль, Бис, Гем и Дель, сделать точные копии и разослать их во все провинции и области империи. Датой введения в силу новой патской системы мер считать: в Пате — со дня утверждения скрижали Сенатом, в остальных областях и провинциях империи со дня получения посадными коллегиями копий эталонов. Запретить применение других систем мер, кроме утверждённых Сенатом: в Пате — по истечении двух фаз по новому календарю, в провинциях и областях — по истечении года со дня введения в силу новой патской системы мер. По истечении указанных сроков за нарушение скрижали штрафов не взимать, но провинившихся выставлять у стены позора с третьего перста по девятый по новому времени, не взирая на положение провинившегося — будь-то раб, свободный человек, гражданин или сенатор.

После этих слов Кальтар многозначительно обвёл взглядом Сенат, неторопливо свернул манускрипт и передал его консулу. Затем снова принялся обтирать шею свисающей через плечо полой тоги, оставляя на материи жирные пятна. Сенаторы настороженно молчали, ожидая его последнего слова, чтобы начать прения.

— Дикси, — наконец произнёс Кальтар и с достоинством понёс свои телеса на место.

Против ожидания, шум в зале поднялся довольно умеренный и лишь немногие сенаторы стали просить слова. Но Кикена и этих немногих лишил возможности высказаться. Он поднял жезл и встал с консульского места.

— Прения по данному вопросу считаю неуместными, — сказал консул. — Он уже трижды обсуждался в Сенате, и все дополнения и поправки учтены сенатским коллегиумом и секстумвиратом Сабаторийского холма при составлении скрижали. Поэтому, волею Великого Пата и во благо его, я спрашиваю: готов ли Сенат утвердить скрижаль о введении в империи единых мер весов, объёмов, расстояний и времени?