Переступи порог

Виталий Забирко

ПЕРЕСТУПИ ПОРОГ

Станция надвигалась. Еле заметно прецессируя под углом к оси симметрии, она была похожа на остов разбитой радиолампы, серой и мёртвой. Когда-то белые эмалевые борта ошелушились и теперь на солнце отсвечивали металлом; тени, резко очерченные, как на эскизе, были затушёванны чернильной беззвёздной пустотой.

— Не нравится она мне, — вздохнул Збигнев. — Нежилая она какая-то… Ни одного сигнального огня.

Природин промолчал. Нежилая — это почти точно. Но и не мёртвая. Псевдомёртвая.

Левое от шлюзового отсека крыло солнечной батареи было оторвано и болталось в стороне, удерживаемое только кабелем. А когда они подошли поближе, стало видно, что вокруг станции огромными мохнатыми мухами порхают отслоившиеся пласты эмали.

«Живут же здесь, — тоскливо подумал Природин. — Живут… Не живут, а обитают». Он протянул руку и нажал на клавишу.

— «Внимание!» — с расстановкой сказал он. — Я — «Горлица»! Я «Горлица»! Вызываю «Порт»! Повторяю, вызываю «Порт»! Время: тринадцать тридцать шесть. Как слышите? Как слышите? Приём.

Эфир приглушённо трещал и свистел, затем сквозь помехи прорвался шелестящий голос:

— «Горлица»! «Горлица»! Я — «Порт»! Вас слышим хорошо. Время подтверждаем. Приём.

— «Порт», Я — «Горлица». Вижу «Скай Сэлут». Повторяю, вижу «Скай Сэлут». Перехожу на ручное управление. Попытаемся стыковаться. Как поняли? Как поняли? Приём.

— «Горлица», я — «Порт». Поняли вас хорошо. Пытаетесь стыковаться. Опишите, пожалуйста, состояние станции. Повторяю, опишите состояние станции.

— «Порт», я — «Горлица». Состояние станции плохое. Левая батарея станции смята и оторвана. Повторяю, левой батареи нет. Похоже, станция вообще без энергии…

— «Горлица», осмотрите состояние стыковочного узла.

Природин замолчал на некоторое время, вглядываясь в надвигающуюся станцию. Потом сказал:

— «Порт», я — «Горлица». Вижу стыковочный узел. Кольцо стыковочного узла немного помято. Повторяю, на стыковочном узле видны следы незначительных повреждений.

«Порт» несколько секунд молчал — видно операторы из Центра связи тоже пытались рассмотреть состояние стыковочного узла сквозь чересполосицу на своих экранах, — затем захлебнулся:

— «Горлица»! Немедленно прекратить стыковку! Как слышите? Повторяю, ни в коем случае не производить стыковку! Как поняли? Повторите, как поняли?! Стыковку запрещаем. Приём.

Природин покусал губы, помолчал. Станция надвигалась.

— «Порт», я — «Горлица», — наконец сказал он. — Понял вас хорошо. Стыковку прекращаем…

— Гости к нам, — внезапно, перекрывая все помехи, сказал из динамика ясный спокойный голос, и Природин ощутил, как по спине пробежал неприятный холодок. Только сейчас он по-настоящему почувствовал, что станция на самом деле близко, и что они почти прилетели.

— Долгожданные и незванные, — продолжал голос. — Что ж, милости просим. А стыковаться можете. Стыковочный узел вполне надёжен.

Природин сразу не нашёлся, что сказать. Промямлил: «Здравствуйте…» — но тут же спохватился. Правильно ли он сделал, что поздоровался? Ведь это даже смешно… Если не горько. Во всяком случае ему никто не ответил. Тогда он откашлялся и ещё раз запросил разрешение на стыковку у Земли. «Порт» ошарашенно дал «добро».

Только когда Збигнев со второго раза пришвартовал корабль к станции, Природин снова попытался связаться с ней. Станция упорно не отвечала.

— Это вы, Олег, напрасно делаете, — проворчал Стенли. — Не ответят они, не в их это правилах. Просто удивительно, что они вообще вышли в эфир. Если бы кто другой сказал — не поверил. А так, как это у вас говорится, у них словно в лесу что-то сдохло.

Природин ничего не сказал, но рацию оставил. Стенли, конечно лучше знать. Он здесь уже бывал.

Збигнев обесточил ручное управление и теперь, пристегнувшись за пояс к креслу, натягивал через голову свитер, бубня под нос какую-то бравурную мелодию.

Стенли взъярился.

— Эй, ты! — зло выкрикнул он. — У подножья памятников принято снимать шляпы! Если тебя этому мама учила…

Збигнев просунул голову в вырез свитера.

— Это вы мне?

— Матке Боске, — ядовито съязвил Стенли.

— Перестаньте! — вмешался Природин. — Я понимаю вас, Стенли, вы взвинчены… Но так нельзя.

— Да нет, Олег, — сказал Збигнев и, натянув свитер, застегнул ворот. — Стенли прав. — Он повернулся лицом к американцу. — Я приношу вам свои извинения.

Стенли отвернулся и процедил сквозь зубы что-то по-английски. Природину показалось, что он обозвал Збигнева губошлёпом, но на этот раз вмешиваться не стал. Не место было, да и не время мирить их здесь — корни неприязни Стенли к Збигневу были давние, сугубо личного порядка и исходили, собственно, из почти невинного вопроса Збигнева о брате Стенли, добровольно оставшемся на «Скай Сэлуте». Стенли вообще встречал подобные вопросы с большим напряжением, а тут ему показалось, что Збигнев ко всему прочему улыбается. Он взбеленился, накричал на Збигнева, обозвал молокососом и «пшечиком» и с тех пор по любому поводу открыто выражал ему свою антипатию.

— Збигнев, проверьте, пожалуйста, герметичность переходной камеры, распорядился Природин. — А вы, Стенли, помогите мне подготовить контейнеры для выгрузки.

Збигнев только кивнул головой, а Стенли что-то недовольно проворчал. То ли просто для острастки, то ли в адрес Збигнева, но яснее так и не высказался.

Минут через пятнадцать Збигнев доложил, что утечки воздуха из переходной камеры не наблюдается, и Природин разрешил отдраить люк. Стенли сразу оставил контейнеры, молча отпихнул Збигнева в сторону и взялся за штурвал люка. Он долго возился — штурвал почему-то плохо поддавался, пыхтел, скрипел зубами, но, наконец, открыл. Открыл с трудом, будто в переходной камере кто-то сидел и упорно мешал ему, но он таки пересилил; и тотчас из корабля с противным свистом вырвалась порция воздуха.

Природин поёжился — давление в корабле ощутимо упало.

— Снова упало… — сдавленно просипел Стенли. Он ткнул согнутым пальцем в манометр, и Природин увидел, что у него сильно дрожат руки. — С каждым разом, как я сюда прилетаю, давление у них там все меньше и меньше… — Стенли сглотнул и во всю ширь распахнул люк. За переходной камерой стал виден открытый люк в тамбур станции. — Пап-п… пойдем? заикаясь спросил он.

В тамбуре станции было холодно, термометр на стене показывал плюс девять по Цельсию, разреженный воздух казался пресным и застоялым, будто на станции никто не жил. У бортов громоздились штабеля контейнеров с продовольствием и воздухом: у левого борта пустые, у правого — полные. Природин пробежал по ним глазами, посчитал и удивился. Только кислорода здесь было минимум на два года. Экономили они, что ли? Не дышали?

Стенли отстранил Природина и зашагал вперёд, балансируя на магнитных подошвах по стальной полосе. Там, где тамбур переходил в кольцевой коридор, к полу клейкой лентой был прикреплён большой пакет. Стенли остановился и уставился в него тяжёлым взглядом. Лицо у него в этот момент стало старым и осунувшимся, уголки губ непроизвольно подёргивались. Он долго стоял и смотрел, затем нагнулся, оторвал пакет от пола и прямо так, с липкой лентой, засунул за ворот комбинезона.

— Это как рейс молочного фургона, — угрюмо сказал он. — Бутылки с молоком — под дверь, пустые — в фургон. А хозяева… — Стенли замолчал и закусил губу. — Хозяева считают дурным тоном встречаться с молочником…

Он поднял больные, слезящиеся глаза и увидел, как Збигнев, сморщив нос, с апломбом осматривает тамбур. Американца перекосило, как от пощёчины, уголки губ снова начали подёргиваться.

— Пану не нравится? — играя желваками, спросил он.

Збигнев повернулся и посмотрел прямо в глаза Стенли. Кровь шляхтичей наконец взыграла в нём.

— Что вы хотите этим сказать? — официально спросил он побелевшими губами.

— Послушайте, — снова вмешался Природин и положил руку на плечо Сбигнева. — Мы прилетели сюда вовсе не для того, чтобы сводить личные счёты. Оставьте это до возвращения на Землю. А сейчас давайте работать.

Стенли по-прежнему продолжал играть желваками и испепелять взглядом Збигнева. Тогда поляк первым отвёл взгляд, отвернулся и полез обратно через переходную камеру на корабль.

— Пшечек… — прошипел ему вслед Стенли.

Природин зябко повёл плечами. «Только психологической несовместимости нам как раз и не хватало», — подумал он.

Двое суток они выгружали контейнеры с корабля и закрепляли их в тамбуре станции. С последним блоком контейнеров пришлось повозиться, так как кронштейны в верхнем ряду были варварски скручены у самого основания. Некоторые совсем, а некоторые так и торчали единорожьими декоративными рогами. Скрепя сердце Природин пожертвовал бухтой телефонного шнура от резервного скафандра, которым и прикрутили контейнеры к уцелевшим остаткам кронштейнов, чтобы они не дрейфовали по тамбуру.

— Всё, — вытирая руки о комбинезон, сказал Природин и посмотрел на Стенли. — Им надо сообщать, что мы закончили разгрузку?

Стенли посмотрел на него пустым взглядом.

— Наша миссия заключается в том, — хрипло проговорил он, постоянно оглядываясь на замкнутую дверь из тамбура в кольцевой коридор, — чтобы прилететь, разгрузиться и сразу же улететь. Вступать же с нами в разговоры они вовсе не намерены…

— Да и зачем? — неожиданно сказал Збигнев.

Природин недоумённо вскинул брови.

— Зачем, я вас спрашиваю, им с нами говорить? И о чём? — Збигнев пожал плечами. — Только не говорите мне сакраментального: мы же все люди. Они не люди! Они были людьми, но они уже не люди.

Природин успел вовремя среагировать и перехватил кулак Стенли.

— Сопляк! — процедил тот, с ненавистью глядя на Збигнева. — Как ты смеешь!.. Мы этим людям памятник должны поставить. И, не дай бог, тебе оказаться на их месте!

— Поберегите нервы, Стенли, — холодно осадил его Збигнев. — Я уважаю ваши родственные чувства, но обитатели станции слишком долго пробыли в космосе, и путь на Землю им заказан. Там их ждёт смерть. Они умерли для нас, а мы для них.

— Ты всё так толково объясняешь… — зло выдавил из себя Стенли. — Но эти прописные истины относятся только к людям из проекта «Сатурн-14»! А сможешь ты объяснить, почему большинство из экипажа «Марс-23» сейчас на Земле, а трое находятся здесь? В том числе и мой брат? Сможешь объяснить, почему он не вернулся, когда мог вернуться? Почему его жена поставила ему на кладбище памятник и в день поминовения усопших водит туда детей? Почему он, именно он, молчит? Сможешь ты мне ответить на эти вопросы, умник?!

— Да, — спокойно сказал Збигнев. — Я могу ответить на эти вопросы, хотя на станции тебе объяснили бы лучше…

Он хотел что-то добавить, но осёкся. В двери, на которую так долго бросал взгляды Стенли, щёлкнул замок, и она медленно распахнулась. В открывшемся коридоре висел серый полумрак, лампочки там тлели меньше, чем в четверть накала, и, собственно, ничего нельзя было рассмотреть.

Где-то в углу тамбура заскрипел невидимый динамик, тот же голос, что приветствовал их при подходе к станции, сказал: — Пройдите в рубку, — и отключился.

В тамбуре снова воцарилась тишина, только слышно было, как приглушённым басом ворчит осветительная панель.

Первым пришёл в себя Стенли. Он сделал несколько шагов к двери, но не заметил, как сошёл со стальной полосы, оторвался от неё и, зависнув в воздухе, медленно полетел к потолку.

Вступили они на станцию как в подземелье. Здесь было ещё холоднее, чем в тамбуре, и даже вроде бы сыро; тусклые лампионы освещали только коридор, ведущий к рубке, на остальной же территории станции было темно. У одного из переходов им почудилось шлёпанье босых ног по металлическому полу (хотя откуда здесь, в невесомости, шлёпанье босых ног?), они остановились, прислушались, но странный звук не возобновился.

В рубке ярко горел свет, и Природину, вошедшему с полумрака, вначале показалось, что здесь никого нет, только как-то необычно тесно. И лишь затем он увидел сидящего в кресле человека. Хотя его трудно было назвать человеком. Он сидел лицом к двери, огромный и бесформенно раздутый, полностью закрывая собой кресло так, что создавалось впечатление, будто он просто завис в воздухе. Лысая с нездоровой желтизной голова по форме напоминала грушу — круглые щёки не свисали вниз, как это было бы на Земле, а водянками распухали в стороны.

Кажется, его вид даже на Збигнева произвёл впечатление.

— Здравствуйте… — просипел он, но тоже не получил ответа.

«Что же тут делается? Да что же с ними тут делается?!» — лихорадочно застучало в голове у Природина. Руки и ноги у обитателя станции были непропорционально короткими, как какие-то рудиментарные органы — они неестественно, толстыми окороками, торчали в разные стороны. Он молча осматривал вошедших долгим, неприятным, оценивающим взглядом.

— Мы пригласили вас сюда, — наконец начал он, — чтобы поставить вас в известность…

— Простите, — перебил его Стенли, — я могу видеть Энтони Уэя, моего брата?

Обитатель станции посмотрел на него, ничего не сказал и продолжил:

— …об изменении графика доставки предметов жизнеобеспечения на станцию. То есть, мы просим, чтобы их доставляли не раз в полгода, как это делалось до сих пор, а раз в два года. Я думаю, вы отметили, что нам просто некуда девать излишки. И ещё: нам бы хотелось, чтобы впредь грузы на станцию доставлялись автоматическими кораблями. С разгрузкой мы можем справиться сами.

Природин молчал. Ему нечего было сказать. Он не был готов к подобной встрече и вести переговоры не был уполномочен.

— Далее, — продолжал обитатель станции. — Насколько нам удалось понять, на Земле нас считают жертвами космоса, а станцию — чем-то вроде космического лепрозория. Доля истины в этом есть. Но, тем не менее, это не совсем так. Поэтому мы решили временно снять запрет на контакт с землянами и встретиться с вами. Прошу задавать вопросы.

— Я хотел бы видеть своего брата, — твёрдо сказал Стенли.

— Вопросы прошу задавать по-существу.

— Что значит, по-существу?! — взорвался Стенли. — Я хочу видеть своего брата!

Раздутый как шар человек медленно повернул к нему голову.

— Вы прекрасно осведомлены, — все также бесстрастно сказал он, — что все живущие здесь никогда не вернуться на Землю. И будет лучше и для вас и для нас, если мы не будем напоминать друг другу ни о чём.

С трудом сдерживаясь, Стенли заскрипел зубами и замотал головой. Природин подхватил его под руку и почувствовал, что все мышцы у него напряжены. Казалось, он сейчас бросится на обитателя станции.

— Почему у вас… — начал Природин, чтобы как-то разрядить обстановку, и замялся. — Простите за вопрос, — наконец решился он. — Мы не имеем о вас никаких сведений. У вас… много умерло?

— С чего вы взяли?

— Но избыток предметов жизнеобеспечения…

— Они просто привыкают обходиться как можно меньшим количеством, неожиданно ответил Збигнев.

Природин недоумённо посмотрел на него, затем перевёл взгляд на обитателя станции. Тот молчал.

— Зачем? Ведь мы доставляем всё необходимое для нормальной жизни…

— Нормальной жизни человека, — сказал обитатель станции. — Хомо сапиенса. — Губы его сложились в подобие горькой усмешки. Впервые на его лице проявились какие-то чувства. — Человека разумного… А что такое разум? Человек навесил на себя этот ярлык, отгородился им от всего живого и возвёл свой образ и подобие непогрешимым монументом на вершину эволюции как конечный и неизменный венец творения. Но, тем самым, он отвергает эволюцию в её перспективе, как в своё время отвергал её вообще своим божественным происхождением. Воистину, нет предела человеческой гордыне.

— Вы хотите сказать… — Стенли выпрямился и с трудом сглотнул ком, застрявший в горле. — Что вы воплощаете эту самую будущую перспективу эволюции в жизнь?

— Но ведь когда-то что-то заставило кого-то выйти из океана на сушу?

— Разум… — горько усмехнулся Стенли и покачал головой. — Разумные кистепёрые рыбы.

— Рыбы остались в океане. А те, кто вышел — тех уж нет. Конечно, для выхода из океана на сушу не потребовался разум. Но для выхода жизни в космос может быть именно разум является необходимым условием эволюции?

Стенли вдруг сник, обмяк и, махнув рукой, отвернулся.

— Идём, — устало сказал он Природину. — Збигнев прав. Они не люди. И говорить нам с ними не о чем.

И он пошёл. Природин шагнул было за ним, но, задержавшись, оглянулся на Збигнева.

— Идите, Олег, — кивнул головой Збигнев. — А у меня есть ещё несколько вопросов.

В корабле они сняли магнитные ботинки и принялись готовить корабль к расстыковке.

«Вот мы и поговорили, — думал Природин, укладывая резервный скафандр, с которого он срезал телефонный шнур, в нишу. — Как это пишут в официальных отчётах — беседа прошла в дружеской и деловой обстановке». Он закончил укладку скафандра и сел в кресло. Человечество начинает покидать Землю и уже одной ногой стоит на пороге Большого Космоса. Подобные шаги никогда не обходятся без жертв. Вот так и появилась эта станция. Но что она собой представляет: боль человечества, его неудачный шаг, как предполагал он раньше, или — будущее человечества? На первый вопрос ответить просто. Только сам старт корабля и выход его в космос означает для космонавта изменение формулы крови; отсутствие электромагнитного и гравитационного полей, наличие излучений, экранируемых атмосферой Земли и являющихся активными раздражителями сердечно-сосудистой и нервной систем, коры головного мозга, — позволили определить максимальный период пребывания человека в космосе, превышение которого означает для человека такую перестройку организма, что он просто не сможет выдержать не только перегрузок при возвращении корабля на Землю, но и самого гравитационного поля Земли. Так что с первым вопросом всё ясно. А вот со вторым…