После возвращения в Москву, в октябре, Ельцин совершил поездки во Францию и США, а вскоре вслед за этим, 26-го числа, опять попал в больницу.
В прессе сообщалось, что в ЦКБ его доставили на вертолете из Завидова, после того как президент побывал на охоте, а затем в бане. И опять те же «исходные обстоятельства» очередной медицинской катастрофы: какая же охота, а тем более баня обходится на Руси без «сугрева»?
Повторилась июльская история. Как говорится, «один к одному». Информагентства снова передавали сводки о здоровье президента. В них снова фигурировало «обострение ишемической болезни сердца». Кремлевские информаторы и обслуживающие Кремль журналисты снова пытались придать сообщениям бодряческие интонации: «состояние Бориса Ельцина не вызывает опасений», «несмотря на болезнь, президент исполняет свои обязанности», «Ельцин полностью владеет информацией, которая постоянно и оперативно поступает к нему», «президент скоро поправится» и т. д. и т. п.
В то же время общие оценки этого, уже второго за последние четыре месяца, президентского сердечного приступа были противоречивы: с одной стороны, утверждалось, что состояние главы государства «отличается меньшей степенью серьезности, чем это было в июле» (какова словесная конструкция!), с другой — говорилось, что это состояние «большого оптимизма у врачей не вызывает» (в июле таких слов не было).
В отличие от июльского случая сразу же было заявлено, что все президентские поездки и встречи, намеченные на ближайшее время, отменяются.
Еще более забавно, чем в июле, объяснял причины очередного «обострения ИБС» первый президентский помощник Виктор Илюшин, опять выступавший в роли главного уведомителя прессы. По его словам, «внезапный приступ ишемии миокарда», без сомнения, связан с последней поездкой Ельцина во Францию и США, во время которой президент подвергся огромной «умственной, моральной и физической» нагрузке: «Ведь несмотря на то, что подготовку переговоров с президентами Франции и США вела большая команда, пик напряжения пришелся на главу российского государства». Как полагает Илюшин, «впредь зарубежные визиты Ельцина должны предусматривать определенное время для нормальной адаптации организма к разным часовым поясам, а также несколько дней — для реабилитации после связанных с перелетами нагрузок… Будем убеждать президента планировать зарубежные поездки с учетом этих корректив». А пока что, как сказал Илюшин, вместо того чтобы «восстанавливать силы после возвращения из США», Ельцин «много работал над документами, имел постоянные контакты со своим аппаратом, давал многочисленные поручения, следил за их выполнением».
Первый помощник как бы старался нас уверить: вообще-то здоровье у президента нормальное, но он подвергается таким немыслимым нагрузкам, какие не снились ни шахтеру в забое, ни космонавту во время вывода ракеты на орбиту.
Хотелось спросить: ну а как же другие-то президенты и премьеры? Все ведь ездят с визитами друг к другу — и ничего. И никакой особенной адаптации при переездах и перелетах им не требуется.
Если это действительно такой адский, такой непосильный труд — давать поручения и следить за их выполнением, — что ж, может быть, впору добровольно покинуть президентский пост и заняться какой-нибудь другой, более легкой работой?
Кто действительно взбодрился при известии об очередной болезни президента, так это коммунисты. Глава думского комитета по безопасности Виктор Илюхин сразу же выступил со своим традиционным призывом — создать «медицинскую комиссию по освидетельствованию высших должностных лиц». При этом он в очередной раз выразил надежду на отстранение Ельцина от власти «по состоянию здоровья».
В этих вечных попытках объявить Ельцину «медицинский импичмент» коммунистов не останавливало то соображение, что, случись в самом деле такой импичмент, власть, по Конституции, перейдет не к Зюганову, а к Черномырдину.
Впрочем, оно и понятно: свержение ненавистного Ельцина само по себе означало бы огромную политическую победу, за которой брезжила возможность все развернуть в обратном направлении, направить страну назад.
К тому же Черномырдина с давних пор, с самого первого его появления на российском правительственном горизонте, коммунисты привыкли считать «своим». Этот «крепкий хозяйственник» советского разлива представлялся им человеком, с которым, в отличие от Ельцина, в конце концов можно договориться.
Кто знает, может быть, они были не так уж неправы.
Однако Черномырдин повел себя точно так же, как и в июле. Буквально в тех же словах об отсутствии у премьера каких-либо президентских притязаний сразу же сообщил его пресс-секретарь Виктор Коннов: «Никаких изменений в завтрашнем рабочем графике главы правительства Черномырдина в связи с госпитализацией президента Ельцина не планируется».
Сам Черномырдин, как всегда, быстро подключился к хору оптимистов, заверяющих, что у Ельцина со здоровьем ничего серьезного. Выступая 27 октября перед журналистами, он заявил, что состояние здоровья президента не вызывает опасений — он-де «просто недомогает после большой нагрузки». По словам премьера, это недомогание никоим образом не отразится на подготовке страны к предстоящим парламентским выборам.
Тем не менее тема возможной передачи власти Черномырдину вновь всплыла в телеэфире и на страницах газет, так что президентский пресс-секретарь Сергей Медведев в тот же день, 27-го, на брифинге вынужден был специально остановиться на этом. Он уведомил журналистов, что «вопрос о передаче полномочий президента России премьер-министру Виктору Черномырдину в связи с болезнью Бориса Ельцина не обсуждается».
На этот раз врачи решили довести лечение президента до конца: остаток октября и весь ноябрь он должен провести «под пристальным наблюдением медиков». По-видимому, в необходимости этого удалось убедить и самого Ельцина. Консилиум, состоявшийся 27 октября в ЦКБ, констатировал, что у него «сохраняется нестабильное кровоснабжение сердечной мышцы», хотя признаков сердечной недостаточности нет.
Руководитель консилиума академик Андрей Воробьев заявил на пресс-конференции 31 октября, что до конца следующего месяца президент будет находиться в ЦКБ.
Журналисты спросили, можно ли считать нынешнее обострение ишемической болезни инфарктом. Академик напустил страшного тумана (диагноз «инфаркт» в отношении ельцинского недуга по-прежнему считался большой государственной тайной): дескать, с профессиональной медицинской точки зрения, понятие «инфаркт» — «гораздо более широкое, чем с обывательской». «Ишемическая болезнь, — сказал Воробьев, — распадается на множество форм. Это требует детального анализа, профессионального обсуждения. Мне бы очень не хотелось уходить в детальный профессиональный анализ».
В общем, государственной тайны не выдал.
В пятницу 3 ноября ведущие мировые агентства и газеты разнесли по свету сенсацию: российский премьер Виктор Черномырдин, допущенный наконец к хворающему президенту Ельцину (а хворал он к тому времени уже больше недели — с 26 октября), сообщил, что президент уступил ему часть своих полномочий, в частности — неслыханное дело! — поручил координировать работу силовых министерств.
Сенсация с передачей полномочий продержалась менее суток. Уже на следующий день, в субботу, посыпались опровержения. Первое мы услышали из уст пресс-секретаря Ельцина Сергея Медведева. Он заявил, что никакой передачи полномочий не было, что президент сам в полном объеме исполняет все свои обязанности, включая руководство силовыми министерствами. То же самое сказал и начальник Управления правительственной информации Сергей Колесников: дескать, журналисты просто неправильно интерпретировали слова премьер-министра. Наконец с опровержением выступил и сам Черномырдин — сначала в интервью «Интерфаксу», а после американской CNN.
Откликнулся также министр обороны Павел Грачев. «Я подчиняюсь непосредственно президенту, — сказал он. — А с премьер-министром решаю лишь военно-экономические вопросы».
Чудны дела твои, Господи! Бывает, конечно, один журналист что-то не расслышит. Или с умыслом переврет. Раззвонит по всему свету. Ну, с двоими, с троими такое может случиться… Но чтобы все разом не так расслышали, не так поняли?..
Нет, здесь, конечно, другое. Словно бы испугавшись сделанного шага — передачи премьеру части полномочий, — поддавшись, видимо, чьему-то отговору («Да что ж вы делаете, Борис Николаевич! Да нешто так можно — взять и своими же руками отдать власть!»), Ельцин резко дал задний ход. И все разом завертелось в обратную сторону.
В эти дни — в дни болезни Ельцина — все внимание Запада вновь привлечено к фигуре Черномырдина, который, несмотря ни на что, рассматривается как ельцинский преемник. Газеты публикуют его фотографии, послужной список, на все лады расписывают его деятельность, дают оценки. Оценки эти — главным образом положительные. Черномырдин воспринимается на Западе как надежный, предсказуемый деятель, прагматик, человек умеренно-демократических взглядов. «Коммунист, ставший капиталистом» — так озаглавлена статья о нем, опубликованная в лондонской «Таймс».
Соответственно, Ельцину настоятельно советуют не слишком тянуть с передачей власти премьеру, а президентскому окружению — не мешать президенту в этом. «Без деятельного президента Россия топчется на месте, — пишет швейцарский еженедельник «Вельтвохе». — Андрей Козырев практически отстранен от дел. Переговоры по чеченской проблеме зашли в тупик… Чем дольше вокруг Ельцина будет вакуум и чем дольше останется открытым вопрос о его президентстве, тем больше угроза возникновения в России полного хаоса. Расчетливым чиновникам из аппарата президента следовало бы понять это». «Думаю, для России было бы лучше, если бы в соответствии с Конституцией Черномырдин стал исполнять обязанности президента вплоть до президентских выборов, — считает американский историк и социолог Роберт Такер. — При этом положение в стране стало бы более определенным, а Россия укрепила бы демократическую систему правления. Если за эти несколько месяцев Черномырдин укрепит свою власть и свой авторитет, шанс избрания его в 1996 году на пост президента станет довольно высоким».
Пожалуй, такой поддержкой Запада пользовался в свое время только Горбачев… Ну, еще в какие-то периоды сам Ельцин… Гайдар… В общем-то ни в первом, ни во втором, ни в третьем — при всей несхожести этих людей — Запад не ошибся, достаточно высоко оценив их приверженность идеям демократии и реформ. Значит ли это, что и в случае с Черномырдиным ошибка исключена?
Боюсь, что нынешнего российского премьера Запад оценивает не вполне адекватно.
Конечно, может оказаться и так, что он, случись ему занять место Ельцина, оправдает эти оценки. Но все может повернуться и совсем по-другому…
Не станем забывать: нынешний Черномырдин как государственная, политическая фигура — это стопроцентная ТЕНЬ ЕЛЬЦИНА. И никто сейчас не может сказать, каким он будет, обретя полную самостоятельность.
Генетически Черномырдин — «красный хозяйственник», «красный директор». Став три года назад председателем правительства, он попытался действовать в соответствии с этой своей природой. Мы ведь помним первые его шаги — гигантские госкредиты родному ТЭКу, постановление о регулировании цен… Помним его первые декларации — о том, что он за рынок, но против базара. Или что для стабилизации экономики вовсе не обязательно делать упор на монетаристские методы… Всякий раз, когда в подобных нелепостях Черномырдин заходил чересчур далеко, сохранившиеся еще в правительстве компетентные люди — реформаторы бежали с челобитной к президенту, после чего следовал суровый окрик Ельцина, адресованный премьеру, понуждавший его наступать на горло собственной песне и покорно становиться в кильватер флагманскому кораблю.
Уже на посту председателя правительства Черномырдину пришлось засесть за парту. По воспоминаниям бывшего министра финансов Бориса Федорова, понадобилось, по крайней мере, полгода, чтобы премьер стал более или менее уверенно ориентироваться в азах рыночной экономики.
Однако полноценно продолжить реформы Гайдара, развернуть их, как это задумывал его предшественник на посту главы правительства, Черномырдин, естественно, так и не сумел. Двигался по реформаторской тропе неуверенно, на ощупь, зигзагами… Не оказался он также в состоянии накренить в социальную сторону проводимые в стране перемены, чего требовала вся страна и что сделать было уже не так трудно, как в 1992 году… Не смог притормозить падение жизненного уровня… Допустил новый беспредел неплатежей…
Разумеется, никто, кроме самого Черномырдина, не сможет передать его самоощущение во время этого зигзагообразного движения. Никто не скажет, какие муки адовы он при этом испытывал. Никто не ответит на вопрос: не было ли наивысшим его желанием поскорее покончить с этим малопонятным для него петлянием, поскорее вернуться на такую родную и привычную дорогу административных, хозяйственных хлопот? Соответственно, никто не сможет сейчас дать гарантии, что глубинная генетическая сущность этого человека, в случае если он станет президентом, не возобладает. Особенно учитывая поднимающуюся нынче красную волну. Как раз больше вероятия, что «красный директор» постарается эту волну использовать, чтобы взлететь еще выше на ее гребне. В конце концов главная его жизненная привязанность — «Газпром» — останется процветающим при любом режиме — и при белом, и при красном, — покуда сохранится газ в российских недрах. Так что, не исключено, в какой-нибудь из газет однажды может появиться статья «Капиталист, ставший опять коммунистом»…
Как бы мы ни ругали Ельцина, ясно: даже будучи очень больным, даже став, не дай Бог, полупарализованным, он останется гарантом какой-никакой демократии, каких-никаких реформ. О Черномырдине такого твердо не скажешь.
И все же у главы государства в самом деле должен быть преемник. И должна быть полная прозрачность в механизме наследования власти при пожарных обстоятельствах.
После предыдущего сердечного приступа, случившегося с Ельциным в июле, много было разговоров на эту тему. Вроде бы все согласились: срочно нужен регламент передачи властных полномочий временно исполняющему обязанности президента. Одной лишь конституционной формулы, что в случае недееспособности президента его функции временно, в течение трех месяцев, исполняет председатель правительства, явно недостаточно. Каковы критерии недееспособности? Кто ее определяет? Должна ли передача полномочий быть обязательно необратимой, или по окончании болезни все можно переиграть в обратную сторону (собственно говоря, это ведь и предполагалось сделать, после того как Ельцин оправится от недуга)? Увы, разговоры о регламенте так и остались разговорами. Ничего сделано не было. И вот новый приступ… Снова та же мельтешня. Тот же страх потерять власть… А что впереди?
Спрашиваю того же знакомого кардиолога, не может ли вскорости последовать очередное обострение, не окажется ли оно роковым. Ответ: роковым вполне мог стать уже этот приступ, хотя в целом прогноз не обязательно должен быть мрачным. Ишемия — болезнь загадочная. Ею, бывает, болеют очень долго. Все может стабилизироваться…
8 ноября CNN со ссылкой на ЦРУ сообщило, что Ельцину для излечения требуется операция за рубежом. Забавно было наблюдать, как предупреждению американского «шпионского ведомства» решили противопоставить личные впечатления первого вице-премьера Олега Сосковца и нацминистра Вячеслава Михайлова, посетивших Ельцина соответственно 6 и 8 ноября и нашедших, что он «в хорошей форме». По старой советской привычке Сосковец даже назвал сообщение ЦРУ провокацией.
К этому времени — к середине прошлой недели — кампания бодрячества в оценке состояния президента уже взгромоздилась на привычные накатанные рельсы и ходко покатилась по ним.
Однако болезнь есть болезнь. Она равнодушна к словесам придворных льстецов и подхалимов. Мы слышали: имеются два варианта развития событий. О благоприятном пока умолчим. Подумаем о неблагоприятном…
Ощущение такое, что сегодня в окружении президента существуют две фракции. Одна вполне отдает себе отчет, что по мере ухудшения здоровья Ельцина надо освобождать его от части обязанностей — не только ради него самого, но и ради страны, которой он призван руководить. Другая группа «ближних бояр», напротив, намерена стоять до конца, никому не уступая ни грана властных полномочий. Если верх возьмет вторая, последствия могут быть плачевными. Может возникнуть традиционная советская ситуация — закулисное правление от имени недееспособного вождя.
Многие зарубежные газеты сегодня отмечают, что при всех заслугах Ельцина главный его просчет — он не создал механизма передачи своей власти, и это на руку «кремлевским преторианцам», втайне мечтающим о том, чтобы отказаться от выборов и установить диктатуру секретных служб, их монополию на торговлю нефтью, металлами и оружием…
Теперь уже ясно: и в этом цикле президентской болезни дело с разработкой подстраховочных вариантов не сдвинется с места. Градус бодрячества все выше и выше. Скоро, глядишь, из уст президента опять услышим: он вызывает какого-нибудь госдеятеля на теннисный матч…
Дай, конечно, Бог здоровья Борису Николаевичу, но долго ли продлится этот цикл? Не настанет ли вскорости следующий?
…Вот такие перед нами нынче перспективы и альтернативы. Как перед витязем на распутье. Направо пойдешь… Налево пойдешь…
В этом отрывке отражено характерное настроение, владевшее многими в те дни: здоровье Ельцина стремительно разрушается, а о том, чтобы застраховаться на крайний случай, никто не думает. В том числе и сам президент. Вернее, он пребывает в смятении. По-видимому, мысль о преемнике иногда приходит ему в голову, он даже предпринимает кое-какие конкретные шаги в соответствующем направлении, намечает некие формальные пути к возможной передаче власти. Затем, однако, им овладевает панический страх потерять эту власть, и он отрабатывает назад.
Между тем счетчик, отсчитывающий время до президентских выборов, звучит все громче. Все больший интерес вызывают результаты опросов, показывающие шансы потенциальных претендентов на пост главы государства.
Впрочем, эти опросы еще мало о чем говорят.
По опросу ВЦИОМа, проведенному с 23 по 28 ноября, если бы выборы президента состоялись в следующем месяце, 6 процентов опрошенных отдали бы свой голос генералу Лебедю, по 5 процентов — Зюганову и Явлинскому, по 4 — Ельцину, Святославу Федорову и Жириновскому. 7 процентов заявили, что вообще не собираются идти на выборы.
Триумф коммунистов
Выборы президента, которые должны были пройти летом 1996 года, начались с выборов в Думу, состоявшихся 17 декабря 1995 года. Это было что-то вроде праймериз, предварительной предвыборной прикидки.
Социологи предсказывали безоговорочную победу коммунистов. Но до последнего момента теплилась надежда: вдруг ошибутся. Не ошиблись.
Не вполне точными оказались лишь предсказания, касающиеся второго, третьего и последующих мест. Согласно средним прогностическим цифрам, опубликованным накануне выборов, КПРФ, как ожидалось, наберет по общефедеральному округу 18 процентов голосов, «партия власти» «Наш дом — Россия» — 12,2, «Яблоко» — 9,6, Конгресс русских общин — 8,7, ЛДПР — 7,6, «Женщины России» — 7,5, «Демократический выбор России» — 5,2, Аграрная партия России, — 5,1.
Как видим, согласно прогнозам пятипроцентный барьер преодолевало довольно много избирательных объединений. При этом перевес коммунистов и «патриотов» не представлялся таким уж угрожающим.
Однако уже первые предварительные результаты на пять утра 18 декабря, оглашенные ЦИКом, представили несколько иную картину. Более пяти процентов набирают лишь пять избирательных объединений: КПРФ — 23,1 процента, ЛДПР — 13,9, НДР — 7,8, «Яблоко» — 6,3, «Женщины России» — 5,5.
Как видим, вопреки прогнозам, ЛДПР оказалась на втором месте, опередив НДР и «Яблоко», а КРО, ДВР, АПР вообще опустились «ниже ватерлинии».
Вскоре список неудачников пополнили и «Женщины»…
На восемь утра 18 декабря картина была такая: КПРФ — 21,8 процента, ЛДПР — 11,7, НДР — 9,2, «Яблоко» — 7,9. В дальнейшем первоначальные цифры хоть и изменялись, но распределение первых четырех мест осталось неизменным.
Чуда не случилось. Коммунисты могли праздновать победу.
Как и ожидалось, на выборах в Думу коммунисты набрали по партийным спискам наибольшее число голосов. На этот раз, в отличие от 1993 года, социологи, усердно потчевавшие нас результатами предвыборных опросов, оказались на высоте…
Ощущение одно — жуткая досада. В голову лезет вопрос: почему все же компартию не запретили? Почему дали вновь присосаться к истощенному телу страны?
Сейчас этот вопрос кажется странным: как можно, КПРФ вышла в лидеры! Причем вышла вполне демократическим, выборным путем. Однако в 1991-м, на волне послепутчевой демократической эйфории, принять по-настоящему жесткие меры против «ордена меченосцев», принесшего столько зла России и прилежащим странам, ничего не стоило. Такие меры встретили бы тогда безоговорочную поддержку огромного большинства людей.
Однако Ельцин с великодушием победителя всего-навсего ПРИОСТАНОВИЛ деятельность компартии. Если бы он в состоянии был из августа 1991-го заглянуть в нынешний декабрь 1995-го!
Какими мотивами руководствовался тогда президент, избегая крайних мер в отношении коммунистов? Я думаю, они вполне прозрачны. Главными были два. Первый — была почти полная уверенность, что народ, вдосталь натерпевшийся от миссионеров светлого будущего, более не допустит их к власти, никогда уже вновь не посадит себе на шею. Сами же коммунисты были в то время так жалки, так напуганы, что вроде бы уже и не притязали ни на что подобное. Вторая причина — не хотелось осквернять запретами само слово «демократия». Демократия — это ведь максимальная свобода. В том числе и для несогласных с тобой.
Время показало, что и то, и другое соображение в данном случае были ошибочны.
Сегодня, после выборов, уже ясно, что надежда на прозорливость народа, на то, что после всего случившегося с Россией в ХХ веке он навсегда отвернется от коммунистов, была безосновательной. За марксистов-ленинцев по партийным спискам проголосовали около 22 процентов избирателей, то есть почти 15 с половиной миллионов. Больше, чем за любую другую партию или блок.
Разумеется, среди тех, кто отдал голоса за большевиков, много бывшей партноменклатуры, сладко евшей и пившей во времена оны. Тут все понятно, вопросов нет. Но немало также людей, которые ничего при коммунистах не имели, по всем мировым стандартам были сирыми и голыми. Их-то что так тянет в светлое коммунистическое прошлое?
Поразительное дело: в последние месяцы мы обнаружили потрясающий феномен — короткую историческую память наших соотечественников. Ладно еще в ней не сохранились какие-то давние события — затеянная большевиками Гражданская война, раскулачивание (то есть фактическая ликвидация крестьянства), кошмарный голод тридцатых годов, повсеместно раскинутые «санатории» ГУЛАГа, ночные аресты, пытки, казни… — такие провалы памяти еще можно понять. Но ведь мы запамятовали и совсем свежее — то, что было всего четыре года назад. Почти никто уже не помнит, в каком беспросветном тупике в конце концов оказалась наша славная социалистическая экономика, как еженедельно и ежедневно возникали слухи о новом неминуемом голоде (теперь мы знаем, что слухи эти были небеспочвенны — голод действительно стоял на пороге). У нас отшибло память о том, в какую проблему всякий раз вырастала необходимость купить любой пустяк, любую ерунду. Нет, не купить — ДОСТАТЬ, другого и слова-то не было. Особенно если вы живете не в Москве, — чуть не полстраны должны вы были обежать-объехать, чтобы напасть на след требуемого. А как напали на след, тут и начинается главное — стояние в очередях, ночные переклички, слюнявые номера на ладони, выведенные «химическим» карандашом… Ссоры и драки с соседями по очереди, высокомерное хамство продавцов… И если досталась тебе искомая тряпка или что-то другое — унизительный праздник, торжество раба, пригнутого головой до самой земли. Дальше и пригибать некуда.
И так ведь обстояло дело со всем, что необходимо человеку для жизни. Чтобы раздобыть необходимое, аккурат целую жизнь и надо было потратить, ни на что другое ни сил, ни времени уже не оставалось.
Увы, увы, все позабыли.
Не устает удивляться этой забывчивости Гайдар, в 1001-й раз напоминая беспамятным о пустых магазинных прилавках 1991-го (такое ощущение, что он и его слушатели обитали тогда на разных планетах). Социологи с ученым видом констатируют: «Массовое сознание большинства россиян не исторично, а ситуативно»: «чем дальше отстоит от нас то или иное событие, тем меньше оно воспринимается как источник нынешнего неблагополучия».
Между тем никакого повода для удивления тут нет. Феномен русского беспамятства давно и хорошо известен. «Мы ленивы и не любопытны», — произнес когда-то Пушкин. «Этим он хотел сказать, — пишет Анатолий Федорович Кони, — что в большинстве случаев у нас не существует вчерашнего дня. От этого завтрашний день такой неясный, туманный. Мы не знаем вчерашнего дня не только в нашей жизни, но и в жизни общественной, и то, что могло воспитать в нас чувство долга, что могло дать нам темные и светлые картины прошлого, все это исчезает в туманной дали».
Некрасов, когда его спрашивали, почему он не закончит свою поэму «Кому на Руси жить хорошо», отвечал, что по плану он хотел бы дальше представить мрачные картины времен крепостного права, но ему некогда собирать фактический материал, да и трудно, так как у нас «даже и недавним прошлым никто не интересуется». «Постоянно будить надо, — говорил Некрасов, — без этого русский человек способен позабыть и то, как его зовут».
Дело, однако, не только в забывчивости. Мы ведь знаем: великую реформу Александра II, давшего волю крестьянам, многие из них восприняли как настоящую беду. «Перед несчастьем то же было: и сова кричала, и самовар гудел бесперечь», — вспоминает чеховский Фирс. «Перед каким несчастьем?» — недоумевает его собеседник. «Перед волей».
Так и нынче. Многие не знают, что делать со свалившейся на них свободой. Раньше во всем порядок был. Говоря словами того же Фирса, «мужики при господах, господа при мужиках». Здесь — райком, там — партком… Отсидел свои восемь часов — иди гуляй. Пришла получка — получи свои 120 рэ (неважно, заработал ты их реально или нет)… «А теперь все вразбродь, не поймешь ничего». Хочешь жить — умей вертеться. Это как же такое — вертеться? Не-е-е, нам это не надо. Лучше назад, в прежнее время.
Кто говорит, тяжело даются реформы. Много совершается глупостей. Но основное-то направление — правильное, это ведь как дважды два ясно. Если вы хотите делу помочь, не уставайте тыкать в глупости и ляпсусы. В преступления, наконец. Нет, такая критика, такая оппозиция не устраивает: это, дескать, слишком мелко для фигуры моего масштаба. Стараются поддеть оглоблей все целиком направление, развернуть в обратную сторону. Кличут на подмогу доброхотов…
И многие, видим, на тот клич отзываются. А как вы думали? Испокон века известно, каким способом привлекать и вести за собой народные массы. Лучше всего это делать зажигательными речами. Про свободу, про равенство, братство. «Толпа слепа, и ловок демагог…» — констатирует гётевский Мефистофель, с презрением наблюдая за вековечной человеческой заморочкой. А уж большевики это оружие — демагогию — освоили в совершенстве.
Смешным нынче кажется и второй посыл, удержавший Ельцина от решительных мер против партии коммунистов, — посыл, согласно которому демократия несовместима с запретами. Абсурдна сама постановка вопроса, что демократические нормы распространяются на организацию, которая, как показала вся ее история, НЕ ПРИЗНАЕТ ДЕМОКРАТИИ и, придя к власти, немедленно ликвидирует ее.
Большевики, как известно, и само слово-то «демократия» не употребляли, а только лишь — с эпитетом «буржуазная». Буржуазная демократия — и этим все сказано. И сразу всем понятно, как к ней относиться и что с ней делать.
«Говорить о чистой демократии, о демократии вообще, о равенстве, о свободе, о всенародности… это значит издеваться над трудящимися и эксплуатируемыми», — поучал нас товарищ Ульянов-Ленин. Буржуазную демократию надо, естественно, изничтожить и заменить диктатурой пролетариата. Какая у нас была диктатура, какого пролетариата — это мы хорошо знаем. Лысые, усатые и бровастые «пролетарии» преподали нам всем прекрасный исторический урок.
Изменилось ли в чем-то существенном отношение нынешних красных к демократии? Если и изменилось, то только в худшую сторону, в сторону еще большей нетерпимости. Ибо вполне очевиден дрейф нынешних марксистов-ленинцев в направлении национализма. Национал-социализм — это то, что в дурном сне не могло бы присниться идейным прародителям Зюгановых, Лукьяновых, Купцовых. Прародители, как известно, числили себя по интернациональному департаменту.
Все последние годы — годы реформ — коммунисты были на передовой линии борьбы с этими реформами и в парламенте, и вне его стен. Главный их принцип — «Чем хуже, тем лучше!». Сделать все возможное, чтобы реформы шли спотыкаясь, через пень-колоду, чтобы они в максимальной степени ухудшили жизнь людей, а после все свалить на самих реформаторов — такова была их главная тактическая идея. Еще один принцип — постоянно противодействуя реформам, поддерживать в обществе предельное напряжение. Это напряжение, как известно, едва не обернулось гражданской войной в октябре 1993-го. Впрочем, еще и раньше в том году первомайская демонстрация — традиционный языческий ритуал всех коммунистов — тоже привела к безумным кровавым столкновениям, человеческой гибели…
Зюганов уверяет, что он за «мирно-эволюционный» путь, «против насильственных методов решения проблем». Но можно ли мирно и эволюционно одолеть те программные задачи, которые ставят перед собой большевики? Можно ли, например, мирно отнять собственность у сорока миллионов человек, являющихся ныне акционерами или хозяевами 118 тысяч приватизированных предприятий? Можно ли мирно лишить работы пятьдесят миллионов человек, занятых сегодня в частном секторе? А ведь всяческое утеснение и в конечном счете сведение к нулю этого сектора было и остается главной задачей коммунистов. Как известно, классики марксизма, когда их обуревало желание наикратчайшим образом выразить суть своего учения, сводили все к одной-единственной формуле — уничтожение частной собственности.
Мирно и эволюционно отобрать собственность не удастся. Стало быть, — снова кровь. Большая кровь. Возможно, гражданская война.
Никакие заверения нынешней дежурной смены коммунистических вождей, что они, мол, готовы временно сохранить многоукладную экономику, не следует принимать всерьез. Ибо за этой сменой придет другая, за другой — третья и т. д., для которых никакие словеса их предшественников — даже если предположить, что в них была крупица искренности, — не будут иметь силы. Все будет делаться так, как того потребуют интересы удержания власти. А в условиях экономического хаоса, который неизбежно наступит, если призрак коммунизма вновь материализуется на нашей несчастной земле, и тем паче в условиях реставрированной командно-административной экономики, чья эффективность, как известно, близка к нулю, единственный способ остаться у кормила — всяческое удушение свободы, прямые репрессии…
Одним словом, антидемократический, насильственный, репрессивный характер коммунистического режима определяется не тем, что Ленин — плохой, Сталин — плохой, Зюганов — плохой (хотя и ничего хорошего об этих деятелях не скажешь), а самой сутью, самой природой этого режима. Истина сия уже бессчетное число раз констатировалась. Но как-то все ускользают эти констатации от нашего просвещенного внимания. Как-то все каждый раз теплится надежда: а вдруг в этой новой дежурной смене окажутся приличные ребята? Ведь смотрите, как на словах-то они пекутся о народе, о человеке-труженике, о молодых, о старых, о малоимущих, как обещают снизить цены, налоги, обуздать преступность…
Поделиться книгой: