Изгнание из рая

И все же Петро Беззаботный отправился. И не просто в путешествие, а в легенду, в миф и в эпопею.

КОЗОЭПОПЕЯ

(Интермедия)

Услышав про коз, в Веселоярск примчался Хуторянский Классик Весеннецветный. Это словно бы двойник автора, или, как говорят ученые люди, его alter ego. Автор любил показательные села, а тут вдруг такая радость: показательное село и в нем показательные козы!

Боже, как встречали в Веселоярске Хуторянского Классика! Несли орифламы[4] с его цитатами, цветы, плоды, разную закуску в стыдливо прикрытых рушниками корзинках. Хуторянский Классик упал на землю, обнимал ее, восклицал жарко: «Земелька родная! Приникаю к тебе грудью и коленами! Когда-то бегал тут ножками маленькими, как козьи копытца. А теперь что? Люди добрые, что теперь? Тракторищи и огромные комбайны тысячепудовой тяжестью обрушиваются на святую земельку, уничтожают, разрушают структуру почвы. А вы снова козочек, чтобы спасти землю. Спасибо вам, дорогие земляки!» И вдобавок процитировал то ли свое, то ли заимствованное, но такое уместное для него и такое абсолютно глупое по мнению веселояровцев: «О хутора, кто выпьет сон и грусть вашу давнюю?»

Дядьки стояли, переступая с ноги на ногу, покуривали, покашливали, украдкой посмеивались. Громко смеяться никто не посмел, ведь все-таки Классик, хотя и Хуторянский. А что человек книгодурствует лукаво, так об этом пусть уж в столице подумают.

Автор тоже вмешивается в интермедию только для того, чтобы известить, что Хуторянский Классик (то есть автор же!) отбыл на свой парнас, так и не дождавшись коз.

Да и кто бы их дождался?

КОЗОЭПОПЕЯ

(Кульминация)

Дальше все спутывается, перепутывается, закручивается и заверчивается. С одной стороны — естественное развитие событий, а с другой — комментарий Петра Беззаботного к этим событиям.

Петра спрашивали:

— Так как же ты поехал тогда?

— А как? — зевал Петро. — Взял, считай, веревку, топор, поддевку ватную, плескачей, сала, пирожков с фасолью, свиных кишок с пшеном и шкварками на дорогу — и айда! Сел в вагоне и сидел, считай, пока приехал. А там говорят: вот твои козы, пересчитай. Ну, пересчитал. Двадцать две козы и два козла. Один белый, другой черный. Волосатые и рогатые, как черти.

Дальше у Петра было какое-то затмение или помрачение, как иной раз в кинофильмах. Еще помнил, как ехал то ли через три, то ли через четыре государства. Сидел в вагоне, ел плескачи с салом и свиные кишки с пшеном и шкварками. Животом Петро выдался крепкий и терпеливый, это как раз именно о таких сказал один наш поэт: «О желудки хлеборобов! Сложить им цену в состоянии разве лишь те, кого катар или еще какие-нибудь напасти терзают непрерывно в животе»…

Для коз с места отправки выдан был фураж, то есть по охапке какого-то колючего сенца на каждую козу и на двух козлов. Расчет был на три дня пути: один день в Греции, один на соседние державы, еще один — чтобы доехал Петро до своей станции.

Дядькам очень хотелось узнать об этом закордонном сене.

— Да разве я его видел? — сплевывал со зла Петро. — В вагоне же темно, считай. Лег я спать, а проснулся — козы съели все до основания! И из-под меня все повыдергали. Смотрю — ни сена, ни поддевки, ни пирожков с фасолью! И трех дней не стали ждать — слопали все за одну ночь. Не иначе, эти греки мне их голодными всучили…

Кому приходилось ехать трое суток в вагоне с голодными козами? Но что такое трое суток упорядоченного передвижения по железной дороге в сравнении, скажем, с двумя неделями беспорядочных странствий козьего вагона по станциям и полустанкам нашей необъятной железнодорожной державы?

А Петру Беззаботному на роду были написаны именно эти две недели!

За первые двое суток вагон с козами благополучно, в соответствии с расписанием, проехал через три державы, потом под ним сменили колеса, чтобы поставить на родные рельсы, — и вот уж выглядывай свою станцию! Козы мекали полифонично, и Петру слышалась в этом меканье только незначительная голодная грусть, и только отсутствие философского образования и незнание новейших теорий мифологизма не дали ему возможности своевременно услышать в этих звуках зловещую музыку сфер.

Не знал Беззаботный и того, что козы наделены чутьем предсказания и уже наперед видят, что их вагон не пойдет прямым ходом до нужной станции, а будет прицепливаться, перецепливаться к наинеожиданнейшим поездам, заталкиваться в тупики, загоняться в другие области и даже в соседние республики — и так целых две недели! А фураж был выдан из точного расчета щелк-щелк! — как в аптеке.

Козы балдели с голода. Меканье стало таким настойчивым, что на станциях люди сбегались послушать странные концерты.

Петро потом объяснял своим односельчанам:

— С голоду и не так еще запоешь! Я сначала, считай, спал и не прислушивался, а потом смотрю, а на меня два рогатых черта прут! С обеих сторон подступают и рогами нацеливаются, будто кишки из меня хотят выпустить. А козы с голоду уже и веревку мою сжевали. Теперь за вагон принялись — стенки так дружно обгрызали, что вскоре могли и дырки появиться! Ну! Я тогда за топор и на улицу!

Поезд в это время стоял в поле перед светофором, Петро выскочил из вагона и начал рубить зеленые кусты в полосе отчуждения. Нарубил, бросил в вагон, еле успел сам туда вскочить, потому что поезд уже тронулся.

Но теперь кормовая проблема уже была решена. На каждой станции или перед светофорами в поле Петро выскакивал из вагона и рубил все зеленое, все, что видел глаз, все, что сгрызут его валютные пассажиры. Неизвестно еще, как бы все это обернулось, если бы это были простые, низкопородные козы: может, и подохли бы от таких случайных и часто несъедобных кормов. Но Петро вез высокопородных животных, за ними тысячи лет, поэтому Петровы козы съедали все подряд, ели вечнозеленые насаждения, хвойные и лиственничные породы, с колючками и без колючек, сочное и сухое. Они сожрали бы и светофоры, и водокачки, и станционные здания, а может, даже и рельсы. Петро невольно выступал спасителем нашего железнодорожного хозяйства. Но разве же люди умеют надлежащим образом ценить благородство? О страшном человеке, который выскакивает из вагона и неистово рубит на станциях все зеленое, полетели вокруг самые странные слухи, его рисовали каким-то взбесившимся истребителем, врагом зеленого царства и всей окружающей среды, всполошились должностные лица, встревожилось общественное мнение, зазвучали гневные голоса: «Куда же смотрит милиция?»

Железнодорожная милиция попыталась задержать странного человека с топором. Но тот чуть было не огрел молоденького милиционерика, подступившего к нему на каком-то разъезде. Тогда решено было устроить целую облаву на порубщика. Однако из-за несогласованности действий, железнодорожного расписания и непредсказуемого передвижения вагона с козами получалось всегда так, что облава ждала Петра в одном месте, а он выскакивал из своего вагона в совершенно ином и рубил, аж щепки летели.

Когда наконец вагон с козами прибыл куда нужно и встречать его выехала целая делегация во главе с самим товарищем Жмаком, то увидели они худого, заросшего человека с неистовыми глазами, увидели, как соскочил он на землю и, ни на кого не обращая внимания, кинулся к месту посадки и начал там рубить ветки.

— Держите его! — закричал Жмак. — Это у него буржуазные пережитки.

С огромным трудом удалось уговорить Петра бросить топор. Не хотел никого слушать, хорошо, что Зинька Федоровна догадалась взять с собою Вустю, и та сманила своего мужа ароматами теплых плескачей со сметаной. Петро швырнул топор в сторону, сел на землю возле вагона и молча начал есть плескачи. Козы смотрели на него, тихо мекали, а из вагона вылезать не хотели, хоть ты их режь. Понравились им наши посадки у железных дорог!

Вся торжественность задуманной Жмаком церемонии полетела, как говорится, вверх тормашками, то есть собаке под хвост. Но ведь валютные козы привезены, вот они, а за ними — Жмакова слава и хвала!

— Нужно премировать Беззаботного за успешное выполнение задания, сказал Жмак Зиньке Федоровне. — Почему председатель сельсовета не выехал встречать такого героического гражданина?

— Председатель сельсовета стал в оппозицию, — объяснила Зинька Федоровна. — Он не хочет признавать коз.

— Признает! А будет упираться, объясним как следует!

Но пока товарищ Жмак собирался объяснить дядьке Вновьизбрать, начали происходить необъяснимые вещи с Петром Беззаботным. Оказалось, что дикая страсть рубить все зеленое, все растущее и плодоносящее не пропала в нем, а обретала все более угрожающий размах. Не помогали ни Вустины плескачи, ни бабкины лекарства, настоянные на березовых почках и на чебреце. Не рубил Петро только когда спал. Как только просыпался, то где бы ни был — в хате или на телеге — тотчас же хватал топор и рубил все, что зеленело перед глазами. Вустя дала знать сыну Ивану в райцентр. Иван срочно привез врача, прибыли они удачно: Петр как раз спал.

Врач был молодой и увлекался модным психоанализом.

— Мне надо только побеседовать с больным, и я вам даю гарантию, что все это у него пройдет, — пообещал он Вусте.

— Вы с ним только на дворе беседуйте, — попросила Вустя, — потому что если, проснувшись, увидит, что в хате, схватится за топор, бежит во двор и начинает рубить! Уже вырубил и сирень, и бузину, принялся за вишни и яблони…

— Все ясно, — почти весело потер ладони врач. — У вашего мужа синдром закрытого помещения.

— Да не знаю, то ли это циндрон или не циндрон, — заплакала Вустя, — но и на телеге, пока едет да спит, то ничего, а проснется — соскакивает на землю и рубит, что видит.

— Синдром движения или перемещения в пространстве, — еще с большим удовольствием потер руки врач. — Нет ничего проще, как лечить такие случаи.

— Ох, хотя бы! — взмолилась на него Вустя. — Да я вам и вишневочки, и индейку приготовлю, и…

Врач прервал поток ее обещаний.

— Наука не нуждается ни в каких вознаграждениях. Для нее главное торжество ее идей. А с вашим мужем сделаем так…

«Молодой, да ранний», — восторженно подумала Вустя, слушая врача.

А совет его был такой: вывезти сонного Петра в степь, выпрячь коней из телеги и так оставить. Беззаботный проснется, полежит, посмотрит — потолка над головой нет, движения тоже нет. Для синдромов — никакой поживы. Вот так полежит — и вылечится сам по себе.

КОЗОЭПОПЕЯ

(Конклюзия)[5]

Где-нибудь в другом месте совет врача выполнили бы просто и без лишних выдумок. Где-нибудь, да только не в Веселоярске.

Здесь же все сделали по-своему. Петра действительно вывезли в степь, но не просто в степь, а на Шпили, так что телега, на которой спал Беззаботный, была видна отовсюду! Под Шпилями же собралось довольно веселое товарищество, чтобы проследить, как проснется Петро и что он будет делать.

Петро спал долго и сладко. Жаворонки пели над ним — только убаюкивали еще сильнее. Солнце припекало — он только разомлевал. Но подал голос желудок, Петро прислушался к его голодному зову, еще малость полежал с закрытыми глазами, а потом наконец проснулся окончательно. Взглянул вверх не потолок его хаты, а небо. Взглянул вокруг — неподвижный, как сон, простор. Пошарил за поясом — топор торчал там, но рубить не хотелось. Да и не просто не хотелось, а противно было от самого воспоминания о рубке. Петро сел на телеге, протер глаза, потянулся, почесал грудь, потом выдернул топор из-за пояса, размахнулся и швырнул как можно дальше от себя. Выбросил топор и засмеялся. Потянулся с еще большим удовольствием и засмеялся еще громче. Соскочил с телеги, походил немного, вроде бы даже затанцевал, потом захохотал во всю мощь:

— Го-го-го! Га-га-га!

А снизу, от подножья Шпилей, вторили ему обрадовавшиеся веселоярцы:

— О-хо-хо! Ох-хо-хо!

Так у Петра Беззаботного наступил катарсис, то есть очищение и высвобождение от козоэпопеи, но, к огромному сожалению, этот катарсис не задел дядьку Вновьизбрать по той простой причине, что он, как известно, решил уйти на заслуженный отдых, передав свой пост Грише Левенцу.

Вот так оно и бывает: одного машина с ног до головы грязью заляпает, а он отряхнется — и ничего, на другого же эта грязь только полетит и не достанет до него, а он обидится так, что и не утешишь. Взрослые тоже бывают как дети. Им часто бывает жаль себя. И хочется плакать.

СО СВОЕЙ СВИНЬЕЙ В РАЙ

Секретарем сельсовета с очень давних времен, таких давних, что их и установить невозможно, работала Ганна Афанасьевна. Рыжеватая, пышная, веснушчатая, добрая и мудрая, как и дядька Вновьизбрать. Возраст? Женская половина Веселоярска делилась на три возрастные категории: девчата, тетки, бабушки. Девчата — это то, что шло за детьми, которые пола не имеют и относятся к существам безгрешным (то есть: без грошей и без грехов). Тетки состояние переходное, изменчивое и… сварливое. Определяется не столько возрастом, сколько общественным статусом. Бабушки — это своеобразный рыцарский орден, в который посвящаются либо добровольно, либо усилиями молодых писателей, для которых село — сплошные бабушки.

Если бы Ганна Афанасьевна была просто себе жительницей села, колхозницей, обыкновенной труженицей, то, учитывая ее возраст (хотя и неопределенный, но еще и не очень высокий!), ее звали бы просто: «Тетка Галька». Но она принадлежала к управленческой интеллигенции, да еще такого ранга! Поэтому — только Ганна Афанасьевна.

Ну, хорошо. А чем она встречает нового председателя сельсовета с утра? Может, горячим кофе с теплыми булочками? Но кто же его сварит, если дядька Обелиск вообще не знает, что такое кофе, а Ганна Афанасьевна озабочена государственными делами и не может разменивать свое время на мелочи. Тогда, может, какими-нибудь приятными новостями, например, сообщением о доброжелательном упоминании Веселоярска в центральной прессе или, по крайней мере, товарищем Жмаком? Ничего подобного! С озабоченным и немного растерянным выражением лица Ганна Афанасьевна подает новому председателю сельсовета лист бумаги, где черным по белому написано следующее: «Телефонограмма. Председателю сельсовета товарищу Левенцу. Категорически требую организовать грузовую машину с крытым кузовом для перевозки из райцентра свиньи собственной в Веселоярск. Вновь назначенный преподаватель физкультуры Пшонь».

«Разыгрывают, — подумал Гриша, перечитывая странный документ. — Вот гадство! Кто бы это мог? Не иначе — Рекордя с Беззаботным. Напились в чайной и ударили по телефону».

Но должность обязывала. Нужно было принимать решение, не выказывая перед Ганной Афанасьевной ни колебаний, ни сомнений.

— Кто принимал телефонограмму? — спросил Гриша.

— Я лично.

— А передавал?

— Да вроде бы этот Пшонь.

— Может, Шпынь?

— Говорит: Пшонь. Я еще переспросила, так он меня отругал.

— Ага, отругал. Тогда заберите.

— Что?

— Телефонограмму.

— Как же так?

— А вот так. Мы с вами кто? Власть. А у власти требовать никто не может. Просить — пожалуйста. Но требовать? Номер не пройдет.

— Так это я написала «требую».

— Вы?

— Потому что он сказал: «Предлагаю».

— Вот-вот! Еще лучше! Если так, то пускай себе сидит со своей свиньей там, где сидит. Откуда он такой взялся?

— Я навела справки.

— И что?

— Получил назначение в нашу школу преподавателем физкультуры.

— Этот Пшонь?

— Он.

— А свинья?

— Про свинью в райнаробразе не знают ничего. Говорят: «Личное распоряжение товарища Жмака».

Что касается личного распоряжения, Гриша не имел опыта, поэтому почесал затылок.

— И про свинью личное распоряжение?

— Про свинью не говорили ничего.

— Так что же — добывать для него машину?

— Я уже звонила Зиньке Федоровне.

— А она?

— Ругается.

— Я бы тоже ругался.

— Тогда я в Сельхозтехнику. Попросила ремонтную летучку.

— А они?

— Обещали дать после обеда.

— Ну, выручили вы меня, Ганна Афанасьевна. Огромное спасибо.

Уже намерившись идти в свой кабинет, Гриша хлопнул себя по лбу.

— А где же этот Пшынь или Пшонь будет жить? Директор школы знает?

— Я позвонила, а директор говорит, что физкультурника не просил, потому что по совместительству физкультуру ведет Одария Трофимовна.

— У нее же история и география!

— Дали еще часы, чтобы большей была пенсия.

— Ей уже сто лет — какая там физкультура!