Помоги проекту - поделись книгой:
Наталья Владимировна не сомневалась, что ее супруг мог бы занять достойное место в технических кругах любой страны Европы и даже Америки.
«Но, друг мой, — возражал Константин Иванович, — на здешнем фоне я — уникум, раритет. Чем ночь черней, тем ярче звезды».
«Им без меня не обойтись, — все чаше повторял он, убеждая себя в мудрости принятого решения. — Право, они вполне способны оценить настоящую работу».
«Они», то есть заводской комитет, действительно ценили честно работающего, хорошего специалиста, и вскоре Студенецкий стал директором завода,
«Я начал с того, — рассказывал впоследствии Константин Иванович, — что, подобно Гераклу, пришедшему в Авгиевы конюшни, выбросил с завода весь навоз, все это господина Вальдберга, с позволения сказать, оборудование… Нить накала, — продолжал Студенецкий, если его слушатель не имел отношения к электровакуумной технике, — это основа не только осветительной лампы. Это нерв всей электровакуумной промышленности».
Студенецкий наладил на заводе производство тянутой вольфрамовой нити. И нить накала осталась любимой темой его бесед.
Несколько лет спустя Трест заводов слабого тока организовал на Ленинградском электровакуумном заводе производство радиоламп. Были выстроены новые корпуса. Сюда перевели существовавшую в Ленинграде вакуумную радиолабораторию, а также некоторые из отделов Нижегородской радиолаборатории.
В начале первой пятилетки — в 1929 году — Константин Иванович предложил новый метод производства активных катодов для радиоламп. Эти катоды были экономичны и долговечны. Студенецкому удалось получить патенты на свой метод не только в СССР, но и в Англии, Германии, США.
К тому времени, когда Веснин начал работать на заводе, звезда Студенецкого сияла очень ярко. Константин Иванович занимал почетную должность главного научного консультанта в Тресте слабых токов. С его мнением считались даже в ВСНХ — Высшем Совете Народного Хозяйства, по вызову которого он часто бывал в Москве.
Правда, на заводе он был теперь лишь техническим директором, но он продолжал вникать во все мелочи заводской жизни, ревниво оберегая и свой престиж, и свои административные права. Без его участия не проходило ни одно назначение, ни одно перемещение. Он считал своей обязанностью беседовать лично с каждым вновь принятым на завод инженером.
Когда технический директор хотел подчеркнуть свои заслуги в развитии советской электровакуумной промышленности, он приводил следующие слова Разоренова:
«В моих лампах русский только воздух, да и тот удаляется при откачке».
Выдержав затем паузу, чтобы слушатель имел время полностью оценить шутку, Студенецкий изрекал:
«А у нас на заводе разореновского осталась только дата — „1911 год“. Что касается до всего остального — оборудование, технология, — все это было удалено при реконструкции».
О деревянном велосипеде, о насосах ртутных и масляных
Веснин явился на завод с путевкой из института осенью 1933 года. Студенецкий был тогда в отпуске. Директор завода Жуков дал распоряжение отделу кадров направить молодого инженера в цех радиоламп. Неделю спустя, вернувшись на завод, Студенецкий тут же вызвал к себе принятого в его отсутствие работника.
Войдя в кабинет, Веснин увидал румяного, коренастого, маленького старика, который, подскакивая, бегал по комнате, тер руку об руку и напевал:
Кивнув Веснину, Студенецкий на мгновенье остановился, помахал коротенькой изящной рукой, улыбнулся и снова побежал от стола к окну. Потом он остановился против Веснина и, задрав бороду, спросил:
— На что жалуетесь?
Веснина предупреждали, что Студенецкий любит озадачивать своих подчиненных. Веснин знал, что перед отъездом в санаторий технический директор вызвал к себе старшего инженера лаборатории Муравейского и начал беседу вопросом:
«Чего просите?»
Следующая фраза показала Муравейскому, что просить он может только о пощаде. Технический директор пригласил его, чтобы сделать строгий выговор за упущение при испытании тиратронов.
— На что жалуетесь? — повторил Студенецкий, раскрыв папку «Личное дело» с документами Веснина.
Негромко зажужжал один из многочисленных телефонов на столике рядом с креслом Константина Ивановича. Технический директор извинился и, указав Веснину на стул, поднял трубку. Пока Студенецкий говорил по телефону, Веснин преодолел свое смущение. Он уже давно, когда еще был здесь только студентом-практикантом, хотел обратиться к техническому директору со своим предложением и теперь решил использовать представившийся случай.
— Константин Иванович, вы меня спрашиваете, на что я жалуюсь, — начал Веснин, когда Студенецкий, положив трубку, взглянул на него. — Я жалуюсь на то, что мы сознательно отравляем рабочих. На прошлой неделе бригада Института профзаболеваний снова измеряла воздух. В цехе рентгеновских трубок содержание ртутного пара в воздухе в два раза выше допустимой нормы.
— Вы, кажется, работаете в цехе радиоламп? — спросил Студенецкий.
— Да-да. В нашем цехе как раз относительно благополучно. Я выписал у бригады измерения по всему заводу. Цех рентгеновских трубок — это один из худших. Но я считаю, что мы на всем заводе должны немедленно заменить все парортутные насосы на паромасляные. При паромасляных не будет этой возни с жидким воздухом, с ловушками. Но основное — конечно, здоровье. Мы должны беречь людей. В Советском государстве все производство должно служить на благо трудящимся. Машина для человека, а не человек для машины.
Студенецкий улыбнулся. Лицо его стало добрым, мягким и оттого неожиданно стариковским.
— Абсолютно с вами согласен. Машина для человека, а не человек для машины. Машиной в просторечье называют и паровоз и автомобиль. Предприятие, на котором мы с вами работаем, есть тоже некий механизм — большая, сложная машина. Один из великих машиностроителей прошлого века говорил, что механизмом называется совокупность тел, ограничивающих свободу движения друг друга взаимным сопротивлением настолько, что все точки такой системы способны описывать только вполне определенные кривые! — Студенецкий поднял вверх указательный палец и строго взглянул на Веснина. — Мы с вами только винтики в механизме. И если мы начнем вертеться не так, как нам положено, то это может повести к перебоям в работе нашей машины, даже к поломкам, к авариям.
— Константин Иванович, что касается конструкции паромасляных насосов, то я прикинул уже один вариант, который можно вписать в существующие станки без их переделки.
— На днях мне рассказали любопытную историю, — возразил Студенецкий. — Один монгол прикатил из своего кочевья в город Улан-Батор на деревянном велосипеде собственной конструкции. Он заявил, что изобрел эту машину сам, не зная русского языка. О присутствующих не говорят, но подобное случается и с нашим братом — русским самородком. Лень-матушка раньше нас родилась. Легче, видите ли, придумать велосипед, чем научиться грамоте… — Студенецкий почесал переносицу. — А вам, — с отеческой улыбкой продолжал он, — я искренне советую: читайте, как можно больше читайте. Изучайте производство. Впитывайте в себя, впитывайте… Вы ведь не вакуумщик, вы радист. Вы еще не вникли во все наши тонкости. Не правда ли?
Веснин сидел молча, не поднимая глаз. Он был еще молод и не научился скрывать свои чувства. Губы его надулись, выпятились. Его возмутил анекдот, который показался ему шовинистическим.
Студенецкий заметил, как упрямо сдвинулись у его нового подчиненного брови, и решил еще немного его осадить
— Композитором можно быть в двенадцать лет, — сказал технический директор медоточивым голосом. — Вспомните Моцарта. Поэт определяется уже к двадцати годам. Двадцати двух лет умер Веневитинов, оставивший заметный след в истории русской поэзии. Но мне не известен ни один инженер, который создал бы что-либо ценное, не имея за плечами, по меньшей мере, десяти лет практической производственной работы.
Константин Иванович умел с первого взгляда, каково бы ни было его личное отношение к человеку, оценить того, с кем имел дело.
«Чтобы приручить бунтаря, — думал он, глядя на Веснина своими слишком светлыми и ясными для старика глазами, — нужно дать ему богатство. Тогда он станет консерватором и успокоится».
— Сегодня, — сказал он вслух, — я подпишу приказ о переводе вас на исследовательскую работу.
Студенецкий встал и протянул руку Веснину в знак того, что аудиенция окончена.
— Держать такого в цехе, — говорил позже Константин Иванович начальнику отдела кадров Пахареву, — это все равно, что чистить бритвой картошку.
Так состоялось назначение Веснина на работу в лабораторию.
В вопросе о насосах Веснин остался при своем мнении. Но он решил все же последовать совету технического директора и более обстоятельно ознакомиться с соответствующей технической литературой. А затем упрямый молодой человек написал пространную докладную, которую Константин Иванович переадресовал своему заместителю — главному технологу завода Августу Августовичу Фогелю.
Фогель вызвал к себе Веснина и, как лицо, отлично знающее завод, доказал молодому инженеру, что перевод значительной части производства с парортутных насосов на паромасляные требует больших хлопот. Надо наладить производство самих насосов, организовать специальную мастерскую для выработки насосного масла…
Фогель родился и вырос в Таллине. Он красиво говорил по-эстонски и по-немецки, но, когда ему требовалось произнести речь по-русски, он говорил очень медленно, с большими паузами, подбирая и взвешивая каждое слово, обдумывая фразы. Веснин беседовал с главным технологом завода впервые, и эта манера Фогеля произвела на него сильное впечатление.
— Данный масштаб не вашего плеча дело, — говорил Фогель.
«Мне одному это, конечно, не по плечу, — думал Веснин, — но ведь можно было бы поручить это людям более квалифицированным».
Но он не успел ничего возразить вслух, потому что Фогель, очевидно предвидя подобное возражение, продолжал весьма авторитетно:
— Задача честный молодой инженьёр — это давать программ, давать ламп. Производство имеет свой план. План есть закон.
В наши дни паромасляные насосы получили широкое распространение. Теперь они применяются не только в электровакуумной промышленности, но и в ядерной технике. Однако в 1933 году перевести завод с парортутных насосов на паромасляные было действительно сложно. Веснин не первый вносил такое предложение. Когда-то Студенецкий сам любил вводить новшества, но теперь он стал старше.
«Никаких новостей — это уже хорошая новость», — шутя приводил он все чаще эту полюбившуюся ему в последнее время французскую поговорку.
И Константин Иванович позаботился о том, чтобы Веснин попал в отдел лаборатории, который имел наименьшее отношение к насосам и к технике откачки.
Возвращение
Поезд, которым Веснин возвращался из командировки, пришел в Ленинград точно по расписанию — в 15 часов 00 минут. Но до завода от вокзала надо было ехать, по крайней мере, еще час! Значит, к себе в лабораторию Веснин мог попасть только к самому концу рабочего дня. Нетерпение, желание немедленно начать работу над генератором сантиметровых волн было так велико, что он все же решил ехать на завод: «Невозможно отложить такое дело на целые сутки! Завтра с самого утра пойдут текущие дела, плановая работа…»
На заводском дворе, против заводоуправления, стоял открытый легковой автомобиль. Такой машины Веснин еще не видел и подошел ближе, чтобы ее рассмотреть.
Это была машина типа «КП-5», выпущенная заводом «Красный Путиловец», — один из первых советских легковых автомобилей.
Из подъезда вышли директор завода Жуков и секретарь партийного комитета Артюхов. Они провожали коренастого, широкого в плечах человека. На нем было пальто полувоенного покроя, сапоги. Его круглое лицо с энергичным подбородком и темными глазами показалось Веснину знакомым, но он не мог вспомнить, где видел его.
Быстрый в движениях гость легкими шагами сбежал на тротуар к автомобилю. Прежде чем сесть в машину, он еще раз обернулся к провожающим, снял защитного цвета фуражку и помахал ею. Когда его взор случайно остановился на стоявшем поодаль Веснине, молодому инженеру показалось, что этот взгляд на редкость остер и даже колюч.
К Веснину подошел начальник охраны завода Елагин:
— Товарищ, попрошу вас вернуться и оставить свой чемодан в камере хранения в проходной, — сказал он Веснину.
Машина уже выезжала за ворота.
— Кто это был? — спросил Веснин Елагина.
— Не узнали! Неужто и впрямь не узнали?
Неразговорчивый начальник охраны говорил с необычайным для него оживлением:
— Да это же был Сергей Миронович Киров! Приезжал поздравить. Опоздали вы. Тут у нас в обеденный перерыв митинг был.
Веснин знал, что завод взял на себя обязательство досрочно выполнить пятилетний план.
Значит, выполнили! Веснин не был на заводе всего несколько дней, но ему казалось, что он потерял бесконечно много времени на разъезды, ничего за это время не сделал, лодырничал. Ему с еще большей силой захотелось немедленно приняться за свой генератор.
Лаборатория завода помещалась в большом сером четырехэтажном корпусе. Его закончили строительством в 1932 году, за год до того, как Веснин поступил на завод. Почти половина всего инженерно-технического состава завода была занята в лаборатории.
Каждый год сюда на практику из различных втузов и университетов Советского Союза приезжали студенты. Многие из них, получив звание инженера, оставались работать на заводе. Тут можно было встретить выпускников из Москвы, Харькова, Киева, из Новочеркасска и далекого Томска.
Начальник лаборатории Аркадий Васильевич Дымов был человек еще тоже сравнительно молодой: он окончил институт в 1925 году.
Из старшего поколения, получившего образование до Октябрьской революции, здесь работал только профессор Петр Андреевич Болтов — заведующий химическим отделением.
Лаборатория подразделялась на отделы и бригады.
По направлению Студенецкого Веснин поступил в бригаду промышленной электроники. Здесь разрабатывали выпрямители для зарядки аккумуляторов, прерыватели для электросварки, регуляторы, стабилизаторы и тому подобные устройства.
Старшим инженером бригады был веселый молодой человек двадцати пяти лет — Михаил Григорьевич Муравейский. Намечавшееся брюшко пока еще не портило его крупной, статной фигуры, а лишь придавало солидность, выгодно отличавшую его от сверстников. Он не курил, но в кармане его щегольского пиджака всегда лежал серебряный портсигар, наполненный хорошими конфетами. Михаил Григорьевич раскрывал этот портсигар, угощая тех, кого он называл
С 1930 по 1935 год существовала карточная система, и если случалось, что в рабочих кооперативах по карточкам выдавали конфеты, то это была влажная слипшаяся карамель или пахнущие тройным одеколоном леденцы.
Шоколадные конфеты, наполнявшие портсигар старшего инженера бригады промышленной электроники, были в те годы редкостью.
Несколько месяцев назад, когда Веснина перевели из цеха в лабораторию, Муравейский встретил нового сотрудника весьма радушно и тут же предложил ему заняться проектом небольшого высоковольтного выпрямителя для Детскосельской ионосферной станции. Технические условия на этот выпрямитель были составлены заказчиком очень подробно, но назначения аппарата Муравейский не знал.
— Честно говоря, поработать над этим проектом должен был бы я сам. Но я уступаю это ответственное задание именно вам, для того чтобы вы сразу почувствовали себя здесь, на новом для вас месте, как дома. Кроме того, — добавил конфиденциальным тоном Муравейский, — сказать по правде, у меня есть одна приватная работенка по довольно выгодному трудовому соглашению, и все ближайшее время я буду очень занят. Помогите мне с выпрямителем, а я вам, со своей стороны, тоже всегда пойду навстречу.
Тут Михаил Григорьевич достал портсигар и произнес свое неожиданное для новичков:
— Прошу вас, курите!
Веснин, который уже готов был заявить, что не курит, улыбнулся и взял конфету.
В течение четырех месяцев Веснин выполнял в бригаде Муравейского отдельные мелкие задания: испытывал лампы, рассчитывал детали. Так проходили дни за днями: сегодня — одна работа, завтра — другая.
Молодой инженер добросовестно выполнял каждое из очередных заданий. Но он не получал полного удовлетворения от своего труда. Самой крупной работой Веснина в этот период был проект выпрямителя для ионосферной станции. Назначение этого выпрямителя ему так и не удалось выяснить. Чертежи были закончены, когда Муравейский находился в отпуске. Поэтому чертежи направили в цех, в производство, за одной лишь подписью Веснина.
А там опять пошли мелкие задания.
Веснин все искал главное, основное, что дало бы направление и смысл маленьким, преходящим каждодневным делам. Встреча с Рубелем направила в новое русло огромный запас энергии молодого человека, дала выход его жажде большого дела.
Оставив свой чемодан в проходной, Веснин пошел в лабораторию. Ему не терпелось поделиться с Муравейским своими мыслями.
Бригада промышленной электроники помещалась на втором, этаже лабораторного корпуса. Она занимала длинный зал, разделенный на две части рядом колонн.
В конце зала стеклянная перегородка отделяла маленький кабинет — «аквариум», как его называли сотрудники лаборатории.
Открыв дверь аквариума, Веснин приветствовал Муравейского. Тот сидел спиной к двери в своем вращающемся кресле. Напротив него, за тем же столом, Веснин увидел двух незнакомых девушек.
— С приездом, Володя! — повернулся Муравейский. — Знакомьтесь. Это наше будущее, наша смена.
Обе девушки — студентки Московского энергетического института, присланные в лабораторию завода на практику, — одновременно встали перед Весниным, как младшие перед старшим.
— Веснин, — представился он, поочередно пожав девушкам руки.
— Наталья Волкова, — отозвалась одна.
— Валентина Розанова, — произнесла другая.
И обе они остались стоять, очевидно дожидаясь, пока сядет Веснин.
Поделиться книгой: