Помоги проекту - поделись книгой:
Владимир Дудинцев
Повести и рассказы
Станция «Нина»
Мы получили новый наряд на взрывные работы и всей бригадой по шпалам ушли далеко в горы. На шестидесятом километре оборвался рельсовый путь. На семьдесят шестом узкая площадка, вырубленная в каменной стене ущелья, уперлась в тупик. Все ущелье перед нами закрыл Собор. Черное подножие этого гранитного великана-обломка, издали похожего на церковь, подтачивала шумная река — вода уходила прямо под скалу. Отвесная стена, постепенно розовея, поднималась вверх к горной синеве и заканчивалась множеством красных маковок.
— Троице-Сергиевская лавра! — сказал наш бригадир Прокопий Фомич Снарский, глядя вверх.
В его бинокль я увидел между гранитными маковками желтые лишаи и спокойно перебегающих на выступах горных индеек.
В этот день Прокопий Фомич еще раз удивил бригаду своим искусством. Он осмотрелся и нашел в скалистой стенке, в ста шагах от Собора, пласт мягкого камня. Мы пробурили в скале два десятка шпуров — там, где он ткнул в камень мундштуком трубки. Зарядили шпуры взрывчаткой, подожгли бикфордов шнур и убежали за поворот. Раздалось два десятка выстрелов. Мы вернулись и увидели в стене квадратную нишу. Еще двадцать, еще три раза по двадцать выстрелов, и Снарский сказал:
— Вот вам и хата.
И сел на длинный камень около нашей пещеры, закинул ногу на ногу — весь желтый от паров взрывчатки. Шевеля длинными висячими усами, он солидно и обстоятельно стал приглядываться к гранитной громаде Собора. Мы знали своего дядю Прокопа и сразу поняли, что на этом камне он будет вечерами сидеть и смотреть на скалу — до тех пор, пока не взорвет ее. И, расчищая площадку перед пещерой, бригада оставила для него длинный камень.
Каждое утро, набрав в брезентовые сумки желтого, как яичный порошок, мелинита, мы всей бригадой уходили к семидесятому километру выравнивать полотно дороги и дробить крупные глыбы. «Бах-бах-бах!» — до вечера не умолкала наша стрельба.
Однажды, когда мы разложили по глыбам заряды и за укрытием ждали взрывов, к нам сбежала по извилистой овечьей тропке высокая кудлатая собака и за нею, словно камень упал на площадку, спрыгнул очень широкий и короткий мальчишка-киргиз с большой стриженой головой. Подошел и, как хозяин, сел возле нас на гранитную плиту.
— Это что? — посмотрел удивленно на отрезок бикфордова шнура в руке Снарского, на голубой дымок, что полз вверх по шнуру: — Это что?
— Здесь горит и там горит, — пояснил Гришука, самый молодой взрывник в бригаде. — Контроль. Как догорит, пойдет стрелять!
— Это ваша работа? Все? — спросил коротыш уже тише и махнул палкой вдаль. — Вся дорога?
Голубой дымок подполз к пальцам Снарского. И сразу вдали, над ущельем, возникли, клубясь, один за другим коричневые столбы — вверх и в стороны, и донеслось запоздалое «бах-бах-бах» — подтверждение слов Гришуки.
Мы познакомились с гостем. Оказалось, что Мусакеев не мальчик: ему шел уже шестнадцатый год. Где-то за скалами паслась его отара, а километрах в сорока от пастбища, в соседней долине, был его колхоз.
Он стал навещать нас каждый день. Гришука подружился с ним и даже дал поджечь бикфордов шнур.
— Это мелочь, — однажды сказал Гришука нашему новому товарищу. — Скоро не то увидишь. Будем Собор взрывать! Это целый вагон взрывчатки!
— Пять вагонов, — спокойно ответил Мусакеев, и черные глазки его уползли в сторону смеясь. — Эшелон!
Он так уверенно сказал это, что мы все, перестав улыбаться, уставились на него. Мусакеев хлопнул высокого пса по загривку, повалил его, и пес забил хвостом, радуясь ласке. Подняв на нас глаза, Мусакеев сказал неожиданно:
— Взрыва не будет. Около Собора каждый год ходят. Я говорил с геологами.
— Ну-ну, побеседуй еще! — Снарский добродушно засмеялся.
Засмеялись и мы. Откуда Мусакееву знать, будет взрыв или не будет? И все же он заставил нашего бригадира призадуматься. Ведь главный наряд — разработка семьдесят шестого километра — все еще лежал в конторе.
Пещеру свою мы обили досками и законопатили; это уже не пещера была, а чисто выбеленная теплая изба с окном и печью. Настя, жена Снарского, уже хозяйничала в этой избе. В оконное стекло давил зимний сырой ветер — улан, когда к нам приехали двое верховых — начальник участка Геннадий Тимофеевич Прасолов и с ним худощавый нахмуренный человек в городском пальто. Наш бригадир выбежал к ним без шапки, и все трое пошли к Собору. А мы столпились у своего жилья, стали наблюдать за ними. И Мусакеев оказался здесь — сначала стоял вдалеке, распахнув овчинный полушубок, потом вдруг оказался рядом, толкнул меня и показал глазами на Собор.
Подойдя почти вплотную к гранитной стене, трое остановились. Высокий незнакомец развернул трубку чертежей и сразу изменился — стал хозяином положения. Бросил руку с вытянутым пальцем в сторону и ткнул в чертеж.
— Что они там колдуют? — спросил Гришука.
Снарский, совсем маленький по сравнению с приезжими, покуривал трубочку, слушал их, стоя чуть-чуть в стороне. Время от времени, откинув голову назад, он смотрел вверх, туда, где горели, купаясь в морозной синеве, красные маковки Собора.
— Взрывать будем! — крикнул Гришука.
Он захотел бороться и обхватил Мусакеева. Коротыш не обратил на него внимания, только шире расставил ноги.
— Не будем взрывать, — сказал он.
Должно быть, незнакомец сумел доказать свою правоту там, у скалы. Он свернул чертеж и говорил уже спокойно, поворачиваясь спиной к ветру, закрываясь углом воротника. Теперь он указывал бумажной трубкой вдаль, на противоположную сторону ущелья. Он первым двинулся к нам, взял под руку Прасолова. Снарский побрел за ними, задумчиво дымя трубкой, опустив плешивую голову.
— Мост, — услышал я наконец голос Прасолова, — это ведь немалые деньги. Как, по-вашему?
— Спросите мостовиков, — ответил незнакомец. — Я не мостовик.
— Потом опять же надо будет переходить на этот берег. Еще один мост. Вот ведь какая история, — продолжал Прасолов.
— Полтора миллиона! — мы сразу узнали решительный басок дяди Прокопа. — При мне как раз перед войной строили такой мост в Забайкалье. Полтора. А то и все два.
— Подожди, Фомич, не кипятись, — всегда спокойный Прасолов улыбнулся ему.
— Не согласен, Геннадий Тимофеевич. — Снарский повернулся к нему спиной. — Так быстро миллионные вопросы не решаются.
— Эти вопросы, Фомич, не здесь решают. Мы с тобой еще поговорим.
— Вот так, — Снарский, не замечая незнакомца, выразительно оглянулся на Прасолова и выбил трубку о желтую ладонь. — Вопрос этот нужно решать по-партийному.
— Вопроса-то уже нет! — с усталой улыбкой ответил незнакомец, обращаясь к Прасолову. — Трассу изучали не один и не два специалиста. Вопрос нам ясен.
Лошади рысцой унесли за поворот наших гостей, а Снарский вошел в избу, хлопнул дверью и сел за стол.
— Давай обед, — сказал он Насте и засмеялся. — Как же! Ясен тебе!
За обедом Прокопий Фомич выпил чашку водки, вспотел и долго сидел над тарелкой, широко раскрыв глаза, закусив желтый от паров мелинита ус.
— Где же ты раньше был? — сказал он наконец, не обращаясь ни к кому. — Видишь ты, земляной оползень на скалу навалился! — он едко усмехнулся, покачав головой. — Опасно! Взорвем — значит гора поедет на нас, подземные воды потекут! А посему оставить Собор в покое и строить мост. А?
— Ты чего расходился? — добродушно спросила Настя.
— Не верю! Геолог обязан доказать. Чтоб не было колебаний. Чтоб я знал, куда миллион идет. Миллион лишний истратить — это мы и без инженера можем. А ты сумей миллион в банке оставить и интерес соблюди! Чтоб мы сказали: мудрец, золотая голова, учили тебя не зря — памятника достоин!
— Руки чешутся взорвать — так бы и сказал, — Настя легонько толкнула мужа в спину. — Погоди, не горюй, они планы не раз переменят. Прасолов-то ничего еще не сказал. Раз ездят сюда, значит думают. О миллионе-то.
— Напишу в Москву, — сказал Снарский, отодвинул тарелку и пролил борщ. — Министру напишу.
— От дела стоит ли отрывать людей? — заметила Настя.
— А это тебе не дело? — Снарский стал смотреть в окно, мелко постукивая носком сапога. — Я просто изложу. Пусть сами решают. И планы пошлю. Все бумажки. Прасолов мне еще ни в чем не отказывал — скопирует.
— Думаешь, планов у них нет? В Москве-то…
— Все будет так, как надо, поняла? Может, я дурак, так и скажет. И будем строить мост, пойдем в обход.
Через неделю Прокопий Фомич отправил в Москву толстый пакет. Письмо он писал вместе с Прасоловым. А в апреле, когда засветились на склонах бледные огоньки горных фиалок, приехала к нам Нина. В тот ясный розовый вечер мы сидели за столом и наперебой рассказывали Мусакееву о нашей работе, о взорванных скалах, о страшной силе мелинита и показывали ему желтые до локтей руки.
Вдруг послышались снаружи быстрые шаги. Первой вбежала в избу Настя. За ней счастливый Снарский распахнул дверь, отступил в сторонку. И тут же, нагибаясь, шагнула через порог высокая девушка в синем драповом пальто, в синей шляпе с широкими полями. Молодые серо-голубые глаза с веселым любопытством осмотрели каждого из нас — всю бригаду.
Настя подвинула ей лавку. Нина села посреди комнаты. Сняла шляпу. Пепельно-шелковые тяжелые завитки рассыпались по плечам, вокруг узкого лица. Все молчали. Выждав минутку, она удивленно улыбнулась Снарскому, и Прокопий Фомич, взглянув ей в глаза, сразу стал мягким, испуганным старичком.
Мы смотрели на нее во все глаза. Вот она, долгожданная! Белое, чуть курносое лицо, как у Насти, только
— Прокопий Фомич, познакомьте нас, пожалуйста, — вдруг услышали мы ее голос.
Снарский по очереди представил нас.
— Знаменитые взрывники, — говорил он о бригаде. — Товарищи — водой не разольешь. А работать — львы! Самый старший у нас Ивантеев Вася. Требует от всех дисциплины. Этот уже курить научился, — сказал он о Гришуке. — А вот будущий член нашей бригады, — он положил руку на стриженую голову маленького Мусакеева, и тот опустил глаза. — С ним мы будем поджигать шнур, когда подведем заряды под Собор.
— Сколько же тебе лет, малыш? — Нина вдруг поймала Мусакеева, обняла его, и он начал отбиваться, не поднимая глаз. Ошибка! Нина вспыхнула, Мусакеев вырвался, весь красный, и сразу вышел за дверь.
Потекли быстрые апрельские дни. Над нами в холодной горной синеве ослепительно сияло солнце. Мы крошили глыбы уже на шестьдесят восьмом километре. Нас было теперь не четверо, а только три человека — каждый день по очереди один из нас ходил по ущелью с Ниной, нес за нею шахматно-пеструю рейку и теодолит.
Вот какая она была быстроногая! В кирзовых сапогах, в стеганой телогрейке Снарского поверх ситцевого платья, она вела своего дежурного спутника почти бегом с камня на камень по оползням и осыпям, без остановок. Первые дни — вниз, на сырое дно ущелья, где над бурной зеленой водой нависли гигантские слоистые скалы, под ногами гремели крупные голыши, и странные серые птички, как мыши, неслышно исчезали среди камней. «Аллювий», — говорила Нина, жадно осматривая россыпи гальки.
А в мае начались ежедневные походы в горы, вверх. Нина уходила ущельем к семидесятому километру, поднималась знакомой нам овечьей тропой в луга, выше, н по каменному гребню возвращалась к ущелью, выходила высоко над нашим жильем. Далеко внизу в прозрачно-голубой яме курился Настин хозяйственный дымок. Совсем близко, над нами, горели красные маковки Собора. Привалясь к нему земляным плечом, чернела та самая ползучая гора, много раз проклятая Снарским. Она выползала из-за серой, в ржавых лишаях, словно падающей на нас стены.
Мы считали дни до взрыва. Никто не замечал озабоченного лица Нины, и, конечно, мы не ожидали, что наши путешествия в горы прекратятся так неожиданно.
Это было утром, мы все сидели за завтраком, и к нам зашел Мусакеев. В последнее время он переменился — стал еще сдержаннее. Он неслышно появился у входа, одетый в новую военную гимнастерку, узко перехваченную офицерским ремнем со звездой. Увидел, что мы сидим за столом, поздоровался и сразу отошел, и его поспешные шаги, удаляясь, зашуршали в камнях.
— Эй, Мусакеев! — закричал Снарский. — Лови его, ребята! Тащи к столу!
Мы бросились к двери, но он сам уже шел нам навстречу и нес сноп горных цветов. Положил цветы на пол около стены — неизвестно для кого — и, помедлив, сел с нами за стол.
— У вас семья, — сказал он.
— Слышишь, Настя? — дядя Прокоп уронил большую руку на плечо Мусакееву, обнял его. — Хочешь к нам в семью? Признавайся!
Мусакеев не вздохнул — удержал вздох.
— Осенью можно будет? Отару отгоним — тогда.
В это время Нина поднялась из-за стола. По привычке она надела сапоги. Потом вдруг сбросила и так осталась сидеть на лавке необутая, сосредоточенная. Снарский заметил это, молча стал наблюдать за нею.
— Ну? Что случилось?
— Мне некуда идти сегодня…
— Что такое? — загремел на всю избу голос дяди Прокопа.
Никто из нас не ждал такого поворота дел. Нина молча принесла из-за занавески трубку ватмана, мы сдвинули миски в сторону, и на стол лег чертеж. На твердом листе черной тушью был нанесен контур Собора, а под скалой, левее, — дно реки и противоположный берег. Сверху, справа, напирала на Собор жирная линия оползня.
— Что ж это у вас справа весь нижний угол пустой? — спросил Снарский придирчиво обиженным тоном. — Я видел на всех чертежах здесь шла линия — снизу вверх.
Он говорил одно, а глаза его спрашивали другое: «Что? Что задумалась? Почему не говоришь?»
— Подожду проводить эту линию. — Нина медленно обернулась к нему, и мы вдруг увидели, как она похудела здесь, в горах. — Если линия действительно вверх идет, значит, оползень едет по ней на нас, под горку, и я напрасно приезжала.
Дядя Прокоп резко отвернулся к окну и мелко застучал носком сапога. Нам стало жаль его; он теперь был похож на обиженного старичка. Редко с ним бывало такое.
— Дядя Прокоп, — Нина потянула его за рукав. — Прокопий Фомич! Я ведь не говорила, что собираюсь уезжать! — Она налегла на стол, и карандаш ее стал выбивать дробь на ватмане. — Я в Москве видела четыре варианта этой трассы. И почему я здесь остаюсь; никто из геологов еще не поднимался на Собор. А наши горы они ведь неспокойные, к ним с классическими правилами не подойдешь. Здесь все шиворот-навыворот. Сначала думаешь, что здесь коренной берег, а потом находишь где-нибудь под облаками аллювий — гальку! Что ее туда забросило? Загадки сплошные! Здесь надо как следует ломать голову.
— Ну-ну, яснее говори…
— Яснее? Если эта линия идет не вверх, а вниз, вы знаете, что это? Это значит, что никакого оползня нет. Нет!
— Ты же говоришь… Нина Николаевна, вы же говорите, некуда идти.
— Идти некуда. Нужно лезть. На Собор.
— Лестницы такой не найдешь, — сказал Гришука.
Васька Ивантеев строго на него посмотрел.
— Предшественник наш наткнулся на этот оползень и испугался, — продолжала Нина. — А, по-моему, Собор очень хитро нас всех обманывает. Надо лезть наверх. Я уже пробовала…
Мы вышли на площадку. Собор стоял на своем месте — неприступный, освещенный утренним солнцем.
— Ах леший, красота какая! — Снарский едко засмеялся. — Ну и леший! Погоди, мы с тобой еще покалякаем!
— Кто сумеет туда добраться, — сказала Нина, зорко оглядывая каждого из нас, — тот должен нарисовать все, что там увидит…
Она не сводила с нас упорного, недоверчивого взгляда. «Нет, не смогут, — говорили ее строгие глаза. — Неужели никто не сможет?»
— И принесете в карманах образцы всех камней, что там найдете, — между тем говорила она. — Вот. И нарисуете место, где нашли каждый камень.
В этот день горы молчали, и наши сумки лежали около жилья под брезентом, где мы хранили мелинит. Нина дала нам бумаги, мы сшили себе по тетрадке и налегке поднялись в горы, туда, где черный скалистый гребень вплотную подходит к серой, словно падающей, сыпучей стене.
Она казалась невысокой, эта стена. Но когда нам удалось, запуская руки в трещины, цепляясь за колючие, выпадающие из своих гнезд осколки, подняться на одну четверть ее высоты, солнце уже покраснело и стало опускаться за дальние, облитые лиловой тенью горные снега. Мы сели отдохнуть на узком карнизе, спустив ноги в обрыв. Под нами чернели далекие зубцы каменного гребня. Еще дальше синел в вечерней тени травянистый склон, и по склону, извиваясь, медленно текла вниз овечья отара.
— Мусакеев, наверно, видит нас, — сказал Гришука.
— Мусакеев говорил: Собора нам не взять, — заметил Васька. — Гор не знаем.
— А может, и возьмем. Попробуем еще…
Поделиться книгой: