Отражение

- Вы врач? - спросил полицейский, когда я вошел.

- Нет... - Я представился.

- Стив! - простонала мать. Губы и руки у нее дрожали. - Стив ранен! - Она едва могла говорить, но переполнявший ее страх за сына заставил на миг забыть о собственных страданиях.

- Ничего серьезного, уверяю вас, - поспешно сказал я. - Он здесь, во дворе. Просто немного повредил ключицу. Сейчас я его приведу.

Я вышел во двор и помог Стиву вылезти из машины. Он весь как-то съежился и одеревенел, но сам, казалось, не замечал этого.

- Почему? - Шагая по дороге, он снова и снова задавал вопрос, на который не было ответа. - Почему это случилось? За что?

Тем временем полицейский инспектор снимал с миссис Миллейс показания.

- Перед приездом сына вы говорили, что преступников было двое, оба в масках из чулок. Вы подтверждаете это?

Она сделала едва заметное движение головой. Разбитые, распухшие губы двигались с трудом. Увидев Стива, она крепко сжала его руку.

- Белые или негры? - снова спросил полицейский.

- Белые.

- Как они были одеты?

- В джинсы.

- Они были в перчатках?

Она прикрыла глаза. Рассеченная бровь чудовищно распухла.

- Да, - прошептала она.

- Миссис Миллейс, пожалуйста, попытайтесь вспомнить, - сказал полицейский. - Что им было нужно?

- Сейф, - пробормотала она.

- Что?

- Сейф. У нас нет сейфа. Я им сказала. - По ее щекам катились слезы. - Они спрашивали, где сейф. Они били меня.

- У нас нет никакого сейфа! - яростно воскликнул Стив. - Я их убью!

- Хорошо, сэр, - вежливо прервал его полицейский. - Будьте добры, не перебивайте.

- Один... ломал мебель, - сказала миссис Миллейс. - А другой только бил меня.

- Проклятые звери! - не выдержал Стив.

- Они не говорили, что им нужно? - спросил полицейский.

- Сейф.

- Понимаю. Но, может быть, они искали что-то еще? Например, деньги? Драгоценности? Серебро? Золотые монеты? Чего они хотели? Постарайтесь точно вспомнить их слова, миссис Миллейс.

- Они искали сейф, - с трудом выговорила миссис Миллейс.

- Вы знаете, - обратился я к полицейскому, - что вчера в этом доме произошло ограбление?

- Да, сэр, знаю. Я сам вчера был здесь. - Он строго посмотрел на меня, потом снова повернулся к матери Стива.

- А эти двое молодых людей в масках - они не говорили, что приходили сюда вчера? Вспомните, пожалуйста, миссис Миллейс.

- По-моему, нет...

Не спешите, - сказал он. - Постарайтесь вспомнить.

Она долго молчала. На глаза снова навернулись слезы. "Бедная женщина, - подумал я. - Какое мужество надо иметь, чтобы перенести такое горе, боль, оскорбления."

- Они были такие здоровые, - наконец выговорила она, - и грубые. Кричали на меня... Я открыла входную дверь, и они... втолкнули меня... Втолкнули в комнату. Потом... стали ломать мебель. Все перевернули. Кричали: "Говори, где сейф?" Били меня. - Она помолчала. - По-моему... они ничего не говорили... о вчерашнем.

- Я убью их! - повторил Стив.

- В третий раз уже... - пробормотала его мать.

- О чем вы, миссис Миллейс? - спросил полицейский.

- Нас в третий раз грабят. Первый раз... два года назад.

- Ей нужен врач! - закричал Стив. - Вы что, не видите - она не может отвечать на вопросы. Ее нужно куда-нибудь перенести...

- Стив, милый, не волнуйся, - сказала соседка, подавшись вперед, словно желая успокоить его. - Я уже позвонила доктору Уильямсу. Он сейчас придет. - Несмотря на напускную озабоченность и тревогу, она явно наслаждалась происшедшим и уже предвкушала, как назавтра будет рассказывать обо всем соседям. - Я у вас была - маме твоей помогала, Стив, милый, - поспешно продолжала она, - а потом домой вернулась, мне же тут два шага, ты же знаешь, милый, напоить своих чаем, а потом вдруг слышу -шум, крики, я - назад: взглянуть, что там с твоей мамой стряслось, и тут вижу: из дома вылетают двое парней жуткого вида. Я, конечно, в дом и вижу... бедная твоя мама... Я сразу позвонила в полицию, в "скорую помощь", доктору Уильямсу... - Она явно ждала похвалы за то, что в такой ситуации сумела сохранить присутствие духа, но Стив никак не отреагировал.

На полицейского рассказ тоже не произвел никакого впечатления.

- Значит, вы ничего не можете добавить к тому, что уже говорили об их машине? - спросил он.

- Было темно, - защищалась она.

- Так, светлая, небольшая машина. Больше ничего не помните?

- Я вообще-то не обращаю внимания на машины.

"Лучше б ты обращала", - подумал каждый, но вслух этого никто не сказал.

Я кашлянул и неуверенно обратился к полицейскому:

- Не знаю, смогу ли я помочь, возможно, вы хотите пригласить своего фотографа, - но у меня в машине есть фотоаппарат, я могу заснять сейчас все, что нужно.

Он удивленно вскинул брови, потом подумал и согласился. Я взял обе камеры - с цветной и черно-белой пленкой, крупным планом сфотографировал разбитое лицо миссис Миллейс и широкоугольным объективом снял комнату. Мать Стива стоически перенесла свет фотовспышки, и я закончил работу очень быстро.

- Вы профессиональный фотограф? - спросил полицейский.

Я покачал головой.

- Нет, просто давно этим занимаюсь.

Он сказал, куда послать готовые фотографии. Когда я записал адрес, приехал врач.

- Не уходи пока, - попросил Стив.

На его изможденном лице было написано такое отчаяние, что я решил остаться. Мы сидели на ступеньках в холле и ждали, пока кончится суматоха.

- Не знаю, что делать, - сказал Стив. - Теперь я не могу водить машину, а маму нужно будет навещать. Сейчас ее заберут в больницу. Вообще, можно, конечно, взять такси...

Я подавил вздох и предложил свою помощь. Он благодарил меня так, словно я бросил ему спасательный круг.

В конце концов мне пришлось пробыть у Миллейсов всю ночь, потому что, когда мы вернулись из больницы, Стив буквально валился с ног, и я не мог оставить его в таком состоянии. Было уже десять часов вечера. Мы не ели со вчерашнего дня. Я сделал омлет, а после стал убираться в доме.

Бледный, измученный Стив сидел на краешке дивана. Он ни разу не пожаловался на боль, и, хотя его лицо искажала мука, он едва ли вообще что-то чувствовал. Стив говорил только о матери.

- Я их убью! - повторял он. - Сволочи!

Как всегда - сплошь эмоции и ни капельки здравого смысла, подумал я. Случись Стиву с его весом в 61 килограмм столкнуться с этими громилами, ясно, кто кого убьет.

Я пошел в дальний конец комнаты и подобрал разбросанные журналы, газеты, старые письма и плоскую коробку с крышкой размером 25 на 20 сантиметров для фотобумаги. Знакомо.

- Что с этим делать? - спросил я Стива.

- Да просто сложи где-нибудь, - неопределенно ответил он. - Мы их храним на полке возле телевизора.

Облицованная деревом пустая журнальная полка валялась на ковре.

- А это папин мусорный ящик - вот эта старая оранжевая коробка. Он держал ее на полке с бумагами. Никогда не выбрасывал. Сколько лет уже так лежит. Смешно, правда? - он зевнул. - Да ты не старайся особенно. Соседка все сделает.

Я подобрал с пола прозрачный кусок пленки шириной семь и длиной двадцать сантиметров, несколько полосок 35-миллиметровых цветных негативов, проявленных, но "слепых", и фотографию миссис Миллейс, испорченную брызгами реактивов на шее и волосах.

- Наверное, в папином мусорном ящике лежали, - сказал Стив, снова зевнув. - Можешь выбросить.

Я бросил их в мусорную корзину вместе с разорванной надвое очень контрастной черно-белой фотографией и несколькими цветными негативами, заляпанными пурпурными пятнами.

- Он сохранял их, чтобы всегда помнить о худших ошибках, - сказал Стив. - Поверить не могу, что его больше нет...

В ящике для бумаг лежал еще один очень темный снимок. На нем я разобрал смутные очертания человека, сидящего за столом.

- Нужно? - спросил я.

Стив покачал головой.

- Это все папины отходы производства.

Дамские журналы и кусочки дерева я положил на полку, а письма сложил горкой на столе. На полу остались осколки разбитого сервиза, останки разнесенной в щепки швейной машины и опрокинутая набок маленькая конторка. Из ее ящиков каскадом высыпалась писчая бумага. Цель этих бессмысленных разрушений была очевидна: ошеломить и запугать. Именно поэтому преступники старались произвести как можно больший шум.

Ничего не добившись, бандиты прибегли к крайнему средству: физической расправе.

Подняв конторку, я засунул назад рассыпанную бумагу, потом сложил в кучу выкройки и несколько мотков шерсти. Теперь уже был виден рисунок ковра.

- Сволочи, - сказал Стив. - Как я их ненавижу! Я их убью!

- А с чего они взяли, что у твоей матери есть сейф?

- Бог его знает! Может, они просто нападают на одиноких женщин и на всякий случай орут "где сейф?" - глядишь, что-нибудь да выгорит. Понимаешь, ведь если бы у нее был сейф, она бы его им отдала. Это ведь ерунда по сравнению со смертью папы. И еще вчерашнее ограбление во время похорон... Для нее это ужасный удар. Да она бы им сразу все сказала.

Я кивнул.

- Мама на пределе, - прошептал Стив. Глаза его потемнели, он едва сдерживался, чтобы не заплакать. "На самом деле на пределе не она, а он, - подумал я. - Хороший уход и отдых поставят его мать на ноги."

- Пора спать, - коротко распорядился я. - Давай, помогу тебе раздеться. Завтра твоей матери будет лучше.

После тяжелой ночи я проснулся рано и, лежа в постели, смотрел, как в окна вползает серый ноябрьский рассвет. Я думал о своих проблемах, и мне хотелось зарыться под одеяло и никогда оттуда не вылезать. Подобные чувства, должно быть, знакомы не мне одному. Хорошо, мрачно думал я, когда человек доволен собой, когда он с радостью ждет наступления нового дня и не думает ни о злобных полумертвых бабушках, ни о своем позоре, камнем лежащем на душе. Мне, как человеку по натуре беспечному, принимающему вещи такими, каковы они есть, претила мысль, что я загнан в угол и что единственный выход из создавшейся ситуации - это действие.

Так было всегда. Никогда в жизни я сам ничего не искал. Я принимал то, что само плыло в руки. Фотографией я стал заниматься потому, что попал к Данкану и Чарли. А скачками - потому что мама сунула меня к тренеру скаковых лошадей. А если бы она оставила меня у фермера, я бы наверняка вязал снопы.

Выжить в жизни мне помогло умение брать, что дают, по возможности приносить пользу, быть тихим и уступчивым. Поэтому неудивительно, что пассивность, сосредоточенность на своем внутреннем мире и сдержанность превратили меня в человека, всячески избегающего конфликтов и не желающего ни за что бороться.

Я так долго приучал себя не хотеть того, что мне не предлагают, что в результате не хотел практически ничего. Я не принимал никаких кардинальных решений. Все, что я имел, пришло ко мне само.

Гарольд Осборн предложил мне небольшой дом и работу жокея. Я согласился. Банк предложил мне ссуду. Я согласился. В местном гараже мне предложили машину. Я ее купил.

Я понимал, почему плыву по течению и жду, пока меня куда-нибудь вынесет. Я знал причину своей пассивности, но не испытывал ровным счетом никакого желания круто изменить ход вещей и стать хозяином своей судьбы.

Я не хотел искать свою сестру и не хотел терять работу у Гарольда. Конечно, можно было продолжать жить, как живется. Но я вдруг почувствовал, что мне становится все сложнее плыть дальше без руля и без ветрил.

Раздраженный, я оделся и спустился вниз, по дороге заглянув к Стиву. Он спал как убитый.

Кто-то слегка прошелся по кухне веником, собрав в кучу разбитую фаянсовую посуду и рассыпанную крупу. Кофе и сахара не было - еще вчера вечером я видел, что они валяются в пыли; зато в холодильнике я обнаружил яйца и молоко. Я выпил молока, а потом, чтобы как-то убить время, решил осмотреть комнаты внизу.

Естественно, прежде всего меня интересовала лаборатория Джорджа Миллейса, но кроме широкой скамьи, стоявшей у одной из стен, двух глубоких раковин - у другой и пустых полок здесь мало что уцелело. Там, где раньше стояло фотооборудование, теперь на стенах растеклись неряшливые пятна, а по подтекам на полу я определил, что здесь хранились химикаты.

Я знал, что, в отличие от большинства профессиональных фотографов, Джордж почти все свои цветные пленки проявлял и печатал сам. Проявление цветных слайдов и негативов - работа сложная и трудоемкая, поэтому многие предпочитают доверять ее большим коммерческим лабораториям. Данкан и Чарли посылали проявлять туда все свои цветные пленки, а у себя печатали только фотографии с негативов.

Джордж Миллейс был неприятным человеком. Но - мастер высшего класса, этого у него не отнять.Судя по всему, у него было два увеличителя: большой и поменьше.

Помимо увеличителей, у Джорджа Миллейса был электрический экспонометр - для определения нужной выдержки, и уйма проявочного оборудования, и аппарат для сушки готовых отпечатков. У него было несметное количество различной фотобумаги всех размеров и светонепроницаемые пакеты для ее хранения. У него были стопки папок, в которых он хранил свои работы в алфавитном порядке, лабораторные фонари, мензурки, резаки для фотоснимков и светофильтры.

Все это теперь исчезло.

Как большинство серьезных фотографов, Джордж хранил непроявленные пленки в холодильнике. Стив говорил мне, что они тоже исчезли. Не исключено, что валяются где-то в разгромленной кухне.