Помоги проекту - поделись книгой:
— Напрасно вы так подумали: я не соглашусь.
На том конце провода раздался тяжкий вздох ужасного Юбло (или того, кто себя так называл):
— Какая все-таки жалость, что никогда ни о чем не удается договориться мирно. Всегда приходится угрожать. Телефон вашего жениха — 224–20–40, верно? То есть по-старому «Багатель 20–40»? Багатель! Забавно! Надеюсь, созвучие со словом «постель» позабавит и его, когда он узнает…
— Замолчите! Да замолчите же! — вскричала Франсуаза, колотя кулаками по воде в ванне и доведя ее этим до крайности. Взмахом руки она опрокинула туда весь флакон солей. Ванна до того обирюзовела, что почувствовала себя смешной.
— Итак, — вновь подал голос Мерзавец, — вас устроит завтра, три часа пополудни? Что вы скажете, ну, допустим, о Музее Армии для разнообразия? Рыцарский зал — знаете?
— Да-да, я буду, — пробормотала Франсуаза, готовая на все, даже на посещение Музея Армии, лишь бы умолк этот голос.
— Да, чуть не забыл: поскольку вас пришлось уговаривать, сумма удваивается.
— Удваивается?!
— Ну да, Бог мой, ведь я на вас потратился! Составление досье, телефонные разговоры, транспортные расходы, да и в музеи вход у меня не бесплатный! Ну, поднатужьтесь! Последний раз! Даю слово!
Он повесил трубку. Франсуаза устроила себе грандиозный истерический припадок: со слезами, топаньем ногами и расцарапыванием ногтями тыльной стороны ладоней. Ванна, до тошноты нахлебавшись тычков, хлопков, пинков и бирюзовых солей, прокляла породившие ее краны и, не дожидаясь продолжения, юркнула в слив.
Итак, кошмар возобновился. На сей раз без суконщиков и кормилиц, зато с доспехами: боевыми, турнирными и парадными, кирасами и латами, шишаками и забралами, нашейниками и налобниками, набедренниками и наколенниками…
— Доспехи, мадемуазель, с незапамятных времен использовались как на Западе, так и на Востоке. Однако настоящая стальная броня, делающая воина почти неуязвимым, появляется только к тринадцатому столетию…
Меж двух пар доспехов, словно таракан меж двух хлебных корок, возник Гнус. Голова у него была больше, лапы — короче, выговор — картавее и вид — подлее, чем когда бы то ни было.
— …Прежде чем исчезнуть в семнадцатом веке, доспехи претерпели замечательные усовершенствования, в чем вы и сами можете убедиться, взглянув хотя бы вот на эти латы: металлические пластинки в них сочленены по типу рачьего хвоста. То, на что вы смотрите, — это салад, род каски, какую рыцари носили с пятнадцатого по семнадцатое столетие. Деньги при вас?
Взяв конверт, он сунул его в карман.
— Кроме здешней, лучшие коллекции доспехов представлены в мадридской «Реал Армериа», в нью-йоркском «Метрополитен-музее», в лондонском Тауэре и в Кремле. Если вас интересует этот вопрос, вы можете с большой пользой для себя обратиться к описаниям коллекций оружия Парижа и Мадрида, которые опубликованы с 1892-го по 1896 годы Морисом Мендроном в «Газетт де Воз-Ар» и которые все так же…
Она повернулась кругом, вернулась к себе, отменила через Коринну все назначенные на вторую половину дня консультации, самолично отменила вечернее свидание с Жоржем и улеглась, приняв успокоительное.
Семь дней тошнотворный голос бубнил у нее в голове. Семь ночей ей снилось, будто Гнус приближается к ней в доспехах и своими крохотными наладонниками притискивает ее к своему здоровенному саладу. Однажды вечером, изнуренная дневным бубнежом и ночными доспехами, она забылась в объятиях Жоржа как раз тогда, когда он с пылом, не исключавшим методичность, старался убедить ее в глубине своих чувств. Очнувшись в самый проникновенный миг, она спутала Жоржа с видением из кошмара и с ужасом оттолкнула его, тем самым на время лишив организатора-советника мужской силы.
Ему это не понравилось. Состоялся обмен словами, обогнавшими мысли. Не то чтобы они зашли слишком далеко. Но ранили. Этим нарушилась гармония помолвки. Неурядицы в личной жизни не могли не сказаться и на профессиональной жизни Франсуазы, которая была тем менее расположена вникать в чужие неурядицы, что обмирала при каждом телефонном звонке.
Так она растеряла множество фригидных супруг и несколько супруг-нимфоманок, равно как неудовлетворенных супругов, которые составляли самый прочный костяк ее клиентуры. Доходы ее упали. Коринна в знак траура изгрызла себе ногти. Франсуаза, которую навалившиеся бедствия сделали несправедливой, упрекнула ее в том, что она одним своим видом отпугивает клиентов, что вызвало у этой хоть и сапфической, но вполне компетентной секретарши приступ экзематозного фурункулеза, который она удалилась скрывать в самую глубь своего одинокого ложа. Это отнюдь не улучшило состояния дел брачного консультанта.
Между тем истекло уже больше месяца, как Гнус не давал о себе знать. После первого раза он напомнил о себе всего две недели спустя. Франсуазе почти удалось уверить себя в том, что произошло чудо: то ли на Чудовище снизошла Господня благодать, то ли оно издохло от третичного сифилиса.
Утром тридцать восьмого дня, когда Франсуаза, выйдя из ванной, одевалась в своей спальне под звуки пылесоса, которым приходящая служанка, как всегда по четвергам, делала уборку в приемной, зазвонил телефон. Она безбоязненно сняла трубку: мало-помалу мужская сила Жоржа, к счастью, восстановилась, их отношения вошли в нормальное русло, и он возобновил свой обычай звонить ей почти каждое утро. Так что она ответила машинально:
— Алло! Это ты, дорогой?
— Если вам угодно сделать наше общение более интимным, я возражать не стану.
— О! Вы! — Франсуаза выронила из рук чулок.
— Я вас не очень побеспокоил? Вы не в ванной?
— Что вам нужно? Мне некогда!
— Я хотел объяснить все по порядку, но раз вы настаиваете… Короче, вот: я снова оказался в несколько затруднительном финансовом положении…
— Представьте себе, я тоже!
— Вы, дорогая? Уж не хотите ли вы сказать, что супруги перестали нуждаться в советах?
— Во всяком случае, в моих. Клиентов поубавилось, а с ними — и доходов. Вам понятно?
— Не беспокойтесь, ведь начало экономического подъема — вопрос дней. А может, и часов. Тут можно не сомневаться, поскольку это утверждает сам министр финансов. Итак, скажем, послезавтра, в пятнадцать часов.
— Но я же говорю: сейчас я не могу!
— Если у вас проблемы, наведайтесь в банк.
— Я уже брала кредит в банке! На что я, по-вашему, открыла свой кабинет? Мне и без того предстоит немало платежей!
— Обратитесь к своему жениху!
— Чтобы он потребовал у меня объяснений? Благодарю покорно!
— Это я так, пытаюсь вам помочь. Как бы там ни было, мы договорились: послезавтра в пятнадцать часов в Музее Человека…
— Какой же вы мерзавец! Тянуть из женщины…
— Раз уж так случилось — впервые в жизни, — что денежки плывут от женщины, а не наоборот, то грех было бы этим не воспользоваться. Ведь это так естественно для человека…
— Это подло. Шантаж — гнуснейшая подлость…
— Ну-ну, к чему нервничать?
— А если я подам жалобу?
— Это идея. Но у вас нет улик. И даже если бы они у вас были, даже если бы меня арестовали, я вынужден был бы кое-что сообщить, чтобы оправдаться, и ваш жених тотчас узнал бы то, что вы так стремитесь от него скрыть…
— Итак, вы присосались ко мне на всю жизнь?
— Да нет же! Это последний раз. Еще одно маленькое усилие. Итак, послезавтра в пятнадцать в Музее Человека, перед скелетом питекантропа.
— Но где же, по-вашему, я найду..?
— Спросите у смотрителя, он вам покажет.
— Да не питекантропа! Деньги! Где я их найду?
— Уверен, что вы выкрутитесь, женщины всегда как-то выкручиваются. Да, кстати! Я вынужден наложить на вас штраф в размере двадцати процентов сверх предыдущей суммы за оскорбления и угрозы. И это еще по-Божески, если учесть, как вы себя держали. До послезавтра, мадемуазель.
Мерзкий так называемый Юбло дал отбой. Франсуаза так и застыла с трубкой в руке и с могильным холодом в душе. Да, он присосался к ней на всю жизнь. Всю свою жизнь ей придется слышать этот саркастический грассирующий голос. Она почувствовала, как ее захлестывает жажда убийства. О! Вонзить бы кинжал в сердце этого Юбло! О! Задушить бы его матрасом! О! Удавить бы его рояльной струной! О! Отравить бы его хлоратом поташа и наблюдать, как он от метемоглобинемии переходит к метемоглобинурии, а потом впадает в гемоглобинурию!..
Нет, она вполне могла бы его завести (он из тех мужчин, что легко заводятся, — достаточно взглянуть на его ноздри). Притвориться, что хочет ему отдаться. А когда он окажется подле нее — голый, искусно изможденный, расслабленный и уязвимый, как вытащенный из раковины рак-отшельник, — проще простого будет звездануть ему в висок чем-нибудь сокрушающим, — И хрясь! И хрясь! И хрясь!..
Она положила трубку и принялась уныло натягивать чулки. Все это пустое. На такую крайность она никогда не решится. Для порядочного убийцы у нее чересчур развито воображение, и стоило ей только вообразить рядом, на себе или под собой наготу Шуса, как ее выворачивало наизнанку. Конечно, десять лет тому назад бывший министр был отнюдь не аппетитнее, но хоть имел опрятный вид. И потом, даже если предположить, что она сумеет превозмочь отвращение и мнимый Юбло превратится в настоящий труп, то ведь придется от него как-то избавляться. И даже если предположить, что ей удастся от него избавиться, она будет жить в постоянном ожидании разоблачения. И даже если предположить, что ее никогда не разоблачат, ее замучают угрызения совести, повсюду будет преследовать грассирующий голос, косой взгляд из могилы и до конца дней своих она будет слышать удары сокрушающего орудия: и хрясь! и хрясь! и хрясь!..
И тук, и тук, и тук — это постучали в дверь.
— Что это? — вздрогнула Франсуаза.
— Это я, мадемуазель, — раздался голос служанки. — Я могу убирать комнату?
— Минуточку.
Франсуаза надела платье. «Раз уж нельзя его убить, придется ему платить».
— Входите, — позвала она.
Жоржетта вошла вслед за пылесосом.
— Гостиную я убрала полностью. Я все… Э, да вы вроде не в своей тарелке! Что-нибудь не так?
— Да нет, — ответила Франсуаза, думая при этом: «А деньги? Где взять деньги?»
— Бросьте. Вид у вас не того. Тут надо ухо держать востро, знаете ли: при той жизни, какую мы ведем, и с той гадостью, которую приходится лопать, не говоря уже о воздухе, которым мы дышим, того и гляди подцепишь какую-нибудь дрянь.
— Конечно, конечно, большое спасибо, — на всякий случай отозвалась Франсуаза, продолжая думать: «А деньги? Где взять деньги?»
Жоржетта отставила пылесос.
— Я так говорю, потому что вид у вас неважнецкий. Вы скажете мне, что здоровье — это личное дело каждого. Верно, меня это не касается. А в то, что меня не касается, я соваться не привыкла. Да вот еще третьего дня я говорила об этом господину, у которого убираю по вторникам. Совать свой нос в чужие дела, говорю, да упаси меня Господь. Всяк кулик на своей кочке велик: что хотит, то и воротит. Вот что я ему сказала! Он просил меня помалкивать! Это меня-то! Представляете?! Но и его, заметьте, можно понять: его мамаша — ярая католичка и вдобавок сердечница. Так что, сами понимаете, если б она узнала, сердце бы у нее не выдержало и она бы враз откинула бы копыта!
Франсуаза, слушавшая лишь вполуха, машинально спросила:
— Если б узнала что?
— Что ее сынок развелся, черт возьми! Она-то считает, что он счастлив в семейной жизни, а он уже полгода как развелся! Да если бы его несчастная матушка об этом прослышала, говорит он, это бы ее убило! Счастье еще, что она живет в Бретани и сердце не позволяет ей путешествовать: издали-то он может делать вид, что все идет хорошо…
«Деньги… деньги», — билось в мозгу Франсуазы. Из вежливости делая вид, будто ее заинтересовал разведенный и его старая матушка, она заявила:
— Разумеется, развод весьма нежелателен, особенно когда приходится страдать детям. Но психотерапевты единодушны в том, что насильное продление супружества — при выраженном стремлении одного или обоих супругов к свободе — в большинстве случаев столь же прискорбно, сколь и развод, и порождает не меньшее количество проблем.
— Еще бы! Тем более что детей у них не было. И знали бы вы, какую достойную жизнь ведет этот господин с тех пор, как развелся! Его никогда не навещают женщины. Уж поверьте, при моем-то ремесле всегда видно, когда у мужчины бывают в гостях женщины! Так вот: у него — ни единой! Он весь в работе. Единственные, кто у него появляются, — это его секретари…
— А, все-таки женщины! — заметила Франсуаза, мучительно раздумывая над тем, где добыть денег.
— Да нет же! Одни только молодые люди. Совсем еще юноши! Да какие вежливые, вы себе не представляете, и до чего изысканно одетые, до чего ухоженные — полная противоположность большинству нынешней молодежи. А уж как хорошо пахнут!.. В конце концов я сказала этому господину: «Уверена, что ваша бедная матушка, эта святая женщина, простила бы вам развод, если бы познакомилась с вашими симпатягами-секретарями!» Так вот, как раз на это он ответил, чтобы я не вмешивалась не в свои дела и держала язык за зубами. Как будто я имею привычку выбалтывать все первому встречному! Ну да Бог с ним! Так я пройдусь пылесосом…
Франсуаза вышла в приемную, закурила сигарету и принялась нервно прохаживаться, как человек, раздираемый внутренними противоречиями. Наконец она раздавила окурок в пепельнице и вернулась в спальню.
Там она, чтобы взять себя в руки, принялась рыться в ящике. Она надеялась, что Жоржетта возобновит разговор на том самом месте, где его прервала. Но Жоржетта неспешно, как сонная муха, тянула за собой пылесос, который, верно, и вовсе спал, ибо издавал мощный храп.
Франсуаза попыталась найти благовидный предлог, но в голову, как назло, ничего не приходило. Впрочем, стоит ли пускаться на уловки с такой простофилей, как эта Жоржетта? Прочистив горло, Франсуаза слегка охрипшим (из-за одолевавших ее угрызений совести) голосом спросила:
— Какая печальная история с этим господином, о котором вы рассказывали, и его бедной больной матушкой. Может быть, ему не на что обеспечить ей надлежащий уход?
Жоржетта и пылесос, оба застигнутые врасплох в своем сонном передвижении, враз остановились. Пылесос умолк, а Жоржетта воскликнула:
— Это ему-то? Не на что?! Будьте покойны, он в состоянии обеспечить ей самый что ни на есть надлежащий уход! Книги приносят ему достаточно!
— Так он пишет книги?
— Да еще какие! Жития святых.
— Каких святых?
— Да всех. В алфавитном порядке. Сейчас у него на очереди святой Афанасий.
— Пока он доберется до святого Януария, безработица ему не грозит!
— Уж это да! Книжки раскупают хорошо!
— Я с удовольствием прочитала бы одну. Под каким именем он публикуется?
— Сиберг.
— Это его настоящее имя или псевдоним?
— Жан Сиберг[10]? Настоящее.
— Несколько лет тому назад, — промолвила Франсуаза, подняв глаза к потолку, — знавала я одного Сиберга — он жил на улице Раймона Кено в семнадцатом округе. Было бы забавно, если бы…
— Да нет, это наверняка другой: мой господин Сиберг живет в восьмом округе, на улице Жака Перре.
«Жан Сиберг, улица Жака Перре», — повторила про себя Франсуаза под возмущенное шиканье своей совести.
Битых полчаса она кружила по кварталу, пытаясь найти место для парковки и убедить свою совесть, что сейчас не до хороших манер. Одно место нашлось, и она заняла его. Голос же совести, позволивший себе недопустимые выражения, она, выходя из машины, втихую удушила.
Ей нужен был номер 3. Это оказался зажиточный дом без консьержки. В вестибюле — большой щит с кнопками, интерфонами и табличками с указанием этажей и фамилий жильцов. Франсуаза решительно нажала кнопку «Сиберг». Тишина, потом прокашлял оцарапанный от прохождения по интерфонной цепи голос:
— Вам кого?
— Господин Жан Сиберг?
Молчание. Потом голос, прокашлявшись, нехотя признал, что это он самый.
— Дорогой мэтр, — начала Франсуаза елейным, дрожащим от робости голосом, — простите, что я вас побеспокоила. Но я одна из ваших верных читательниц из провинции, и, оказавшись проездом в Париже, я бы очень хотела, чтобы вы надписали мне одно из ваших творений…
Поделиться книгой: