Расхождение

Только мне трудно объяснить им, что законы-то одни, но люди-то разные, и за каждым случаем стоит живой, конкретный человек, совершенно не похожий на других людей, и поэтому невозможно применять одинаково один и тот же закон к разным людям. И если бы спросили меня, я напомнил бы, что есть такие люди, как Мария, которая вообще вне всяких законов, потому что она святая, а святых нельзя судить по нашим грешным человеческим законам. И если она сама хочет быть судима по этим законам, то это только подтверждает ее святость. Я представил себе, как Цачев и Ценков насмехаются над тупицей полковником, который не только ничем не может помешать им, но и, потеряв самообладание, наверняка может злоупотребить служебным положением, а это так просто ему не сойдет.

Как жаль, что я сегодня не проверил их документы! Ну, ничего, и завтра еще не поздно, пытался я успокоить себя, но спокойствие не приходило, и я уже заранее знал, что не сомкну глаз и ни о чем другом не смогу думать, пока завтра не возьму в руки эти идиотские документы.

* * *

Документы были подлинные. Будто предчувствуя это, я спал плохо, проснулся в мрачном настроении, вставать совсем не хотелось. В такие минуты думалось о семейном уюте, о жене, которая могла сейчас смолоть кофе — и по квартире разнесся бы дивный запах мира и покоя, — сварить его и принести дымящуюся чашку в постель… Стареешь, Свилен, безнадежно стареешь, и вряд ли сумеешь что-либо изменить в своей жизни, да и какой из тебя муж? Только мучение ждет Ани, если бы все-таки ты решился… Жизнь до отказа полна работой, заботами, волнениями, даже мучительными переживаниями, которые связаны с ней, но это моя жизнь, моя судьба — и другой не будет…

В общем, ничего иного не оставалось, как сварить себе кофе самому (при этом я старался снимать с плитки и ставить на нее турчик столько раз и так, как это делает Мария) и, пока он закипает, позвонить Ценкову и попросить его через час принести документы в управление. Я заверил его, что они будут в целости и сохранности, на что я получил веский и равнодушный ответ — с документов сняты нотариальные заверенные копии в количестве трех экземпляров. Меня поразил свежий голос и деловой тон Ценкова — вот интересно, чувствует ли он когда-нибудь усталость, бывает ли расслаблен, спит ли ночью. Может, и спит, но тогда наверняка с «дипломатом» в руках…

Только-только я собрался в управление, как зазвонил телефон.

— Сэр, ваш кофе ждет вас на мысе Доброй Надежды! — бодро, как заправский моряк, объявила Мария — так она позволяет себе разговаривать со мной только тогда, когда абсолютно уверена в том, что я один и не «слушаю пластинки». Я был рад ее звонку и уже через несколько минут сидел в фургоне. Да, вот это кофе, «ее» неповторимый кофе, который не только окончательно разбудил меня, но и заставил вспомнить о самом важном, о чем я вчера забыл спросить, — о предсмертной записке старшей Марии.

— Записка? Мм, эта записка… я тогда отдала ее Георгию… — замялась Мария. — Когда меня расспрашивали… Я должна была доказать… И о Марии… Что я не…

У нее не было сил даже произнести эти страшные слова, а эти двое хотят снова подвергнуть ее инквизиции — снова заставить доказывать, что она не убийца. Я почувствовал, как руки и ноги у меня свело от ярости, кровь застучала где-то у горла, и я будто со стороны услышал заданный мною вопрос:

— Мария, что стало с той запиской?

— Ее забрали, — ответила она после небольшой паузы.

— Кто?

— Не знаю. Кто-то из них…

Я едва удержался и не ляпнул, что в архивах расследования этой записки нет. Мария не знала, что я уже поинтересовался архивами и близко взглянул, правда через мутное и кривое стекло, на горькую драму ее жизни.

— Почему ты не взяла ее обратно? — задал я совершенно идиотский вопрос, забыв, что это было следствие, а не судебный процесс, где можно было потребовать возвращения вещественных доказательств.

Мария внимательно посмотрела на меня, помолчала, потом спросила, устало и отчужденно:

— Хочешь еще кофе?

— Спасибо, пора идти.

Но меня будто прижало к стулу, встать не было сил.

— Эта записка что-нибудь могла бы изменить — при том, что она нотариально не заверена? — медленно произнесла она, разливая остатки кофе по чашкам.

— Конечно! Только бы найти ее! Только бы найти…

Мне уже трудно было справиться со своими нервами, я резко встал, чуть не стукнувшись головой о верх фургона, поцеловал Марию и рванулся к двери, бросив ей на ходу:

— Надо сначала посмотреть их документы!

…Маленький город, короткие расстояния, мало времени для колебаний от надежды к отчаянию. Через пять минут я уже держал в руках все три документа, притом оригиналы. В одном из них Цачев объявлялся единственным прямым наследником имущества сестер Терпы и Марии Робевых (только теперь я узнал имя старшей Робевой, в Македонии это имя часто давали девочкам во времена рабства, наверно, оно происходило от слова «терпение»). Второй документ подтверждал, что Цачев действительно является инвалидом второй мировой войны, в которой принимал участие как доброволец и даже имеет какие-то награды в связи с ранением, благодаря чему может заниматься разрешенной законом предпринимательской деятельностью, связанной с частной собственностью. И если эти два документа были сравнительно новые, то нотариальный акт, удостоверяющий законность купли-продажи тира, был поистине антиквариатом: старый формуляр, печати и марки Бог знает какой давности, старомодный завитушечный почерк адвоката, старинное острое перо, которым одна за другой были перечислены все винтовки с их номерами и все мишени. Значит, Цачев тогда записывал номера не для фабрикации фальшивки, а просто для того, чтобы с радостью убедиться — все «его» имущество в целости и сохранности. Пока я разглядывал документы, а Ценков сидел рядом, кобра в его взгляде спокойно и бесстрастно взирала на происходящее и, свернувшись, ждала своего часа. Но покой, разумеется, был только кажущимся, внешним, потому что, если уж ты наступил кобре на хвост, она этого так просто не оставит. Я чувствовал себя как подстреленный заяц, я почти физически ощущал, как отрава ее бесстрастного, остановившегося взгляда разливается по моей коже… При других обстоятельствах меня выручило бы мое природное чувство юмора (даже юмора висельника), но сейчас речь шла о Марии, вокруг которой удав затягивал свою смертоносную петлю.

— Оставьте мне документы, завтра вам возвратят их обратно, — проговорил я холодно, стараясь даже не глядеть на Ценкова.

— Мы не торопимся, — ответил Ценков деловым, в своем обычном стиле, тоном. — Я говорил вам, что у нас есть копии, хотя это и не означает, что нам не нужны оригиналы.

Кобра снова высунула язык, поэтому я ответил коротко и быстро — так, как если бы смог взмахнуть ножом и отрезать этот поганый язык:

— Я знаю, что вам нужно! Завтра. У секретаря.

Я ждал, что на прощанье он снова огорошит меня чем-нибудь, но он повернулся и вышел. Вероятно, почувствовал со своей змеиной интеллигентностью, что сейчас лучше меня не задевать, шутки со мною плохи… И слава Богу.

Самое худшее случилось во второй половине дня: из Софии пришло подтверждение подлинности всех трех документов, и в три часа пополудни Цачев подал в суд. А вот это было уже начало настоящей войны, самой нелепой из всех, которые я когда-либо вел, и жертвой ее мог стать самый дорогой мне человек на свете…

* * *

Убийство, присвоение имущества убитой и пользование им, давшее за прошедшие годы двадцать пять тысяч дохода, — вот вкратце мотив иска, поданного Цачевым в суд именно в тот день, когда я потребовал документы.

Наверняка кобры испугались, не найду ли я какой-нибудь способ помешать заведению судебного дела, и решили напасть первыми. Не сомневался я и в том, что Ценков намеренно припугнул Цачева, чтобы тот активизировал свою «деятельность». В общем, Цачев «ужинал с Богом», как говорили когда-то сельские бабки, или «попал точно в десятку», как говорят сейчас, когда встретил на своем пути Ценкова, который оказался блестящим мастером варить эту жирную кашу, а роль хвороста, по их замыслу, должна была исполнить убийца и воровка Мария Атанасова.

— Не молиться вам в этой церкви! — сорвался я вслух и схватил трубку, чтобы позвонить в суд, но именно в эту секунду вошла Ани с какими-то документами.

— Кто молится в церкви, товарищ полковник? — не удержалась она, хотя хорошо знала, что я ненавижу, когда мне задают вопросы прежде, чем я сам заговорю о предмете. Да, я надеялся, что она давно отвыкла от этой наивной детсадовской привычки — если говорить честно, то именно это, а не что другое поселило в душе у меня какое-то чувство страха, торможения, что ли, и не давало решиться на «прослушивание пластинок»… В другое время я бы отругал ее за неуместный вопрос, но сейчас нам была объявлена война, а на войне отношения резко меняются, поэтому я почти с удовольствием стал объяснять ей:

— Некоторые пытаются, дорогая Ани, ворваться в нашу церквушку, но они наверняка сломают себе на этом шеи или, вернее, свои зеленые тыквы!

Ани, надо отдать ей справедливость, сразу и без труда поняла, о чем идет речь.

— А… а они могут ей чем-то навредить?

Вот это уже напрасно! Этого вопроса задавать не надо было, потому что я сам вторые сутки терзаю свой мозг и душу этим вопросом и ответа пока не нахожу.

Пришлось еще раз сделать внушение Ани.

— Я прошу тебя о трех вещах, — как можно сдержаннее произнес я, — ни о чем не спрашивать, никому ничего не говорить, особенно Марии, и делать только то, что я тебе велю.

Не стал я пить Анин кофе; бросил трубку на рычаг и подался в суд. Настроение — хуже некуда. Пока шел, передумал о тысяче вещей, но поверх всего — о бедной нашей святой Марии, которой довелось родиться под таким несчастливым знаком, о том, как обделила ее судьба человеческими радостями, сколько страданий и боли пережила она и как ей удалось сохранить живую добрую душу и ясный ум. А эти кобры хотят отнять у нее крохи, которые дают ей гордое чувство самостоятельности…

— Увидим, увидим, кто будет молиться в этой церкви, — пробормотал я сквозь зубы, минуя постового у входа в суд.

Постовой вытянулся и, решив, что я обращаюсь к нему, отдал честь:

— Слушаю, товарищ полковник!

— Здрасьте! — Я машинально кивнул головой и через секунду понял, что обратился к парню совсем не по уставу, но мне наградой было счастливое покрасневшее лицо мальчика, восторженно гаркнувшего:

— Здравия желаю, товарищ полковник!!!

Новенький, наверно. Не помню его — скорее всего, недавно присланный из пазарджикского училища. Я представил себе его вечером рассказывающим своим приятелям, как полковник Свиленов поздоровался с ним совсем по-дружески — «здрасьте»… Я прошел прямо в кабинет к председателю окружного суда Томову. Он сидел за столом, с удивлением глядя на лежавшую перед ним раскрытую новенькую папку. Не нужно было даже напрягать зрение, чтобы увидеть исковое заявление Цачева и уже знакомые мне документы.

— Что это за идиотизм, Свиленов? — резко бросил Томов вместо приветствия — впрочем, руку он мне пожал. — Откуда возник этот Цачев?

— Мир велик, время от времени в нем появляются и Цачевы, — ответил я и сразу опустился в огромное допотопное кресло у стола. — Прописка у него в порядке, площадь для проживания имеется.

— Да откуда все-таки он взялся? Он здесь всего около года. А до этого? Никто ничего не знает, где он жил до этого и что делал!

— Он здесь родился и здесь рос. Я был знаком со второй женой его отца Терпой Робевой, он оказался ее наследником.

— Ну хорошо, ему нужно получить ее дом, а что ему нужно от Марии Атанасовой?

— Какой еще дом?

— Ну, этой… Робевой. Уже полгода он судится с Советом и требует, чтобы ему вернули этот дом, а дом, между прочим, включен в городской жилой фонд еще в 1945 году.

Вот это удар!! А я-то воспринимал его как мелкое жулье. Если ему удастся получить этот дом, который в наших условиях жилищного кризиса сразу сделает его богачом, плюс тир, тоже худо-бедно дающий кое-что… Интересно, сколько он обещал отвалить Ценкову в случае удачи? Рвение кобры мне стало понятным.

Я перегнулся и взял со стола папку.

— Как идет дело с домом?

— У нас это дело не пройдет! — заявил Томов столь категорическим тоном, что сомневаться в бесполезности притязаний Цачева не приходилось. — Но ты ведь знаешь, сколько новых распоряжений, инструкций, законов выходит каждый день — и все в защиту имущественных прав. Я боюсь, что он начнет стучаться во все двери, потрясать своими инвалидными справками и орденами — и, глядишь, какая-нибудь дверь и откроется…

— Чтоб его черт побрал! — вспыхнул я, последнее время нервы у меня совсем разгулялись, хорошо еще, что я порой отпускаю вожжи только перед своими. (А вообще, широко известно, что человек как крикнет, так ему и полегчает, будто в крике отрицательная энергия вырывается вон, как из аварийного клапана…) — Слушай, Томов, отдайте ему этот дом, пусть успокоится и откажется от тира! Кроме того, он ведь имеет право только на половину дома, как одинокий…

— Вот как? — теперь Томов перегнулся ко мне. — Одинокий? Кто тебе сказал? Тебе бы следовало иметь исчерпывающие сведения об этом типе, тем более что тебе достаточно было бы для этого нескольких минут!

— Но у меня не было для этого ни времени, ни конкретного повода до сих пор, — ответил я, пытаясь понять, почему «этот тип» показался мне прилизанным старым холостяком. — Я впервые увидел его вчера, а то, что он завел дело против Атанасовой, я узнал пятнадцать минут назад. Не могу же я знать все обо всех жителях нашего города…

— Ну, поскольку он не «все», а нечто особенное, следовало бы знать. Но так как ты не знаешь, то я скажу тебе: Цачев — отец семейства, которое состоит, помимо него, из жены и троих детей, приведенных женой — своих у него нет. С женой он вступил в брак в прошлом году. Имеется еще отец и мать этой самой жены, которая намного моложе его и годилась бы ему в дочери. И еще сестра матери жены, иначе говоря — женина тетка. Так что с таким взводом он не то что дом Робевой — два дома захватит и еще потребует!

— Тогда, значит, у него есть законные и даже моральные основания. Где же им жить…

— Хуже всего то, что моральных прав у него как раз нет, а законные — есть. — Томов предварил мой вопрос и сам перехватил инициативу. — А нет у него моральных прав потому, что в Софии в данный момент вся эта специально собранная за последний год орда проживает в трех квартирах, доверху набитых нанимателями, стало быть, идет спекуляция жилой площадью, но этого мало — «семейка» ищет сто лазеек, как бы обойти закон и нахапать побольше. Вот именно сейчас я жду точные сведения об имущественных комбинациях Цачева и его орды, и, если хочешь знать, я лично обещал ему непременно найти, где обрывается эта веревочка, и уж тогда я заставлю его вернуть государству эти квартиры да еще и понести наказание за спекуляцию. А дома Робевой ему не видать как своих ушей… Но ты ведь знаешь — за нами идут следующие инстанции. О Господи, до чего жарко!

Он включил вентилятор, расстегнул рубашку — действительно, припекало здорово.

— Впрочем, что это я тут толкую тебе — ты все это знаешь лучше меня. Я думаю, мы оба прекрасно понимаем, что этот Цачев — мошенник, который держит нас за дураков, а мы не можем пока посадить его в полагающуюся ему клетку и отправить в зоопарк. И потом, я совершенно уверен в том, что брак, в который он вступил недавно, — часть его общей программы махинаций, которыми он занимается всю жизнь. Впрочем, это больше по твоей части.

— А, приспичило ему — вот и женился… За женитьбу закон не преследует, это нас с тобой надо к позорному столбу за то, что не дали державе молодого пополнения! — со смехом заявил я, потому что Томов тоже был старый холостяк и мы часто шутили с ним на эту тему. — А человек хоть и стар, но создал семью, честь ему и хвала! А там смотришь — может, и многодетным отцом станет — судя по всему, силы у него есть, он не особенно надрывался в жизни…

— Ты смеешься, а он так и пишет в исковом заявлении — «как многодетный отец семейства» — и точно цитирует закон.

— А законы для того и пишутся, чтобы их цитировать! Есть у тебя что-нибудь прохладительное?

Томов встал и направился в угол кабинета к маленькому холодильнику, а я, помня о максиме «извлекай пользу из всего, даже из неудачи», набрал телефон Марии — чем черт не шутит, может, дело о доме Робевой поможет нам, хотя бы временно, оттянуть другое, более болезненное?

— Привет, я тебя слушаю! — немедленно ответила Мария — она безошибочно угадывала, когда я звоню ей, может быть, это телепатия, или просто в последнее время ей так мало народу звонит…

— Дело заведено, — сказал я как мог спокойно и невозмутимо, — но речь идет не о тире, а о доме Робевой. Он будет судиться с Советом…

Я услышал легкий вздох Марии и какие-то слова, которых я не понял.

— Ты что-то сказала? Тут плохо слышно!

— Я сказала то, что давно говорила тебе, — он ку-ку!

— А я тебе говорил, что негоже говорить такие слова, хотя ты права на все сто!

Я буквально почувствовал, какая тяжесть — целая гора! — спала с ее плеч, а это значит, что и мне стало значительно легче.

— Я отправляюсь к тебе!

— Ставлю кофе, кэптэн! — бодро доложила Мария, и я услышал, как застучали об пол фургона ее костыли. Наверняка сейчас начнет колдовать над плиткой…

Я обернулся к Томову, который все еще стоял с двумя неоткрытыми бутылками.

— У меня к тебе просьба, Томов: сделай так, чтобы Мария ни под каким видом не узнала, что Цачев подал на нее в суд, и тем более чтобы до нее ни сном ни духом не дошло, что он обвиняет ее в убийстве бывшей собственницы тира.

— Понял, — немедленно согласился Томов. Мы действительно понимали друг друга с полуслова. — Это ее совсем расстроит. Но… сколько времени понадобится молчать?

— Пока я не скажу тебе, что можно раскрыть тайну…

Томов нажал кнопку, вошла секретарша, молоденькая, круглолицая, на щеках ямочки — странный кадр для суда, ей бы в хоре петь или скетчи про любовь играть. Томов закрыл за ней дверь, строго поглядел на нее и тихо спросил:

— Скажи, Маринова, кроме нас двоих, кто-нибудь еще знает об этом иске?

— Нет, конечно, нет, товарищ Томов! — удивилась девушка. — А… а почему вы спрашиваете?

— Следовательно, о нем знаем я, ты, полковник Свиленов…

— И моя секретарша Ани, — добавил я так же тихо, втягиваясь в игру в конспирацию, весьма хорошо мне знакомую. — И плюс истец и адвокат…

— Понятно, — подтвердил еще тише Томов. — Значит, запомни, Маринова, кроме нас, об этом не должен знать никто, и прежде всего — ни в коем случае, ни при каких условиях — Мария Атанасова. Во всяком случае, мы для этого должны сделать все, что от нас зависит. Ясно?

— Ясно, товарищ Томов! — с готовностью согласилась девушка и с улыбкой вышла из кабинета.

— Итак, можешь на нас рассчитывать! — уверенно заявил Томов и стал наконец открывать бутылки. — Хоть бы эти типы не поставили ее в известность…

— Вот что, я отвезу Марию к морю, я давно собирался! — решительно заявил я, и мне показалось — найден лучший способ временно изолировать Марию от всех этих волнений.

— Ну а что же в сентябре? Наверно, это дело все-таки будет слушаться в сентябре, а?

— Прекрасно, пусть слушается! Оно начнется и завершится без нее, она даже знать ни о чем не будет! В это время она уже будет в санатории, где обычно проводит целую зиму, а ты подумаешь, кто будет защищать ее интересы. То есть кто будет выступать в суде вместо нее — и вместо меня! — подчеркнул я, нисколько не скрывая, что это дело я воспринимаю как свое, личное. — Разумеется, если до той поры мы не сумеем убедить Цачева забрать свой иск.

— Боюсь, этого не случится, ты не знаешь, что это за тип! — вздохнул Томов и вынул из холодильника еще две бутылки.

— Я знаю его лучше, чем ты думаешь, во всяком случае не хуже и не меньше, чем знаешь его ты! Расхождение у нас с ним в том, что я знаю его уже достаточно хорошо, в то время как он еще не знает как следует меня!

— Крепкий орешек он, я тебе скажу, такие, как он, чаще всего в конце концов разбивают себе головы, но до того он может выбить противнику не один зуб!

— А, волка бояться — в лес не ходить! Теперь о самом важном. Прежде чем выстрелить в себя, Мария Робева написала и оставила в тире письмо… Даже не письмо, а записку, что ли… В ней было сказано, что она, то есть Мария Робева, сама кончает с собой, кладет предел своей жизни, и оставляет тир и все свое имущество Марии Атанасовой. В пятьдесят первом тут, как и по всей стране, шло расследование, ты знаешь про это, — выясняли, кто что делал перед 9-м, и Марию вызывали, хотели ей навесить какую-то гадость, потом все выяснилось, но записка попала в «комиссию по расследованию» и куда-то исчезла… Во всяком случае, я перерыл все архивы и найти ее не мог. Но ведь ее читали тогда люди, которые вели расследование, и если…

— Если они подтвердят текст этой записки, — прервал меня Томов, ему сразу стало ясно, о чем я говорю, — она может считаться существующим документом, так? У тебя есть кто-то на примете, кто мог бы подтвердить?