MEMENTO, книга перехода

Логика закона сохранения, однако, подсказывает, что абсолютного нуля информации быть не может; разрушенная информация должна где-то как-то сохраняться, а не просто безвозвратно переходить в энтропийное отсутствие. В мире базовых физических данностей все изменяется, преобразуется, переходит в разные виды, на разные уровни – но все сохраняется. Другие измерения, другие пространства и времена для современной науки уже не фантазии, а предмет исследовательского поиска. Почему не предположить, что сохраняется, переходя в какие-то иные измерения, информация или информационно-энергетическая (инфергическая) структура, именуемая душой?

Здравый критический ум по справедливости должен отнестись к такому предположению с недоверием: ну еще бы, ведь нам так хочется продолжать быть всегда и так не хочется никогда больше не быть. Так просто принять желаемое за действительное, так легко себя уговорить, что все-таки не умрем, утешиться хоть какой-нибудь лазеечкой в вечность. Но в наше время уже трудно с детским простодушием верить в бессмертие души лишь потому, что об этом все еще со стариковской упертостью вещают обветшалые религии, вот и изыскиваем наукообразные обоснования…

Агрессивное присутствие энтропии – смерти в жизни – открывается каждому, всеохватно и всеочевидно. Присутствие жизни в смерти не очевидно.

ВЛ, в последние три месяца сильно страдаю от осознания смертности.

Случилось совершенно ВДРУГ. Приступ дурноты в ванне, когда мылась… После этого не могла отделаться от мерзкого ощущения «вот-вот сейчас»… И жду этого каждый день. Мне 24. Физически здорова, в моем окружении полный порядок, живу в достатке.

После этого случая развернулся целый рой вопросов: зачем жить, если умирать, чему радоваться, когда все так преходяще… Чему верить? Есть ли жизнь ТАМ, или полное небытие?..

Все стало тягостно. Раньше цели были – я получаю второе высшее, на психолога, – но после этого случая словно душу через мясорубку пропустили. Просыпаюсь с одним вопросом: зачем живу, если умру? Ответ на этот вопрос каждый сам ищет, знаю.

Просто хотелось выговориться и узнать, а что вы думаете насчет того, что однажды вас просто не станет… Уж извините, что с таким грузным вопросом…

Алина

Алина, будущая моя коллега, хочу вас поздравить. Не примите за насмешку. Искренне поздравляю, даже вдвойне: и просто как человека и как психолога – человека, намеренного помогать человекам быть человеками.

Вы переживаете сейчас кризис душевного взросления, вы до него дозрели. И ставит душа ваша перед вами вопрос вопросов, наконец, напрямую: да, зачем жить вам и зачем живут все – при том всеобщем условии, что жизнь наша здесь временна, как аренда жилья. Что придется, раньше или позднее, нам всем и каждому это жилье покинуть, освободить – вернее, освободить от него себя.

Уже в миг зачатия подписывается каждому существу, отправляющемуся жить, приговор-неизвестно-за-что для приведения в исполнение-неизвестно– когда, но, с вероятностью, приближающейся к стопроцентной, не позднее биологически предельного срока жизни (со статистическим люфтом от – до) для особей данного вида. Для собаки это, самое большее, лет пятнадцать – двадцать, для человека…

Тяжко, конечно: четверть века почти оставаться в детском убеждении, что будешь пребывать тут всегда, что все по какому-то недоразумению умирают, а ты ни в коем случае, никогда, ни за что, – и вдруг вмиг очнуться и осознать, что ты из всеобщего правила не исключение.

Но, хочу вас спросить: легко ли представить, что – исключение? Что придет момент, когда все-все-все умерли, а ты живешь себе и живешь? Как у Фредерика Брауна: «Последний человек на Земле сидел в комнате. В дверь постучались…»

Вот он самый кошмар-то был бы. В таком положении ответа – ЗАЧЕМ – уже точно не было бы.

Тут, на постоялом дворе нашей жизни, приходится каждому что-то для себя решать. Принять какую-то версию, более или менее общую, или свою доморощенную. В чем-то увериться или о чем-то с собой условиться, хотя бы ненадолго. Или – как делает большинство, не перегружающее себя размышлениями, – просто забывать, забывать снова и снова, уходить от неразрешимости испытанным детским способом: вытеснять из сознания.

Я что-то подобное мучительно пережил в первый раз в возрасте около шести лет. Безо всякого физиологического повода, никакой такой дурноты – просто открылось… И вся последующая жизнь – желал того или не желал, помнил или нет – превратилась в вопрос, ответ на который можно получить только из-за поворота, который впереди. Из-за горизонта, за которым окажемся. После последней точки того текста, который есть наша земная, здешне-сейчасная жизнь.

Текст, который вы прочитаете далее – часть этого жизневопроса, с некоторыми заглядками – не ответами, но наводками.

Стихи, случается, знают больше, чем их авторы.

Разговор попутчиков в поезде бытия

От дома моего вокзал совсем недалеко. Он жизнь свою с моей связал естественно, легко. То замирает, то гудит, рокочет как завод, то будит ночью как бандит, то как дитя зовет. Всю жизнь уходят поезда в неведомую даль, в невиданные города, в седую Навсегдаль. А я, поездив вдоль и вширь, допрыгав до седин, постиг, что каждый – пассажир, и поезд наш един. Кому подальше ехать в нем, кому совсем чуть-чуть, но каждый, ночью или днем, сойдет куда-нибудь. – Прости, попутчик, что тебе собой я докучал, как гвоздь торчал в твоей судьбе, права свои качал. Прощай. Обиды не держу, а коль обидел – жаль. На пересадку выхожу, на поезд в Навсегдаль. – Трепещешь? Страшно? – А чего бояться? Страх наврет. И ты до места своего доедешь в свой черед. – На пересадку? А куда? – Покажут. Подвезут. – А вдруг в пустое никогда? А вдруг на страшный суд? – Не думаю – скорей, на свет. Дождись – узнаешь сам. Здесь лишь вопрос, а там – ответ. Я верю небесам, там столько разного: смотри, какое море звезд и сколько тайн у них внутри. Ответ не будет прост. Там жизнь своя. Там ПЕРЕХОД в иные времена – нам иногда их тайный код является из сна. – Мне к звездам неохота плыть, хочу лишь одного: своих любить, любимым быть и больше ничего. Мы здесь живем, сейчас и здесь как ручейки течем, и если я исчезну весь, то смысла нет ни в чем. – Весь не исчезнешь. Станешь тем, чем был без «нет» и «да», с добавкой музыкальных тем душевного труда. Ты столько раз уже, растя, себя уничтожал, дивился смерти, как дитя, и вновь себя рожал. Невозвращенец в жизнь свою, ты мог бы это знать: удел посеявших семью – потери пожинать. Но расставания закон включает и возврат – кого любил, с кем был знаком, кому и не был рад. – Последнего не надо, нет. Послушай, книгочей, а сколько в космосе планет без наглых сволочей? – Ноль целых. И не целых – ноль. Пойми, душа не шёлк. Ты принял жизнь – прими и боль. До встречи! Я пошел.

Жизнь в посмертии открывается непосредственно, как живая реальность, связанная с нашей, здешне-теперешней, только избранным одиночкам. (Из близких к нам по времени людей – болгарской ясновидице Ванге.)

Остальным может приоткрываться в редкие мгновения – в вещих снах, например, где ушедшие предупреждают живых о чем-то, – и все равно остается под знаком вопроса, великого вопроса вопросов. Да и было бы скучно, согласитесь, скучно и тоскливо, если бы жизнь и смерть остались для нас без тайн, как вызубренный учебник.

Верю: пройдя кризис взросления – приняв изначальное условие земной жизни: ее конечность, и осознав, что конечность эта есть завершение одной книги бытия и начало другой, – найдете свое ЗАЧЕМ, обретете зрячую силу духа, и жить, и работать будет светлее и веселее.

«Вместе». Из детских рисунков моей дочки Маши

Со скоростью любви

Валерию Ларичеву

Вселенная горит. Агония огня рождает сонмы солнц и бешенство небес. Я думал: ну и что ж, решают без меня, я тихий вскрик во мгле, я пепел, я исчез. Сородичи рычат и гадят на цветы, кругом утробный гул и обезьяний смех. Кому какая блажь, что сгинем я и ты? На чем испечь пирог соединенья всех, когда и у святых нет власти над собой? Непостижима жизнь, неумолима смерть, а искру над костром, что мы зовем судьбой, нельзя ни уловить, ни даже рассмотреть. Все так – ты говорил – и я ползу как тля, не ведая куда, среди паучьих гнезд. Но чересчур глупа красавица Земля, чтоб я поверить мог в незаселенность звезд. Мы в мире не одни. Бессмысленно гадать, чей глаз глядит сквозь мрак на наш ночной содом, но если видит он – не может не страдать, не может не любить, не мучиться стыдом. Вселенная горит. В агонии огня смеются сонмы солнц, и каждое кричит, что не окончен мир, что мы ему родня, и чей-то капилляр тобой кровоточит. Врачующий мой Друг, не вспомнить, сколько раз в отчаяньи, в тоске, в крысиной беготне ты бельма удалял с моих потухших глаз лишь бедствием своим и мыслью обо мне. А я опять тупел, и гас, и снова лгал тебе – что я живой, себе – что смысла нет… А ты, едва дыша, ты звезды зажигал над головой моей, ты возвращал мне свет и умирал опять. Огарки двух свечей сливали свой огонь и превращали в звук и кто-то Третий там, за далями ночей настраивал струну не отнимая рук. Мы в мире не одни. Вселенная плывет сквозь мрак и пустоту, и как ни назови, нас кто-то угадал. Вселенная живет, Вселенная летит со скоростью любви

Встретимся

Алаверды Окуджаве

Почему-то легче, если узнаешь в горе чужом горе свое. Мачеху-злодейку-судьбу не проклинаешь, можно даже греться возле неё. Да, такое вот у всех одинаковое горе. Да, вот такая неизбывная беда. Ворон по латыни кричит: Мементо Мори! Королек не верит: Неужели Никогда?!. Телом и вправду все в коробочку ложимся, а душа-то любит побродить, погулять. Ну куда ж мы денемся, куда разбежимся? В новое оденемся и встретимся опять.

III. Римские плиты

Однажды, в бессонную полнолунную ночь я почувствовал себя находящимся одновременно и у себя дома, на диване, и в другом пространстве и времени: в древнем Риме, на одном из заброшенных кладбищ. Старые плиты, надгробья с надписями вдруг ожили и заговорили. Мне оставалось только записывать.

Первым читателем «Римских плит», еще в рукописи, был мой друг Александр Мень. Он сказал, что это больше, чем стихи.

И правда, не знаю, стихи это или что-то другое, хотя есть и ритм, и местами рифмы.

Дорожки Перехода исследуются здесь вживанием в души и судьбы людей давнего прошлого.

ПОДКЛЮЧЕНИЕ

голоса душ слышались мне как живые, это была связь, передача, почти диктовка я был на грани – там и здесь, я помню: звук сквозь точку нес меня, и время было отменено, осталось удалить пространство, но в себя вернулся – и опять летел, и крыльями задел за ветвь оливы, и приземлился медленно, легко на берег Тибра, выбритый ветрами… Там, в роще буколической осоки желтел какой-то холмик невысокий, и цинии кудрявые цвели, и кто-то бормотал из-под земли, я слышал эти звуки, подлетая… Замшелая плита лежит, влитая в оскаленную почву. Вот ограда, седой фонтан, ступени, часть фасада, молчащий торс, кричащая рука, плющом обвитый жертвенник Фортуны, знакомый с детства профиль старика… На лире каменной встряхнулись струны, проснулась память. Первая строка открыла веки

ФЛЕЙТИСТ

Имя мое, прохожий, не скажет тебе ничего, а исчезать бесследно не хочется. Был я Теренций флейтист. Вот и пришлось назваться, хоть смысла нет никакого буквы пустые пустым подставлять глазам. Будь ты и богом богов, не убедишь меня, что прочитал эту надпись. Чем докажешь, что жив? Криком своим, сотрясением воздуха? Кто не дышит, в чужое дыханье не верит. Если ты жив, объясни, чего ради жизнь продолжается, сдунув меня как пылинку и не заметив

НЕКТО ВРЕМЕН ПРОСКРИПЦИЙ

Приказ о вскрытии вен исполняя, не позабыв завещать имущество Приказавшему, вспомнил, уже отходя, о клетке со львом, оставленной без присмотра. Там мой голодный приятель сидит, ожидая трапезы, дверь не заперта, Каска, будь добр, наведайся, то-то обрадуется. Я о тебе забочусь, славный доносчик мой, не мешало бы поразмяться

ДРУГ ГЛАДИАТОРА

Друг мой Валерий, душа моя, в теле твоем обитавшая, осталась бездомной. Твоя в ребрах моих еще поживет немного. Сразимся, а после встретимся

ЖЕНЩИНА[3]

Кроме любви, путник, ничто жажду не утоляет. Женщина я. Чашу свою допила. Выпей и ты свою

МЫСЛИТЕЛЬ

Не убеждай меня, Главк, нет, и Луна не вечна, выйдет положенный срок – и пропадет вместе с небом. Время сотрет следы, надпись, как рану, залижет, но восстановится все в миг, когда время умрет

ХОЗЯИН ВИННОЙ ЛАВКИ

Тит Виночерпий приветствует вас, граждане. Мимо пройдя, не забудьте: бочка не бесконечна. Есть, однако, в подвале другая

ОНА И ОН

Пусть будет надпись сия краткой, как жизнь Сильвии непорочной. Марк, твой вдовец, с тобою отныне и дни не торопит

ЛЕГИОНЕР

Стой. Здесь похоронен Фрозий Левша, легионер. С Цезарем брал Британию. Правой колол. Левой рубил. Пылью кровь останавливал.[4] Меч, пустая мошна, плащ и пробитый шлем

ЛЮБОВНИЦА МНОГИХ

Это я, Хлоя. Шлюхой звалась за резвость, ведьмой за мудрость. Мрамор – последний любовник. Лежать под ним вечно

РЕВНИВЕЦ С ИЗМЕНИВШЕЙ ЖЕНОЙ

Здравствуй, Гнезия, супруга. Как дела, удобно ль спать? Слышал я, актер Будила приходил к тебе опять. Евнух ныне он достойный с пустотою между ног, а со мной кинжал, которым я обоим вам помог. Не гонись за правдой, путник, правда слишком дорога. Из-под камня – справа, видишь, пробиваются рога. Положил, узнавши правду, Курций Фалл меня сюда. Лег и сам, дела закончив. Вот и правда. Навсегда.

ДОЛГОЖИТЕЛЬНИЦА

Правнуков пережить старая грымза сумела, возраст свой, имя забыть. Кажется, Гимна она. Видно, судьба ей была и умирать разучиться. Не укуси её пес, так бы и ныне жила.

ОТРОК-САМОУБИЙЦА

Я мальчик, я ребенок – видишь, путник? Родиться мог и у тебя, во времени твоем пожить уютней, конец не торопя. Но видишь? Смерть черты мои сковала. Пришлось немного поспешить. Я все забыл. Я все начну с начала. Мне больно было жить.

МИНИФОРУМ У ПЛИТЫ ВЗРОСЛОГО САМОУБИЙЦЫ

– Достойнее с пира уйти самому, чем ждать, пока выгонят, не правда ли, гость? – Согласен, да только скажи, кто на пиру хозяин? Хотел бы я это узнать, любезнейший вышибала. – В могиле узнаешь. Пока не выперли, продолжай хлебать свое пойло. – Я-то продолжу, а ты поскорее, приятель, пожалуй сюда, под плиту. – Из уважения к твоей глупости уступаю тебе это место. – Только после тебя. Помочь?

БЕЗВИННО УБИТАЯ

Все сказано, все ясно, все дано. Пророчица сказала: суждено ей ум иметь простой, смиренный нрав, и жизнь окончить юной, не познав ни мужа, ни любви, ни наслаждений. Лишь кровь и деньги вышли из знамений. Я не спешила жить и умирать, но за меня поторопился некто. Был поздний вечер, в городе туман сгустился. Я домой спокойно шла. Вдруг кто-то догнал, схватил, приставил к горлу нож, я вскрикнуть не успела. Ошибка: перепутали с соседкой, невестой, изменившей жениху. Она осталась жить. Я за нее своей безвинной жизнью расплатилась. Восемь тысяч денариев отдали за меня родителям моим. Отец и мать, не плачьте.

ГЛАДИАТОР НЕПОБЕДИМЫЙ

Во имя богов, сильнейшие. Слабые, трепещите. Мир здесь обрел Укс, гладиатор великий. Мал ростом, видом тщедушен, но с бычьею шеей, Марса избранником стал. Молнией над ареной взлетая, разил пятерых одновременно и более, тысячу сто соперников Риму во славу поверг, львов разрывал на куски нагими руками. Сам же, себя не щадя, совершенствовался неустанно, мышцу и кость истязал, на дротиках спал. Девственник был. Венера возревновала, ночью сгубила его зельем любовным. Умер с подъятой стрелой и пеною на устах.

ДОБРЫЙ ЧЕЛОВЕК, ПРИНЕСЕННЫЙ В ЖЕРТВУ

Говорю тебе, смертный: не существует вины и виноватых нет. Боги играют нами, как дети игрушками. Вот и меня однажды Меркурий послал Фортуне подарок отдать, давно заготовленный. На беду ждал возле жертвенника посланец Беллоны, Марса сестры коварной и кровожадной. Обещала она ему исцеление от смертельной болезни в награду за жизнь первого встречного. Обманула несчастного и меня погубила. Совет мой тебе: одному доверяя богу, проси о том же другого.

ПРОВИДЕЦ

Снов продавец вольноотпущенник Павий приветствует вас, живые. Первый в Риме дурак, ничего не знал, не умел, не делал. Вещие сны мои кормили меня. Шли ко мне бедный патриций, богатый плебей и раб, вызывали сенаторы, принимал император. Я продавал свои сны сперва за вино, потом подороже, стало хватать на хлеб. В самом последнем увидел: конец. Всем и всему конец. Никто не купил. Пришлось заснуть навсегда.

ПРОЗРЕВШИЙ

Кем бы ты ни был здесь, там станешь иным. Верящий в исчезновение слепому подобен червю, знающему лишь темноту. Слеп был и я. Исцелил меня мой Учитель, и отворились глаза. Я увидел обитель, где собираются освобожденные, плен земной претерпевшие, и над страхом своим стал смеяться. Путник! Присядь, отдохни. Если вздумаешь могилу разрыть, кучку костей откопаешь. Это остатки цепей моих. Я улетел туда, где с тобою встречусь

IV. Сомнительная самоволка

О тех, кто, не достигнув естественной черты Перехода, расстается с земной жизнью досрочно. Не ведя речь о случаях криминально-сомнительных, постоянный вопрос: по своей воле? Действительно по своей, или по принимаемой за свою?

Солнце скрылось за тучей или туча закрыла солнце?

Жизнь как песочные часы

Прежде, чем говорить о самой горячей и сложной из подтем этой книги, а говорить будем много, долго и не раз, придется еще разок вспомнить, что такое жизнь.

Уточняем: не жизнь вообще, не жизнь рода, человечества, а жизнь каждого существа самого по себе, каждого из нас в отдельности.

Ну конечно, сразу и вспомнилось. Олеша: «Жизнь вредна, от нее умирают».

Жизнь каждого существа есть самоубийство путем жизни. Более или менее (относительно) медленное.

Заложенная в каждом рождающемся программа развития, заканчивающаяся самоликвидацией.

Сначала по восходящей – к расцвету, который продолжается некое время, потом увядание – по нисходящей, потом…

Потом финишная черта, за которой биомашинка тела, выработавшая за срок годности свой ресурс, останавливается и перестает быть собой, распадается, а жившая в теле душа – можно верить, можно не верить, но лучше верить – переходит в таинственное инобытие, в запределье, в вечность, откуда пришла.

Теперь внимание: время.

Валюта жизни. Единственная абсолютная здешняя ценность.

Время – его на жизнь тела, этой машинки с ее родовой программой, дается энное количество, достаточное, чтобы программу выполнить, быть может, даже перевыполнить – и самоликвидироваться. Время ограниченное. С изрядным вероятностным допуском, гибким, с люфтом «от – до», но ограниченное.

Ограниченное – но скупо достаточное, чтобы передать эстафету родовой жизни следующим поколениям. Щедро достаточное, чтобы изнутри живущего оно казалось безграничным – или ограниченным, но с вероятностью безграничности, достаточной, чтобы продолжать жить до упора, надеясь… Чтобы долго не замечалось, что его все меньше и меньше…

Песочные часы. Наблюдатель извне видит, с какой скоростью перетекает песок из верхней чаши через горлышко в нижнюю. Может легко высчитать, сколько времени остается до полного перетекания. А наблюдатель, сидящий внутри, в песке – который сам есть какая-то из песчинок – может только чувствовать некое движение, свое и вокруг.

Если наблюдатель не знает, что есть другая чаша этих часов, куда его и всех остальных тащит неодолимая сила гравитации, – то он не понимает, куда и почему проваливаются одна за другой соседние песчинки, куда и его что-то тянет, и момент перехода через горлышко в нижнюю чашу предвидеть не может. Долго кажется, что остается на месте или почти – только уже вблизи горлышка, в воронке вдруг начинает все быстрее, быстрее проваливаться куда-то вниз, вниз… И вот наблюдатель наш уже в другой чаше – и…

Не правда ли, жизнь чем-то напоминает песочные часы? Если на место гравитации подставить другую постоянную и неотвратимую силу – время, то аналогия вполне ясная. Но с существенной разницей: песчинки в песочных часах не имеют своей воли, нисколечко. А мы, песчинки в часах судьбы, располагаем изрядной долей действенного своеволия. Можем сами свое движение в другую чашу замедлять или ускорять.

Нет, время не лекарь, не грозный наставник, не дворник с метлой, не судья, а ветер – а ветер, срывающий ставни с окон бытия. И снова, смеясь, посылает случайность иачальник случайности – Бог – и чудом выводит свою изначальность на новый виток. А ветер – а ветер спокоен, спокоен, и вечность – пространство любви. Твой дом, Человечек, построен – построен: не бойся – живи.

Жестокая внезапность и милосердная постепенность

Самоубийство – это сознательное, намеренное и быстрое лишение себя жизни.

Морис Фарбер

Как верно заметил в своей превосходной книге «Писатель и самоубийство» Григорий Чхартишвили, тоже процитировавший Фарбера, главное в этом определении слово – быстрое.

Жизнь, мы сказали – это самоубийство путем жизни. Да – но не быстрое. Да – но – растянутое, насколько можно растянутое. Достаточно медленное, чтобы не замечаться, долго не замечаться. Ускоряемое разными способами – но и замедляемое, замедляемое как только можно. (У Высоцкого: «Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее…»)

Жизнь, более или менее благополучная обычная жизнь, состоит в том, что все, в ней обретаемое, теряется. Все – вместе с самим теряющим. Все! – но не сразу. Милосердная Постепенность дарована живым существам, постепенность Перехода – обратной дороги туда, откуда мы все явились – туда, в изначальную бестелесность, в невидимость и неведомость.

Какое-то время мы при себе, при своем, при своих. И можем себя, свое и своих умножать и растить. За время, даруемое Милосердной Постепенностью – это стоит заглавных букв – мы не только теряем (иллюзии, надежды, близких, друзей, силы, здоровье, себя самих), но имеем возможность и обретать. И вблизи финишной ленточки – обретать не только греющие воспоминания. Обретать можно и новых друзей и близких, и новые силы и новое здоровье – если не телесное, то духовное – и новые кладези любви. Вместо иллюзий и несбыточных надежд обзавестись драгоценным опытом и пониманием жизни, которые можно дарить нуждающимся.

Что делает убийца? Отнимает у живущего Время Перехода – насильственно его сокращает до минимума, ускоряет, делает быстрым. С жестокой внезапностью отнимает Милосердную Постепенность. С этой точки зрения всякий отниматель нашего времени, хронофаг, может считаться в той или иной мере убийцей. Немилосердно отнимает у нас часть драгоценнейшей Постепенности.

А что делает самоубийца? То же самое: отнимает у живого существа Время Перехода. Отнимает Милосердную Постепенность, меняет на жестокую внезапность. От убийцы отличается только тем, что убиваемое существо – не кто-то другой, а он же, она же. С этой точки зрения всякий, тратящий жизнь впустую, убивающий время, может считаться в той или иной мере самоубийцей.

Конкретно Милосердная Постепенность заключается в том, что большинство рождающихся имеет и генетически, и по судьбе достаточно прочные вероятия дожить до более или менее преклонных лет, до естественного финиша, всегда кажущегося обнадеживающе далеким. А там уж и попрощаться со всем и сразу – и вроде это нормально, хоть и печально, и вроде бы даже своевременно, хотя признавать это вслух не принято.

Да, в смерти всего страшнее и обиднее ее преждевременность, вот эта самая жестокая внезапность, которая так сочно описана Булгаковым в «Мастере и Маргарите». («…человек смертен, но это было бы еще полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чем фокус!»)

Что такое своевременность, говоря строго, не знает никто, кроме Того, Кто все знает; зато преждевременность более чем очевидна. Не только по цифре возраста. И глубоко за девяносто, и дальше можно оставаться в состоянии вполне жизнеспособном, когда срок годности ни для чего в тебе еще не истек; быть для окружающих подарком, а не обузой, – и вдруг, внезапно…

Иной скажет: ну и хорошо! – во-время, не познав маразма. А другой: жаль! – еще год бы… еще хоть денек, хоть час, хоть минуту – здесь, с нами… Первый возразит: внезапность – это и есть милосердие! – помнишь слова из старой военной песни: «Я желаю всей душой если смерти, то мгновенной, если раны – небольшой»? Второй: мгновенной? – да, но тоже смотря какой и когда…

Назовем сразу самую общую, универсальную и непосредственную причину самоубийств. (Из которых исключаем так называемые альтруистические самоубийства – их нельзя называть самоубийствами, это самопожертвования: осознанная добровольная смерть ради Кого-то или Чего-то.)

Самоубийства происходят потому, что Милосердная Постепенность может менять свой знак на противоположный и стать пыткой. Физической, а чаще душевной или – тоже часто – пыткой только предполагаемой, но кажущейся неотвратимой. В таких случаях и появляется стремление поменять Жестокую Постепенность на Милосердную Внезапность. Обычная услуга ветеринаров домашним животным.

Выписки из истории автора

Чем ближе к Тишине, тем веселей иду к тебе, Творец миров. Я милости не жду, прошу лишь одного: не дай с дороги сбиться и вновь родиться здесь, в земном аду. Из подражаний Хайаму

С реальностью самоубийства я столкнулся гораздо раньше, чем стал врачом.

Выписка первая. Одноклассники.

В моем школьном классе самоубийства в семьях случились у двоих ребят. (Может быть, и не только у этих двоих.)

На четвертом году учебы Шурик Туманов, высоконький, стройный, веселый, толковый мальчишка, неплохой математик, однажды пришел в класс неузнаваемый, с какими-то белыми плавающими глазами, бледный, растерянный. – «Ты что, Шурк, заболел?» – спросил я его. Он посмотрел на меня невидяще, потом длинно куда-то на потолок – и выдохнул: «У меня папа ночью повесился». Рухнул головой на парту, лицом в руки. Так, не вставая, просидел пять уроков. Никто к нему не подходил и не окликал (учителя знали?). Дальше помню его уже другим – постоянно вялым, ссутуленным и немного придурковатым. В четвертом классе остался на второй год. Ничего больше не знаю о его судьбе.

Еще один мальчик, Женя Кочеров, он же Кочер и Кочерга, два года, пятый и шестой класс, сидел со мной за одной партой. Жил он, как и почти все одноклассники, неподалеку, в одном из соседних переулков. Небольшой, слабоватого сложения, с серенькими слипающимися волосами, с большеглазым, немного отечным лицом, тихий, серьезный и грустноватый, всегда бедно и грязно одетый, иногда неважнецки пахнущий. При таких кондициях человек – явный кандидат в омеги и козлы отпущения, но этого не было.

Кочер никого не боялся, всегда был спокоен и внушал нам, соплякам мелкохулиганского возраста, уважение какой-то своей внутренней взрослостью: казалось, что он опытнее, что знает нечто важное, что нас всех касается, но до чего мы еще не доросли. Наверное, так оно и было. Никто его не задевал, не дразнил, но никто и не сближался, друзей не было. Учился еле-еле, часто опаздывал и приходил с несделанными уроками. У меня подглядывал потихоньку в диктанты и списывал математику. Я, любопытный непоседа, не раз пытался его растормошить, расспрашивал, как живет, почему грустит. Женя отмалчивался, но однажды в скупых словах рассказал, что у него есть двое младших братьев и маленькая сестренка, и что им часто бывает нечего есть. Я стал ему приносить из дома еду.

И вот весной, в первые теплые апрельские дни, Женя Кочеров три дня в школу не приходил, а на четвертый пришел, едва волоча ноги, какой-то совсем серый, безлицый. Рухнул на парту лицом в руки точно так, как два года назад Шурик Туманов. Мы все поняли, что случилось горе. Никто ни о чем не спрашивал. Потом узнали, что у него покончила с собой мать, что она сильно пила, а отец часто бил и ее, и детей.

Странно (потом понял, почему), уже дня через два Женя пришел в себя и стал даже чуточку повеселее, чем раньше, стал для нас опять Кочером. Но через месяц с небольшим (сорок дней?..) случилось еще более страшное.

Вместе со своими двумя младшими братьями Женя Кочеров внезапно погиб. Дома на своем шестом этаже они вышли втроем на балкон, и балкон обрушился, сбив еще три или четыре нижних балкона, зашибив насмерть старушку внизу. Отец в это время был на работе, маленькая сестренка то ли в детском саду, то ли где-то еще. Придя домой, отец тут же повесился. О судьбе сестренки ничего не известно.

В обоих этих случаях я впервые в упор, нос к носу пронаблюдал, что делает с детьми самоубийство родителей. Осмыслил, конечно, гораздо позже. Произошедшее с Шуриком типично (причина самоубийства отца так и осталась неизвестной). А история Жени Кочерова могла бы навести на мистические подозрения о семейном роке, о том, что самоубийца-мать утащила за собой остальных… Можно домысливать разные разности, но несомненно, что антижизнь поселилась в этой семье раньше, чем мать покончила с собой; может быть, даже раньше, чем она начала пьянствовать, а отец свирепствовать. Суицид матери и гибель детей в этом случае связаны между собой не причинно, а надпричинно – как соседние точки мишени, по которой стреляют из одного и того же ружья.

…В детстве, если здоров и полон жизни, удивительно быстро забываешь о страшном и невыносимом. Но следы западают – и, как зимующие семена, в свой сезон просыпаются и прорастают.