Девочка по имени Ривер (сборник)

– Да, я помню, – подтвердила я, – конечно. Что-то случилось? Не дошла телеграмма?

– Дошла! – грозно выкрикнул мужчина, потрясая той самой телеграммой. – Вот она! Люди приехали на похороны, привезли!!! И что же вы все за люди! Я воевал! Я честно трудился всю жизнь, а каждый проклятый антисемит, каждая шлюха (тут он сделал жест рукой в мою сторону) норовит оскорбить!!!

Я просто окаменела. Шлюхой меня никогда не называли. Ни до, ни после. Я даже не представляла, какую боль может причинить это короткое слово, если оно обращено к тебе. Ответить мне было нечего. Я чувствовала, что жутко покраснела. Меня просто бросило в жар. «Что это с ними? Они с ума сошли?» – подумала я, стараясь не разреветься.

– Вот что они получили! Довольна? Думаешь, любое издевательство с рук сойдет?

Я посмотрела на смятый листок телеграммы, который разъяренный человек швырнул мне прямо в лицо. На бланке значилось:

«Срира умерла».

– Не может этого быть! – воскликнула я.

– Даже смерть им не помеха! – выкрикнул мужчина, сжимая кулаки.

Его спутница смотрела на меня со скорбной ненавистью.

– Я прекрасно помню, что было написано. Там у вас было: «Фира умерла», – стараясь не разрыдаться, оправдывалась я. – Подождите, я сейчас принесу ваш бланк, который я приняла. Они у нас подшиваются и хранятся.

Бланк нашелся немедленно. Только взглянув на рукописный текст, я сразу поняла, в чем дело. Прописная буква Ф была изображена отправителем так, что Ленка, с ее тупостью и непониманием элементарного факта, что не существует в природе имени Срира, приняла Ф за сочетание букв Ср. И никаким антисемитизмом тут не пахнет.

Я понимала, что несчастные люди задеты за живое полученным сообщением. Мало того, что дорогая им Фира скончалась, так негодяи еще и над именем поиздевались. Конечно, сочетание Ср рождает в сознании русскоговорящих людей оскорбительное продолжение.

Естественно, пришлось позвать Ленку. Она жутко испугалась, хотя не понимала, в чем причина ярости оказавшихся против нее людей. Она стояла, низко опустив голову, в хорошо знакомой мне по школьным временам позе вечно виноватого и задавленного этим человека. Ее безукоризненная прическа, дорогая одежда, модельные туфельки вызвали новый приступ гнева у несчастных людей.

– Стыдитесь! – кричали они хором, со слезами на глазах. – Позор!

Ленка смотрела на бланк и очень тихо говорила, так, что слышно было только мне:

– Но ведь тут Ср написано! Вот С, вот р! Что же мне было думать?

Я надеялась, что супруги ее не услышат. Но они услышали.

– Бесстыжая! – закричали они. – Дурочку из себя строит!

Мне очень хотелось отвести их в укромный уголок и там объяснить, что Ленка никого из себя не строит. Она и есть дурочка. Бедная дурочка. От природы.

– Фашисты! – разошелся тем временем оскорбленный посетитель. – Антисемиты! Я этого так не оставлю!

Как я желала бы оставаться спокойной и с уверенной настойчивостью убедить мужа и жену, только похоронивших дорогую им Фиру, в том, что мы – не сборище антисемитов! Собственно, мне достаточно было бы просто показать им свой паспорт с говорящей фамилией. Может, тогда они поняли бы, что ошибаются, и поверили бы, что все произошло случайно. Но сделать это мне мешало слово «шлюха», произнесенное в начале разбирательств и адресованное лично мне. Я понимала все чувства этих людей, я сама испытывала в последнее время подобные чувства и подозрения, но простить мужчину, оскорбившего меня, не могла. Никак. Потому и говорить с ними как с людьми не могла. Не хотелось мне о Ленкиных проблемах им рассказывать. Лучше все равно не станет, что уж.

И тут из глубины зала выступила наша начальница. Мы ее и не заметили в суете и расстройстве.

– Вы не собираетесь «так оставлять» то, что наша телеграфистка опечаталась? Ваше право. А я не оставлю без внимания оскорбление, нанесенное нашей лучшей работнице. Вы помните, как вы ее назвали? И у меня есть свидетели. Сейчас я вызову милицию, составим протокол. И пятнадцать суток вам обеспечено. Поверьте.

– Не надо, – попросила я, почему-то гордясь тем, что меня назвали лучшей работницей. Еще вчера меня бы это определение ничуть не тронуло. Подумаешь, лучшая работница на почте! Великое дело! Сегодня слова эти стали для меня серьезной поддержкой.

– Вас никто не хотел обидеть. Просто поверьте, – обратилась я к обидчикам.

Они явно не верили мне, но угрозу начальницы приняли всерьез. Это было видно по тому, как изменилось выражение их лиц.

– Пойдем отсюда, что с ними говорить, – горестно махнул рукой мой обидчик. – Их не перевоспитаешь, не переделаешь! Эх! Разве надо было за них воевать, жизни свои отдавать!

– За меня папа мой воевал! – выкрикнула я, не сдержавшись.

– Пойдем, пойдем, – подхватила женщина, – им не докажешь. Воевал за нее. Папа! Ишь!

Они медленно ковыляли к выходу. Сироты, прожившие всю жизнь, но не согретые любовью мачехи-родины. Они и не догадывались о том, кому и что сейчас сказали. Я была из их племени! Сколько раз слышала я жестокие и несправедливые слова о том, что евреи не воевали! Сколько раз бросалась на защиту, доказывала что-то, говорила о ранениях отца, о дяде, которого не суждено мне было увидеть, потому что он убит под Сталинградом. Кровь у всех красная! Никто не хотел умирать! Зачем делить? Зачем множить зло?

Однако мои доводы никого не останавливали. Зло множилось само по себе, как и положено злу.

– Идите, работайте, – велела нам начальница.

Потом она вгляделась в мое лицо попристальнее и произнесла:

– Забудь. Мир злой. Еще много чего услышишь на своем веку. Не бери в голову, пусть все гадости отскакивают. А примешь всерьез, в тебе всякая пакость и поселится. Плюнь и разотри!

Ленка быстро забыла об этой неприятности. Ей вообще очень повезло с памятью. С короткой памятью трудно постигать азы науки, но насколько же легче жить! Для меня же важно было помнить. Я почему-то в результате пережитого эпизода с текстом телеграммы очень успокоилась по поводу антисемитизма. Да, он несомненно существует. И это факт. Но много было и ложных ощущений, основанных на предыдущих обидах и на ожидании новых обид. Если случались в моей жизни ситуации, когда я чувствовала некий укол, некое подозрение, в голове всплывало сразу: «Срира умерла». И все. Ощущения улетучивались. Я приказала себе не думать на эту тему вообще. С обидой на сердце долго не проживешь.

Единственным человеком, которому я рассказала о произошедшем, была мама. Мудрая мамочка зачитала мне цитату из Марка Твена:

«У меня нет никаких предрассудков ни по поводу цвета кожи, ни касты, ни вероисповеданий. Достаточно знать, что речь идет вообще о человеке – хуже все равно уже некуда».

Это никак не сочеталось с многократно повторяемым горьковским лозунгом «Человек – это звучит гордо», внушенным нам со школьной скамьи, но почему-то слова американского классика успокоили меня и примирили с действительностью. И сейчас, когда я старше, чем тогда была моя мамочка, могу подтвердить всю правоту слов мудрого писателя.

Люди… Наверное, мы все очень далеко ушли от первоначального замысла Создателя. И продолжаем удаляться, уверенные, что двигаемся к свету… Или уже не уверенные…

– А потом? – спросила Маруся, как в детстве, когда не хотелось отпускать маму от себя после того, как сказка досказана.

– Что потом? Ты о чем? – Мама взяла Марусю за руку, погладила. – Температура спадает, чувствуешь?

– Да, полегче стало. Но – расскажи еще. Про потом…

Мама засмеялась.

– Хорошо быть ребенком, да? – спросила она ласково.

– Да, мамуль. Хорошо. Даже если при этом болеешь.

– Ну слушай, ребенок. Я недолго еще оставалась на той работе. Нашлось место в библиотеке моего института. И это, конечно, оказалось невероятным везением. Про телеграммы постаралась забыть, как про страшный сон. Иной раз, вспоминая, думала: вот потерпела бы месяца два – и сразу бы начала работать в институте. Зачем мне были те унижения и страдания? И я отчетливо понимала зачем. Чтобы не возносилась. И чтобы не обижалась. Два очень серьезных пункта. Значит, почта была важной вехой на моем пути.

– И все? – разочарованно протянула Маруся.

– Не все. Я тебе сейчас еще о Ленке расскажу. Она так и осталась работать на телеграфном аппарате. С ней я долго не встречалась. А вот с мамой ее случайно столкнулись на аллее парка: тогда уже у меня ты была, в колясочке. Я тебя выгуливала, она прогуливалась одна. Совершенно не изменилась: все такая же холеная, статная, подтянутая. Настоящая красавица. Обрадовалась мне несказанно, начала жаловаться на жизнь. Муж-то умер год назад.

«Не стало, – говорит, – моего сокола, и я крыльев лишилась. И вот думаю, думаю, сколько же я сил отдала в жизни на пустое. Не на себя, а в пустоту. Все боялась, что он меня бросит, к другой уйдет. Они же, мужики, все чего-то ищут, беспокоятся, у них такой привязки к дому нет, как у нас, женщин. Поэтому в любой момент могут за чужой юбкой пойти. Тут надо было все время начеку оставаться. Особенно, конечно, переживания у меня были из-за бездетности. Ну никак не получалось у меня родить. Даже беременела. Но не донашивала. Три-четыре месяца – и все. И каждый раз разные обстоятельства, как проклял кто. То гриппом заболела с высоченной температурой, и – чпок… То с крыльца на даче свалилась – на ровном месте. То еще что-то… Врачи говорят: здоровый организм, никаких проблем. А у меня – дела да случаи. Завидовал, наверное, кто-то. Мы хорошо жили. Вот глаза злые и старались. И потом я уж сдалась. Предложила ему сама ребенка из детдома взять. И будет готовая дочка. Он дочку все хотел. Ну вот и взяли. Ух, он гордился! Счастливый отец! Ничего ему больше и не надо было.

А Ленка маленькая такая хорошенькая была. И спокойная – вообще удивительное дело. Ночами спала, не кричала. Даже есть особо не просила. Дам соску – сосет. А так, чтобы от голода кричать, этого не было. Я ее приучала к чистоте, порядку, дисциплине. Много сил на нее ушло, а здоровья сколько! Особенно когда в школу она пошла. Тут уж понятно стало, что у нее с мозгами не все в порядке. Сколько трудов стоило ее читать научить! Не запоминала буквы – и все! Но я терпеливая. Долбила и долбила! Это когда муж на работе. А когда он дома – все. Тишина и покой. Он с дочей гуляет, играет, все у них хорошо. Он и не видел, каким трудом мне Ленка дается. Не могу сказать, чтоб не ценил, как я дом вела. Но, конечно, до конца не понимал, во что мне это вставало. Ценой каких нервов и усилий. Я сейчас так скажу: если б не боялась мужа потерять, ни в жизнь бы чужого ребенка не взяла. Ни при каких условиях.

На что силы уходили! Подумать только! Днями с ней стишок дурацкий учила, чтобы папочку порадовать. Вбивала ей в дырявую голову. И вот приходит он домой, она ему эти четыре строчки декламирует, он счастлив. Послушал – и принял как должное. У других дети читают стишки, и наша читает! А как же! Так мы и жили: вся моя жизнь утекала меж пальцев, в пустоту. Ее ж учить – только себе нервы портить… А я все прикидывалась, что у нас полный порядок. Вот что страх пустой с людьми делает! Боялась его потерять, а свою жизнь прожила не для себя. Впустую! Потом-то он понял, что у дочки не все в порядке. Это классу к третьему. Когда тройки пошли косяком. Но он этому вообще никакого значения не придавал. Все время говорил, что главное, чтоб здорова была. А отметки – дело десятое. Живут люди и с тройками. Он не знал, как мне эти тройки давались! Это хорошо, вы, девочки, приходили помочь. А так я бы вообще на стенку лезла. Ну да о чем теперь говорить. Все прошло, и ничего нет. И его нет! Случилось то, чего я так всю жизнь боялась. Ушел. И какая разница, что не к чужой бабе, а на тот свет? Нет его больше рядом! И все. А наследство его – вот оно! Живу с дурочкой. Дурочке все и достанется. Всю жизнь потратила на чужую слабоумную дочь. Кто ее мать-отец? По пьянке ее зачали? Или вообще род у нее такой – ни к чему не годный? Откуда мне знать было, что такое чудо именно нам достанется?»

Она так говорила, идя рядом с коляской, в которой лежала ты: маленький человек, который, еще не родившись, был мне дороже собственной жизни. Несопоставимо дороже.

От ее слов меня знобить начало, хотя и лето стояло на дворе. Жаркое лето. И еще – меня жуткая жалость к Ленке пронзила. Она же очень хорошая девчонка была! Вообще не способная на зло. Совершенно. Она не умела хитрить, притворяться, у нее не хватало мозгов на коварство, хитрость. И самое главное: она так беззаветно любила родителей! Мама для нее была главный человек, которого она уважала, боялась, любила. Она готова была матери жизнь отдать, служить ей беспрекословно. Знаешь, как любят собаки? Люди обычно завидуют такой любви.

И вот мать ее идет рядом со мной и говорит ужасные вещи: что дочь для нее – чужой человек и прочее. Я этого понять никак не могла. И уйти не могла. Боялась показаться невежливой. А она тем временем продолжала:

«После смерти мужа я ей сказала, что теперь все заботы обо мне ложатся на нее. Хотя как на нее можно положиться? Ну в магазин сходит, суп сварит – это да. Погладит, приберет, тут я ее приучила. Порядок она соблюдает. Но ведь понимания-то нет! Нет самого главного – понимания! Как между родными людьми бывает! Как на такую положиться?

А тут еще был интересный момент. Жених к ней свататься приезжал! Замуж она надумала выйти! Как тебе это понравится? Муж-то мой ее несколько раз в «Артек» отправлял. Счастливое детство ей устраивал. Ну ты вот, например, была в «Артеке»? Нет! А училась – другим на зависть! Но какая разница? Она – дочь любящего папы. Она ездила, отдыхала на славу. И я хоть чуть-чуть в себя приходила после очередного учебного года с ней. Так вот: каждый раз после лета к ней куча писем приходила. Я ее приучила на все письма отвечать. Закон вежливости. Ошибки ей проверяла, переписывать заставляла. Тоже польза ведь!

Ну вот. Они все уже повырастали, эти ее пионерские герои. А письма все идут. Не так много, как сначала, конечно, но есть несколько человек постоянных, которые не забывают. Она и отвечает, как приучена. И вот недавно, ты только представь, она мне говорит, что в Москву прилетел Вадик, с которым она в «Артеке» вместе была сто лет назад. Спрашивает, можно ли ему в гости к нам зайти. Ну, я думаю, пусть зайдет. Все-таки не на помойке с ним познакомилась, в главном лагере страны. Посмотрю, что там за Вадик.

Пришел. Приличный такой парень, высокий, красивый. Букет принес, торт, какую-то огромную рыбину, неподъемную просто, как только довез! Это он с Камчатки прилетел, там живет. Институт уже закончил, в командировку вот в Москву его послали. И знаешь, зачем он к нам пришел? Держись, не падай! К Ленке свататься! Замуж ей предложил! Как тебе вариант? Я лично просто чуть в обморок не упала! Он хоть в курсе, кого замуж зовет? Какая у нее наследственность, гены какие? Что за дети у него родятся от нее? И чему она их научит? Но не буду же я ему об этом говорить. Да это, в общем-то, не самое главное. Пусть рожают уродов, сколько хотят. В стране одни уроды и так. Не моя забота. А другой вопрос: это что же? Они тут, в моей квартире плодиться и размножаться собираются? Это он долго думал, как ему московскую прописку заиметь! Планы вынашивал!

Ну, он, конечно, отказывается, говорит, что на Камчатку ее увезет. Там ему как специалисту квартиру дали хорошую. И родители там. И работа у него там интересная, и природа – лучше не бывает. Конечно, все верят. Видела я этих, кто свою природу хвалит. Как только когтем уцепятся за Москву, не отодрать. Но и это не самое главное. Ленка свои глазищи вытаращила, смотрит на меня, ждет, что я скажу. Ей, конечно, уж замуж невтерпеж, ясное дело. Природа свое берет, сколько ни воспитывай. Я у него спрашиваю, а подумал ли он, что у Лены мать – вдова, что за матерью надо ухаживать, что сначала родители ухаживают за детьми, а потом дети возвращают долги родителям. Вот об этом он подумал?

И знаешь, что он мне отвечает? Что подумал! Что предлагает мне с ними поехать. Там, мол, на Камчатке, места всем хватит. И я ни в чем нуждаться не буду. Все у него продумано оказалось. Хозяин жизни, а? Ну, я ему и сказала, что лично я крайне против. Ни сама никуда из Москвы не поеду, ни дочь свою не пущу. Потому что дочь должна быть при матери, которая нуждается в помощи. Потому что неизвестно, сколько матери еще жить осталось. Вот отца уже нет. И мать совершает последние витки в космическом пространстве. Ну, посидели, поговорили, чаю попили с его тортом. Он и ушел. Сказал, что будет надеяться на то, что я решение свое изменю. Вот такая моя жизнь. Такая мне благодарность за все мои усилия. Нет покоя, понимаешь. Просто нет покоя ни минуты. Теперь они смерти моей будут ждать. Куда же мне деваться?»

Я ее спросила, а не лучше ли было бы Ленку просто отпустить к ее Вадику. Пусть бы жили на Камчатке. А она бы тут, в Москве. Тут у нее и поликлиника ведомственная, и больница, и пенсия за мужа хорошая. Она аж взвилась вся. Ей нужно было именно с Ленки долг взыскать за то, что в ту было вложено.

Тяжелый разговор. Я не рада была нашей встрече. Ленку жалко стало невыносимо. Я все думала о ее судьбе. Может, лучше ей было в детдоме расти? Или не лучше? Материальные условия у нее в семье, конечно, были превосходные. Но что с того? Легче ей от этого? А с другой стороны, не будь «Артека», не было бы этого верного жениха. Ничего я так для себя не решила. Просто сочувствовала бедной школьной подружке как могла.

Потом встретила ее, когда ты уже в садик ходила. Все та же Ленка, аккуратная, с прической, маникюром, в лакированных туфельках, с тяжеленной сумкой: продукты домой купила.

– Как ты? – спрашиваю.

– Все по-прежнему. Работаю, за мамой ухаживаю. Ей уход нужен, – отвечает.

– Замуж не собираешься? – дернуло меня что-то спросить.

Ленка тяжело вздохнула, на глазах у нее показались слезы.

– Хотела. Мама не разрешила. Мне бы пришлось далеко от нее жить. Через всю страну. А кто за ней ухаживать будет? Нельзя мне. Одни мы с ней.

Я не стала, конечно, спрашивать, ждет ли ее жених. Мне очень хотелось дать ей совет, какой обычно подружки дают друг другу: живи своей жизнью, Ленка, выходи замуж. В конце концов, будешь там работать и высылать маме всю зарплату. На сиделку. Если той действительно нужна сиделка. Но – устраивай свою жизнь. Однако я промолчала. Мы распрощались. И больше не встречались. Жизнь закрутила, в другой район переехали, так все и растворилось во времени.

Ну, что, детка? Пойду-ка я по воду. Воду из бутылок в кастрюли перелью, наберу в них воды, а то придут чумазые наши, чем им умыться? Кто знает, когда они аварию свою исправят?

– Уроды! – с готовностью откликнулась Маруся.

– Ага. Генетические, – улыбнулась мама в ответ.

* * *

В какой мир мы приводим детей? И можем ли хоть что-то изменить? Вот о чем спрашивала себя Маруся, лежа без сна звездной летней ночью. Рядом сопела дочь. И так хотелось оградить ее и всех своих любимых от зла мира. Но что она могла сделать? И тут же, несмотря на свои страхи и печальные мысли, Марусе вдруг подумалось, что хорошо бы бабушкино гадание осуществилось. Хорошо бы муж Саша скорее вернулся, хорошо бы появился в их семье пятый человек. Маленький, беззащитный. И хорошо бы у Варьки началась светлая полоса жизни. Пусть бы она стала счастливой, как была все их детство. Пусть бы родился у нее ребенок. Маруся, конечно, никогда не спросит у подруги, о чем та просила падающие звезды. Зачем спрашивать? Она и так знала, о чем мечтает Варя. Уже много лет мечтает!

Ничего, утешила себя Маруся. Как-то все образуется. Все образовывалось само собой. Она заснула, когда начало светать. И ничего страшного. Спать можно было долго. Каникулы!

Руки, держащие нити судьбы

Говорят, что детство – самое счастливое время в жизни человека. Так, конечно, кажется, когда от него отъезжаешь на приличную дистанцию. Все безоблачно, и ответственности никакой. Но почему же мало кто хотел бы туда вернуться, если б такое было возможно?

Варя в детстве летала. И не начинайте сразу думать, что во сне. Во сне – само собой. Там очень удачно получалось летать, причем на любой высоте и скорости. Без крыльев. Ногами как-то удавалось двигать, чтобы ускориться или притормозить. Что интересно – летишь себе во сне среди людей, а никто не удивляется, не обращает внимания никакого. Хотя сами не летают. Но летящему равнодушно позволяют лететь, куда летел. Варя помнит, она так во сне в школу добиралась: в форме и с портфелем. Так: чуть подскакивала у подъезда и – полетела. Ногами только знай перебирай. Очень естественно выходило, как будто так и надо. Наверняка когда-то люди летали. Или вот еще говорят: дети до какого-то определенного возраста видят ангелов. И сами чуть ли не ангелы. Может, эти полеты как раз и были проявлением ее ангельской сущности?

Но почему – были? Во сне она и сейчас летает. И тоже не удивляется этому ничуть, только думает: «Вот же! Все-таки летаю! Все-таки, значит, правда – могу!» Просыпается – и поверить не может, что это не по правде. Хотя – что есть правда? Может, жизнь как раз и есть сон? Все дело в том, что как назвать.

Так. Лишь бы не запутаться. Варя летала в детстве. По-настоящему. В жизни, которую принято считать не сном, а реальностью. Почти все полеты в реальности были связаны с лестницей в их подъезде. Она училась перепрыгивать через ступеньки. Через две – это ерунда, это с первого раза. Ощущение скорости, конечно, возникало. Но чувство полета – нет. Для этого двух ступенек мало. Чувство полета начиналось с четырех ступенек. Тогда лестничный пролет удавалось преодолеть в три прыжка. Держишься за перила – даже не то что держишься, а так: касаешься перил и слетаешь: хоп! хоп! хоп! И тело чувствует: летела! Оно самое! Как во сне! Легко!

Чтобы через пять ступенек – это приходилось тренироваться. Это уже был риск. Что-то можно было сломать, как сулили взрослые опытные люди. Говорили, что будет очень больно, если кости себе по собственной глупости переломаешь. Приятного мало, конечно. Но Варя так в детстве ничего себе и не сломала. Хотя – боялась. Но сквозь страх все равно старалась летать. Уж очень приятное чувство возникало, когда вниз по лестнице в два прыжка.

С портфелем в руке, ясное дело, много не напрыгаешь. Поэтому портфель Варя бросала вниз, а потом летела сама. И ничего им не делалось – ни портфелю, ни его хозяйке. Он даже ни разу не раскрылся, учебники и тетрадки так и лежали после всех рискованных кульбитов, не помявшись, не растрепавшись.

Короче, Варе везло. Несколько лет подряд она упорно летала по своей лестничной клетке. Вверх у нее тоже неплохо получалось. Но вниз – это полет, а вверх – преодоление. Четыре ступеньки – максимум. Пока ноги не выросли. Но когда ноги выросли, отпало желание летать. Впрочем, до этого еще далеко…

Схема такая: портфель – шварк! А сама: взлет-приземление, взлет-приземление; и вот лестничный пролет преодолен. И снова: поднимаешь и швыряешь вниз портфель, в два прыжка добираешься до него, и так далее. На улице оказываешься в самом боевом расположении духа и вприпрыжку бежишь в школу, наполненная энергией полета.

Но существует четко действующий закон: на каждого, у кого есть крылья или хотя бы стремление ими обзавестись, найдется тот, кто будет стараться эти крылья обломать. Вечное противостояние. Естественно, и на Варю нашелся крылодёр. Сан Васильна, или, коротко, Сан Василь, соседка снизу, квартира которой находилась прямо под квартирой Вариной семьи.

Сколько Варя себя помнила, столько помнила и Сан Васильну, круглую низкорослую старушку с узелком седых волос на макушке. Не помнить ее не получилось бы в любом случае: соседка напоминала о себе по несколько раз на дню. Всю жизнь, по несколько раз на дню! Хорошо тем, у кого крепкие нервы, они многое пропускают мимо ушей, не замечают, почти ничему не придают значения. У Вариных родителей нервы были – канаты. Они не реагировали ни на что! Старушка обращала внимание на любые звуки, раздававшиеся над ее головой. Слух у нее был отменный, как у сторожевого пса. Стоило пустить воду в ванну, как она уже звонила в дверь:

– Осторожнее с краном, если забудете закрыть, затопите нас!

– Не беспокойтесь, мы следим. Все под контролем, – неизменно отвечала мама.

Если Варя бежала по коридору, например, к телефону или на кухню, на зов родителей, реакция «нижней» оказывалась мгновенной:

– Купите себе и своей дочери мягкие тапки. Не забывайте, что внизу тоже люди живут. И эти люди заслужили покой.

Папа все удивлялся, как это у такой круглотелой сеньоры хватает сил взлететь этажом выше при первых же признаках грядущего беспокойства.