Помоги проекту - поделись книгой:
Как-то раз Ия подглядела в подружкином блокноте: ничего себе, уже семьдесят! А у нее только сорок. Наверное, та мухлюет, а может, добавляет невинный оральный секс. Подлежит ли он учету, спросить было неудобно. Ия была за чистоту эксперимента, постановила считать два минета за один половой акт и тут же, покопавшись в памяти, накинула в свой столбец еще двадцаточку. Счет почти сравнялся.
То, что происходило с ее телом, странным образом не касалось души. Она допускала до него короткие имена из списка, но
Подружка искренне верила, что очередная строчка станет последней и превратится в любовь. Ия множила их, как шелуху от семечек, не приглядываясь к каждой отдельно взятой, и думала, что однажды сметет их со стола одним ловким движением руки, когда накопится горка. Ведь все это происходит как бы не по-настоящему, не с ней настоящей.
Потом подружка и впрямь встретила свою любовь. Ия же, устав от перебирания шелухи, опустилась на дно «Карниза». Их пути разошлись.
С недавних пор она все чаще ловила себя на том, что приглядывается к пузатым женщинам, любуется их утиной походкой, а на работе надолго замирает над статьями про беременность. Она стыдилась самой себя, встряхивала головой и быстрее щелкала клавишами, зовя на экран монитора деловые новости. Но снова и снова возвращалась мыслями к возникшему в голове проекту под названием «Ребенок».
Несомненно, ей нужен ребенок. Да и куда дальше тянуть.
Проект был озвучен Папочке, подсчитано, что ребенка они должны потянуть материально, дело стало за малым. Ну, или за большим. Мужским достоинством, в общем. Кроме того, проекту под названием «Ребенок» неплохо было бы знать своего отца. Значит, помимо дарованного ему природой достоинства, гипотетический папаша должен был обладать набором достоинств общечеловеческих. Хотя бы минимальным, что уж взять с мужчины.
– Хоть бы была девочка, – мечтала Ия. – Мальчика тоже, конечно, можно, но, мне кажется, любить я его буду меньше. Ничего, мальчика в военное училище можно отдать, как подрастет.
Сослуживцы и неожиданно появившийся в квартире Люсьен в расчет не брались. Большое, как известно, видится на расстоянии. Или мнится.
Казалось, что кандидат для воплощения в жизнь проекта «Ребенок» водится в других водах. Знать бы, в каких. Они даже встречались с состоятельной парочкой геев, которая тоже была не против «завести» ребенка. Встреча оставила у нее недоумение: они представили свои тезисы, выпили три бутылки вина и разошлись, вполне довольные друг другом и совпадением взглядов на жизнь. Однако что делать дальше, так и не поняли. Даже технически сложно было представить.
Ия доела виноград и достала из шкафа черное платье с вышитыми по краю рукавов меленькими красными маками. Зимой ей всегда хотелось быть летней. Кинула платье на кровать и присела рядом с храпящим Одиссеем. Он лежал на боку и со свистом выталкивал из себя воздух, как будто внутри у него работал целый моторный отсек.
Она перевернула его на спину и вгляделась в лицо. Пожалуй, Одиссей был даже красив. Той скупой красотой, которая отличает мужчину от обезьяны. Массивный упрямый подбородок с черными пеньками щетины, смещенный вправо, перебитый нос и россыпь коротких глубоких морщин по краям глаз, как у человека, часто щурящегося на Солнце. И еще – это был самец. В отличие от изнеженных, вежливых мужчин с тонкими запястьями.
С таким не о чем говорить, но не для говорильни он и создан. Вряд ли он оценит богатство твоего внутреннего мира и разделит душевные терзания, которых сам лишен начисто. Но если тебе очень хочется вынести кому-то мозг своим исключительным видением мира, поразить тонкой душевной организацией и похлюпать в плечо, топай к психоаналитику или, на худой конец, достань из тумбочки носовой платок. Такие самцы созданы для того, чтобы плавать и воевать, жать и ковать, и штамповать, штамповать, штамповать проекты под названием «Ребенок». Ну, по крайней мере, пытаться – вздохнула Ия, глядя на бессильно обмякшее тело.
Она сидела, подперев щеки руками и забыв, что опаздывает на работу, и все смотрела на развалившегося поперек их кровати Одиссея. Пыталась вписать вектор «Самец» в плоскость своей жизни. Но математик из нее был плохой. Вектор этот никак не укладывался, становился на дыбы так, словно и плоскость, и он сам были не воображаемыми величинами, а самыми что ни на есть настоящими. Как будто хотела она вогнать деревянную сваю в бетонную стену.
«Не может быть отцом вот такой, случайный», – поняла Ия.
«Не могу, не могу, не могу», – повторяла она про себя, натягивая платье и расправляя рукава с красными маками.
«Что делать?» – снова присела она на край кровати и уперлась взглядом в храпящего Одиссея. Вопрос она задавала себе, а ответа как будто ждала от него, горе-насильника.
Распахнулась дверь, и в комнату вошел Папочка.
– Что он тут делает? – уставился он на Одиссея, к счастью, не успевшего стянуть одежду.
– Совсем обнаглели, – пожаловалась Ия. – Прихожу с кухни, а тут этот валяется. Дверь, наверное, перепутал. Не могу добудиться, не волоком же тащить.
– Люсьен! – заорал Папочка в коридор. – Забирай этого мудака! Еще раз устроишь тут бордель, участкового вызовем!
Прибежал Люсьен и попытался стащить Одиссея с кровати. Тот почмокал губами, перевернулся на другой бок и, кротко сложив руки под щекой, выдал трель в другой тональности.
– Вот сучара, – не выдержал Папочка. – Раз-два, взяли!
Люсьен подхватил спящего под мышки, Папочка взялся за ноги. На прощание Одиссей махнул Ие ногой в протертом на пятке полосатом носке.
Ия провожала их долгим отсутствующим взглядом и чувствовала: что-то обрушилось. Треснул фундамент, покосилась бетонная стена, возведенная вокруг ее жизни. Может быть, выпала воображаемая свая, лежавшая в основании воздушного замка, придуманного мирка. Может, она сама ее туда положила и забыла, а вот теперь вытащила.
Отсутствовала она и в метро, и на работе, и даже когда у нее завис компьютер, а начальник срочно требовал завершить отчет о достижениях отдела, она не вынырнула из своего отсутствия, только набрала по внутреннему номеру компьютерный отдел.
– Срочно, – произнесла она одно слово и повесила трубку.
Этого было достаточно: высветившийся номер укажет, в какой кабинет идти, а слово «срочно» придаст должное ускорение. Ее немного побаивались, а может, и недолюбливали, но она не давала себе труда думать об этом. Конечно, она не доросла до бизнесвумен, но коллеги ее были совсем молоды, и в свои двадцать шесть лет для многих она была как бабушка.
Это было время, когда нефть только начала дорожать, трудовые единицы стали стремительно размножаться в мутных водах Офисного океана и еще не знали, что в недалеком будущем будут унижены званием «офисного планктона». Каждому тогда казалось, что он – будущая акула. Поступательный рост зарплат, а главное, молодость питали это убеждение.
Компания, в одном из кабинетов которой сидела Ия, не была исключением. Да и сама Ия исключением тоже не была. Исключений ей хватало и дома.
Она много работала, к ней прислушивалось начальство. Папочка, коммуналка, Люсьен и вся личная жизнь находились за пределами офиса, скрытые ширмой из выстроенного образа успешной карьеристки. Вот удивились бы ее подчиненные, заглянув за эту ширму на кухню, совмещенную с ванной.
Привычка таиться, недоговаривать, не афишировать сыграла на руку. Ия умела лавировать и мягко нападать, отстаивая интересы своего отдела, соглашаться и уходить от ответа, балансировать на грани «да» и «нет», быть лояльной, когда хочется плюнуть в лицо и хлопнуть дверью. Как хамелеон, она могла окраситься в нужный цвет и, если потребуется, в интересах дела даже покрыться пупырышками. Она была комильфо, ее повышали и ставили в пример.
Отношения с мужчинами на работе были ровными, приятельскими. Бывало, кто-то из них начинал ее раздражать. Тогда она мягко, но настойчиво брала источник раздражения на крючок и плавно, не спеша вела к увольнению. Разумеется, если выполняемые им функции были в ее компетенции.
Так что слово «срочно» можно было не говорить, достаточно просто, например, хмыкнуть в трубку. Она оттолкнулась ногами от пола и откатилась в сторону от компьютера. Лучше было бы написать заявку на новый, но сейчас ей было не до работы.
Компьютерщик не шел, она достала из сумки бутерброд и потянулась за кружкой с остывшим кофе. Перекус на рабочем месте не приветствовался, но она была одна, и по утрам Папочка настойчиво клал ей в сумку бутерброды.
Наконец появился компьютерщик, похожий на щенка сенбернара: очень большой и неуклюжий.
– Были дела поважнее? – поинтересовалась Ия. – Арнольд Александрович ждет отчет, а вы не можете обеспечить нормальную работу техники!
– Я первый день работаю, еще не выучил, кто где сидит, – ответил он дружелюбно из-под стола, под которым с трудом разместился. – Скоро всех запомню. Меня за вашим отделом закрепить хотят.
«Ну, это мы еще посмотрим», – подумала Ия, жуя бутерброд и запивая холодным кофе. Кажется, у нее появилась новая жертва, страдающая нерасторопностью. Гигантский патлатый увалень.
Рабочий день брал свое. Она потихоньку выныривала из мыслей для того, чтобы с головой окунуться в офисные дела, которые часто для того и существуют, чтобы заменить то, что для нас важно.
– Кого вы мне прислали? На помойке вы компьютерщиков, что ли, находите? – бросила она пробный шар в кадровичку на общем собрании после обеда.
Такой ход был дозволен, они находились в одном весе, а проявить принципиальность в кадровом вопросе никогда не лишне.
– Хороший парень! – парировала та. – Вежливый, старательный. Он один у мамы, на двух работах пашет. По ночам в компьютерном клубе смены берет.
– Оно и видно, – фыркнула Ия. – Зато по утрам еле шевелится. Вы же понимаете, что это ненормально? Он так долго не протянет.
– Не выдержит встречного ветра в лицо, как говорит Арнольд Александрович, – хихикнула начальница отдела рекламы, та еще стерва.
Ия заговорщицки поддела союзницу ногой под столом. Ее отдел маркетинга работал в одной связке с отделом рекламистки, которая нравилась Ие именно своей стервозностью, хотя с ней надо было держать ухо востро, что в офисных реалиях значит – дружить.
Почувствовав себя в меньшинстве, кадровичка подняла белый флаг:
– Девочки, не трогайте его хоть на испытательном сроке. Месяц посмотрим, а там решим, подходит он нам или нет.
– Да я что, я – ничего, – сделала невинные глазки Ия, принимая капитуляцию соперницы. – По мне так пусть работает. Только донесите до него в доступной для восприятия форме, что в нашей фирме реагировать на возникающие проблемы принято быстро вне зависимости от того, чем ты занимаешься ночью.
Дальше день пошел как обычно, и задержалась она на работе тоже как обычно. Придя домой, она услышала шум на кухне – как обычно. Папочка отработал сутки, выспался днем и теперь о чем-то оживленно спорил с Люсьеном и Понтием.
Одиссеев в квартире не наблюдалось. Ия передернула плечами и двинулась на кухню. Компания, Папочка и даже их темная квартира-расческа превратились в одно целое. Она не знала, как вытащить его и себя из этих дебрей.
– Я устала, – коротко сказала она, присаживаясь на подвинутый Люсьеном стул.
– Устала она, – пьяно протянул Папочка и вскинул голову. Его взгляд, затянутый мутной пеленой, говорил о том, что пьют они, пожалуй, с обеда.
– Жареной картошечки, – подсуетилась Понтий. – Кушай, девочка моя, раз устала.
Норма терлась у ее ног. В ванне «заквакали» лягушки. Как в первое утро здесь. С тех пор ничего не изменилось, разве что ванна просела еще глубже, сильнее стало капать в арку и ушло куда-то веселье.
Отлично выносимая «легкость бытия» стала невыносимой, какой ей и следовало быть по определению писателя, которым все тогда увлекались. Наверное, он был прав: если задумываться о своих поступках постоянно, жизнь станет невыносимой. А чтобы выносить ее, надо жить здесь и сейчас, и никаких долгоиграющих проектов. Но так жить невыносимо.
– Нет, а что ты не говоришь ничего нам? Мы что, второй сорт, а ты у нас королевишна, – тянул свою песню Папочка.
Ему хотелось ссоры, но Ия решила не поддаваться и отвернулась.
– Нет, а что ты отворачиваешься? Ты мне скажи: дерьмо, видеть тебя не хочу. Скажи, не стесняйся, все, что думаешь!
– Иди спать!
– Не командуй! – покачивался на стуле Папочка. – Хочу – пью, хочу – сплю.
– Ну, пей, – встала Ия из-за стола.
– Сиди, – дернул обратно Папочка.
– Сижу.
– Скажи мне, что я – дерьмо.
– Ты – дерьмо, – от всей души сказала Ия.
– Ах, я – дерьмо? Нет, что ты сказала? Так я, значит, дерьмо? Получай! – ладонь Папочки проехалась по ее щеке. – Ты думаешь, я ничего не знаю? А кто изменял мне с Мафией, ну-ка припомни? Мне сегодня Муха все рассказала. Обмануть меня думала? Я тебя, сука, урою! Ты – моя, моя… Тьфу!
Он наотмашь влепил ей пощечину. Ия вскочила. Отвечать было бесполезно. Папочка ничего не понимал и дико озирался по сторонам. То, что зрело в нем с детства, нарывало, томилось, разбуженное алкоголем, изливалось наружу.
Клетчатая скатерть устилала стол, заставленный стаканами, заваленный объедками. Игра достигла своего абсолюта. На Ию смотрела не женщина, а обезумевший пьяный мужик.
– Давай, давай, скажи, что я – дерьмо! – выл он.
– Не говори, не говори! – дергали ее Понтий и Люсьен, пытаясь усадить.
– Я тебе покажу, ты меня на всю жизнь запомнишь!
Никто не заметил, как в руке Папочки оказался кухонный нож. Самый длинный.
Ия села, и в следующий миг Папочка размахнулся. Она поняла, что это – нож и это – размах, и даже успела смириться, что на лице ее теперь будет красоваться шрам, как будто рассекли его надвое саблей. Ия не сомневалась, что ударит он именно ее, и увернуться не пыталась – не успела бы, сидели они рядом, колено в колено, а спину подпирал холодильник.
Лезвие мелькнуло перед ее носом. Понтий закричала. Люсьен вскочил и метнулся к окну, как будто хотел выпрыгнуть. Папочка согнулся и хлюпнул.
Из его живота торчала рукоять ножа.
– Вот, видишь, что мы с тобой наделали, – сказал он по-детски жалобно, и даже как будто протрезвев. – Я люблю тебя, ты это знаешь?
Они бегали и кричали. Ия плохо помнила эти минуты, но бегали они организованно и кричали по делу. Нож вынул Люсьен. Понтий зажимала сочащуюся кровью рану.
Вызвали «Скорую», но первой приехала милиция. Кавказская овчарка важно, будто с осуждением, прошла по коридору.
– Ага, – кивнул оперуполномоченный, оглядев стол.
Милиционеров зашло несколько. Они о чем-то спрашивали Ию, один долго писал, попросил расписаться. Он положил лист бумаги себе на колено, и она, не глядя, подмахнула его.
Приехала «Скорая».
– Ага, – сказал врач, оглядев рану. – Коридор узкий, тут с носилками пока развернемся.
Папочку положили в простыню и понесли вниз по лестнице. Ия побежала следом. Кровавые следы тянулись с кухни по всей квартире.
– Кто вы ей? – спросили в «Скорой».
– Подруга.
– Подругам нельзя.
– У нее никого нет.
Наверное, она говорила еще что-то. Ее пустили внутрь. Следом попыталась пролезть Понтий, но была высажена.
– Куда? – крикнула она вслед машине, уже включившей мигалки.
– В Валериановскую! – крикнули ей в окно. – Дальше не довезем!
Они неслись по ночному городу. Шел снег. Папочка просил пить, говорил слабо и обещал умереть.
Ию подташнивало, когда они тормозили на светофорах и срывались с места вновь.
Врач сидел рядом с носилками, на которые Папочку уложили уже в машине. Он был невозмутим и немногословен, но все же поинтересовался:
– Харакири-то вы зачем себе сделали, позвольте узнать? Да еще накануне Нового года!
– Это из-за нее, – пожаловался Папочка, показывая пальцем на Ию. – Я знаете как ее люблю.
Врач кивнул, показывая, что удовлетворен ответом. Как будто каждый день отвозил в больницу женщин, сделавших себе харакири из-за других женщин.
Ия плакала, отвернувшись к окну, и пыталась унять правую ногу, которая независимо от ее воли тряслась, как от разрядов тока, будто хотела пойти в пляс.
Приемный покой встретил их безлюдьем, хотя люди все-таки имелись. Это были сидевшие на полу бомжи. Они сосредоточенно копошились в своих одеяниях, не обращая внимания на входящих. Между каталок ходили два облезлых серых кота и терлись о металлические ножки. Дежурного врача на месте не было, и вообще врачей там не оказалось. Словом, приемный покой встретил их безврачебьем.
– Мы не можем ждать, бумаги на столе оставим, – сказал врач «Скорой». – Уже передали на отделение. Оттуда хирург придет. Ждите!
Поделиться книгой: