Карниз

Достала нож. Попробовала кончиком пальца лезвие. Не так, чтобы острый, но и не тупой.

Правую или левую? На левой носишь часы, лучше левую. К тому же правой и резать удобнее.

Руку было жалко. Но ничего лучше в голову не приходило. Примерившись к запястью, Ия слегка надавила лезвием. Ничего. Тупой нож все-таки.

Она начала водить им как пилой: туда-сюда, осторожно, будто раскачивала малюсенькую качельку. Наконец решилась, закрыла глаза и резанула. Не так, чтобы очень глубоко, но кровь выступила. Наконец-то!

Ия осмелела и сделала еще один надрез. Чуть поменьше и аккуратнее. Женский такой надрезик.

Смелый жест отчаяния надо было обмыть. Она допила водку, и тут ввалился Папочка.

Он тоже был пьян и тоже в отчаянии. Папочка нашел бинт и перевязал ей порез. Потом закатал свой рукав и показал жирные белые шрамы на левой руке гораздо выше запястья.

– Вот где резать надо, поняла?

– Почему? – икая, спросила Ия.

– Потому что жизнь такая, – ответил Папочка. – У меня своя жизнь, у тебя – своя. Нам расставаться с тобой надо, пока не поздно. Ничего хорошего уже не будет.

– Но ведь все хорошо. Я не могу без тебя.

– Вот это-то и плохо, что не можешь. Я тоже не могу, – сказал Папочка и достал со шкафа старый чемодан, лежавший там без дела несколько лет, со времен поездки в тараканью квартиру.

Когда дверь за ним закрылась, Ия рухнула на кровать и заснула. Утром на столе с клетчатой скатертью она нашла записку: «Живи пока у меня. Собаку корми. Я буду звонить. Бинт не снимай».

Прицопала Норма. Ия плюхнула ей в миску кашу и осела на табурете. Затем подняла с пола собачью миску и поставила ее на стол.

– Прыгай сюда, – показала она Норме на табурет напротив. – Теперь это твое место. Это стул – на нем сидят. Это стол – за ним едят.

Норма запрыгнула и оперлась передними лапами о столешницу.

– Вот видишь, у тебя уже получается!

Норма кивала головой, торопливо подбирая последние крошки со дна миски и, казалось, соглашалась с новой нормой поведения. Эту собаку удивить было сложно.

Только за обедом Ия обнаружила отсутствие ножей. Остался один, совсем уж тупой.

Днем она ездила на работу. Поздно вечером выходила из дома, становилась возле метро на то место, где впервые увидела Папочку, и ждала. Еще с утра у нее было загадано, что он вернется, приедет на последнем поезде, выйдет, а тут она ждет. Так должно быть, потому что больше у нее никого нет. Так должно быть, потому что только так все и будет. Только так.

К полуночи людской поток истончался, а потом и вовсе пересыхал, женщины в синих жилетах с колченогой буквой «М» протирали влажной тряпкой и закрывали стеклянные двери. Удостоверившись, что теперь Папочке точно не выйти из вестибюля метро, Ия шла домой, валилась в постель, и прежний ее день заканчивался, а новый начинался вздохом собаки, свернувшейся клубком в ногах и утыкавшей влажный, словно вечно простуженный, нос в подушечку под большим пальцем левой ноги.

Когда становилось совсем невмоготу, она звала в гости Муху, жившую, как и Понтий, неподалеку. Петроградка объединяла всех участников ее мирка, и сама давно стала маленькой замкнутой галактикой.

Папочка теперь жил с загорелой девицей в другой галактике: то ли на севере, то ли на юге города, а по некоторым слухам – на Обводном канале. Но канал длинный, домов на нем много – двести тридцать один, изучила она на карте. Если ждать возле каждого хоть один день, больше полугода получится, даже если исключить огромный страшный полуразрушенный кирпичный завод «Красный треугольник», занимающий несколько номеров. На этом кладбище резиновой промышленности города Папочка вряд ли мог находиться.

Муха приносила новости из «Карниза». Там, не без Мухиной же помощи, давно прознали о новом увлечении Папочки. Ия оказалась в положении вдовы при живом муже. Ей сочувствовали, говорили, что она долго продержалась, и даже юрист, забыв былые обиды, позвонила и сказала, что Папочка – мерзавец и блядь.

Все чаще приходила Муха, наведывалась Понтий, училась есть за столом Норма.

– Ты ее знаешь? – спрашивала Ия Муху про загорелую девицу.

– Да, – пожимала та плечами. – Она дзюдоистка. Давно с твоим Папочкой знакома была, ну, а тут встретились, и закрутилось. Ты же знаешь, как это бывает, девочка…

Ия вспоминала коронный трюк с чтением Цветаевой, кошачий взгляд и подрагивающие ноздри Папочки, как у коня, готового кинуться вскачь.

– Ненавижу дзюдо, – цедила она сквозь зубы.

– При чем тут дзюдо, – махала рукой Муха и курила прямо в комнате, чего раньше никогда бы себе не позволила.

Однажды Ия поддалась на уговоры Мухи и пошла с ней в «Карниз». Там она сидела гордо и неприступно, не удостаивая вниманием сновавших мимо пацанок. Но взрослую, загорелую, коротко стриженую спортивного фасона женщину ростом в метр девяносто она не заметить не могла.

Та тоже не смотрела ни на пацанок, ни на фам и вообще ни на кого не смотрела, но, увидев Муху, дружески помахала ей рукой.

– Ма-а-а-фия! – сладко пропела Муха и кинулась обниматься.

– Почему Мафия? – улучив минутку, спросила Ия.

– У нее муж – бандит настоящий, в Выборге. Она в Питер раз в месяц приезжает оторваться, погулять. Жена бандитская, значит, Мафия.

Ия и Мафия сидели за одним столом и старательно не смотрели друг на друга, но поскольку и по сторонам не смотрели, а смотреть-то куда-то надо, взгляды их волей-неволей скрестились.

Когда Мафия протянула сигарету, Ия уже знала, что перед ней сидит ее новая любовница. Не блудная жена, как Папочка, а та, которую заводят для остроты чувств, чтобы быть в тонусе. Очевидно, Мафия поняла про Ию то же самое.

Муха довольно хлопотала рядом, предвкушая магарыч за сводничество, и соображала, какой бы тост произнести: про любовь с первого взгляда или что-нибудь более фривольное, подходящее случаю.

Ночью они, с трудом спровадив Муху, оказались в одной постели в гостиничном номере, который снимала Мафия на выданные мужем для отдыха деньги.

Ия с удовольствием разглядывала и трогала ее большое, крепкое, накачанное тело и удивлялась, что же за муж у нее такой, разве что Кинг-Конг. Сама себе рядом с Мафией она казалась дюймовочкой, хотя миниатюрными размерами никогда не отличалась. Кожа у Мафии была гладкой, холеной – женской. Казалось, этой снятой с идеальной женщины кожей обтянули железный станок.

Ну а когда Мафия сложила пальцы на руке лодочкой и принялась за дело, то напомнила Рогатого в женском обличье. Наверное, то же самое, с поправкой на другую часть тела, с ней делал бандитский муж.

Звали Мафию Леной, но в постели она оказалась совершеннейшим Леней. От той ночи у Ии осталось ощущение полета на американских горках с песней из советского мультика «Карусель, карусель» в ушах.

На следующий день домой Мафия не уехала, как должна была. Ию это обескуражило, она привыкла поздним вечером ждать Папочку до закрытия метро и верила, что когда-нибудь дождется. В ее вчерашние планы входил лишь скоротечный роман в отместку, но никак не долгоиграющая любовная связь. К тому же, как она выяснила, Мафия и Папочка были хорошо знакомы по общему спортивному прошлому.

Но Мафию это не смутило. Отключив телефон, по которому названивал грозный выборгский муж чеченской национальности, она потащила Ию в кафе, где они просидели до полуночи.

Ия оглядывалась на большие окна и ежилась. Ей все казалось, что мимо домой идет Папочка, но три бутылки шампанского сделали свое «игристое» дело – они вновь поехали в гостиницу, где карусель повторилась, но показалась Ие более утомительной, чем в первый раз.

Весь следующий месяц Мафия уезжала и тут же возвращалась. Дарила Ие пряно пахнувшие белые лилии и белые коробки конфет «Рафаэлло», встречала после работы.

Цветы Ия аккуратно укладывала в мусорный бак во дворе, чтобы Папочка, когда он неожиданно вернется, не обнаружил дома следов измены. На кокосовую стружку и миндальные орехи у нее вскоре началась аллергия.

В одну из ночей, которая более всего напомнила ей урок физкультуры, она увернулась от Мафии, как когда-то вынырнула из-под Рогатого, и накрылась простыней. В эту ночь она поняла, что разница между женщинами и мужчинами может быть очень мала, практически равна нулю. И эта разница – в тебе самой, в твоем отношении.

С любовницей ей удалось расстаться по-дружески, без обид, и только Муха долго доедала конфеты «Рафаэлло», которые Мафия передавала Ие.

Иногда наведывалась к Ие и Понтий. Они с Мухой недолюбливали друг друга и даже интуитивно не приходили одновременно. Наверное, потому что слишком много у них было общего. Даже к женщинам Понтий обращалась так же – девочка, но добавляла при этом – моя.

– Косточки Норме, а тебе супчик сварю. Что ты кушала, девочка моя?

– Лапшу растворимую. На работе.

– Ох, – хваталась за сердце Понтий. – Приходи ко мне, накормлю.

– Некогда.

Ей и правда было некогда. Когда в личной жизни дела идут все хуже и хуже, на работе они становятся все лучше и лучше.

Компания, в которой она трудилась, была молодой и динамичной. При этом крупной и словно резиновой. Ию повышали, передвигали из угла в угол, переводили из кабинета в кабинет. Народу в кабинетах становилось все меньше. Наконец она оказалась в кабинете одна и тогда поняла, что некоторым образом она – начальник.

У нее даже стали копиться деньги, потому что не было времени их тратить. Утром она завтракала с Нормой, почти в совершенстве овладевшей правилами этикета. Выводила ее во двор и здоровалась с жившим в соседней парадной известным актером. Тот был очень мил и любезно не замечал, что Норма избирательно присаживается именно возле его машины. Потом бежала через двор к метро и возвращалась уже вечером, когда во всех окнах горели огни.

Их коммуналка по-прежнему пустовала, и длинный ряд темных окон квартиры-расчески тянулся, как выстроившиеся в ряд черные квадраты шахматной доски. Как будто партия закончена. Время собирать ладьи и ферзи и уходить.

Папочка вернулся так же неожиданно, как ушел. Однажды поздним вечером открылась дверь и в нее просунулся знакомый чемоданишко. За ним раздалось преувеличенно громкое топанье в прихожей, словно говорившее: войти-то можно?

– Вот и я, девочки мои, – сказал Папочка.

Норма сорвалась с места и, как маленький снаряд, устремилась в прихожую. Она пыталась лизнуть его в лицо, но так отъелась на харчах Понтия, что едва доставала до колен.

Ия ликовала, но не повела и бровью. Она была оскорбленной стороной, а на левом запястье остались два тонких белых шрамика.

– Посмотрите, что я вам принес, – все извинялся Папочка, доставая из сумки какие-то свертки. – Вот, смотрите, как вкусненько.

– Нас тут Понтий хорошо подкармливала, – с достоинством ответила Ия.

– Простишь меня, а? Можно пройти? – виновато говорил Папочка.

– Так ты же у себя дома. Проходи, не стесняйся! – великодушно разрешила Ия.

Папочка принялся вынимать из чемодана вещи. Ия искоса следила за ним. Наконец она не выдержала:

– А где коричневый шерстяной свитер, который я тебе на прошлый Новый год дарила?

– Она его ножницами изрезала, когда я вещи собирала, – виновато ответил Папочка.

– Жаль, – не теряя достоинства, заключила Ия.

– Жаль, – как эхо, повторил Папочка.

– Ну и хрен с ним, – сжалилась Ия. – Скоро новый Новый год. Буду знать, что подарить.

– И хрен с ним, – обрадовался Папочка. – А где мы его отмечать будем, дома?

Утром он занял свое место за столом с клетчатой скатертью. Норма не отходила от Папочки. Все попытки Ии показать, чему она обучила собаку, провалились. Норма отказалась садиться на табурет и есть за столом.

Новый год они встречали дома. Понтий принесла им удивительный ананас с африканского континента. Он был огромен, а его вкус, как говорило ее руководство, должен был напоминать вкус кокоса.

Понтий уже два месяца работала поваром в одном из самых дорогих ресторанов города и даже не несла. Это доставляло ей нравственные страдания и рушило основы бытия, но ради хорошей зарплаты можно было претерпеть все муки.

Однако новогодний банкет для шишек из городской администрации сделал свое подлое дело. Против ананасов и черной икры она не устояла.

Принесенный ананас торжественно разрезали, понюхали, пытаясь обнаружить кокосовость гиганта, и поставили в центре стола. Его хотели съесть во время проводов старого года, но год был, откровенно сказать, плохим и заморского ананаса не заслуживал.

Не заслуживала ананаса и речь президента под бой курантов, хотя вроде бы была хороша, как и все его речи.

Потом было горячее, секвестированное с того же банкета. После они вышли во двор послушать канонаду и полюбоваться сиянием вылетающих с каждого двора фейерверков. Когда вернулись домой, в комнате их встретила рычащая Норма.

Она сидела в странной позе перед телевизором. Скорее даже полулежала на спине, выкатив неестественно раздутое брюхо. Казалось, это резиновая надувная собака, которую перекачали воздухом, или грелка с собачьей головой, которую до отказа заполнили водой так, что она сейчас лопнет.

На столе сиротливо лежали бутерброды с черной икрой, розовело вздернутое рыльце запеченного поросенка. Этой горизонтальной смольнинской гастрономической перспективе отчетливо не хватало доминанты, которая торжествующе возвысилась бы над прочим изобилием.

– Ананас! – в один голос возопили Ия и Папочка.

Собака воззрилась на них осоловевшими глазами и обреченно икнула.

– Ворюга! – погрозил ей кулаком Папочка. – Ты сожрала сворованный ананас, который купили на наши налоги!

Норма приподняла голову и тут же опустила – кивнула, словно просила прощения за слуг народа, Понтия и за самое себя как главное звено греховной цепочки жадности и чревоугодия.

– Хорошо, что коньяк не выпила. Помнишь, она вылакала все из твоей рюмки.

Норма снова зарычала, а Папочка театральным жестом поднял со стола лежащий на боку пустой бокал шампанского.

Через несколько дней Понтия уволили из ресторана. Оказалось, что диковинные ананасы со вкусом кокоса поступили в город в количестве трех штук по линии сотрудничества с министерством сельского хозяйства одной из южных стран. Этот экспериментальный сорт вывели совсем недавно, он уже получил несколько премий на международных выставках, а потому ввиду малого распространения стоил баснословно дорого.

Ананасы должны были венчать столики руководителя профильного комитета и двух его замов. В поисках пропавшего гиганта руководство ресторана перевернуло все вверх дном.

Черную икру Понтию бы еще простили…

Начался новый год. Воздушный замок дал трещину, но устоял. Дзюдоистка вспоминалась как шутка в связи с мощной шеей и испорченным свитером.

* * *

Ссоры со временем вернулись, но Папочка и Ия стали совсем уж родными. Казалось, что ссоришься со своей рукой или ногой. Можно, конечно, обидеться на ногу, которая ноет к смене погоды, но ведь без нее во стократ хуже.

Впрочем, бывали и эксцессы, которые зависели от суммы каких-то внутренних Папочкиных амплитуд, неприятностей на работе, размолвок с Ией и общего недовольства жизнью. В нем словно сидела заноза, которая время от времени начинала гноиться, и, если не спиртовать ранку, не заливать ее, не запивать, начнется абсцесс.

– Я не могу дать тебе семью, детей, будущее. И еще мне постоянно снится мать. Стоит в дверях и смотрит на меня.

Ия гладила Папочку по голове и отводила глаза. Она ненавидела фразу «не знаю, что и сказать», потому что всегда можно найти слова для человека, который в них нуждается. Но сказать ей было нечего.

Почти у каждого человека есть корневая система: мать, отец, бабушки, дедушки, братья, сестры… Если нет кого-то из основных ответвлений этого корня, хоть в усеченном виде, но он продолжает существовать. Иногда роль и функцию отсутствующего члена семьи берут на себя оставшиеся. Семьи могут быть разными по составу, но все-таки они – семьи.

Еще есть дяди и тети – родные, двоюродные, троюродные, которых вы, может, никогда и не видели. Но они где-то есть: улыбаются с черно-белых фото, шлют открытки раз в год из города, который с трудом можно найти на карте. Вы приглашаете друг друга в гости и знаете, что никогда не поедете, потому что не найдете, о чем говорить при встрече. Но они есть.

У Папочки не было корневой системы. А может, и была где-то, хоть один маленький корешок, но он об этом не знал.