Карл Великий (Небесный град Карла Великого)

   — А... — сказал я скорее сам себе, чем матери.

Я не любил дядю Хильдеберта с детства. Какой-то он был напыщенный и важный. Мне не нравилась его манера говорить — то слащаво воркуя, то вдруг с грубой весомостью, словно гвозди заколачивал. Не нравились борзые собаки, коих он во множестве разводил в своём поместье. Казалось, что псы интересуют его больше людей. Но больше всего меня злило поведение матери, когда мы ещё с отцом приходили к нему в гости. Такая гордая и жёсткая дома, при виде брата она начинала юлить, не хуже собаки. Отец, помню, тоже злился, но ни разу ничего не сказал, во всяком случае, при мне.

...Через несколько дней я полностью оправился. Со мной вроде бы ничего особенного и не случилось, кроме сильного испуга. Но я стал задумываться о вещах, которые меня раньше совсем не интересовали. Кроме того, теперь очень хотелось стать образованным.

Отец успел научить меня читать незадолго до смерти. Вот только читать было нечего. У кого-то из писарей, бывших приятелей отца, я выпросил испорченный свиток. Там было много текста, адресованного управляющему одним из поместий короля. Управляющий должен был собрать определённое количество зерна, верно поделить его — что на муку, что в хранение, что на семена. Проследить за опоросившимися свиньями, чтоб поросята не пропадали. Собрать определённое количество овечьих шкур, которые должны пойти на пергамент для книг. В общем, текст совершенно неинтересный, но я решил попробовать заучить его наизусть, чтобы испытать себя.

У меня получилось. Я похвастался перед писарем своим достижением. Тот, заинтересовавшись, дал мне текст про жизнь Карла Мартелла, отца нашего Пипина. Этот текст, как более интересный, я заучил быстрее.

Довольно скоро о моих развлечениях узнали при дворе. Королева Бертрада пожелала лично испытать меня. Король Пипин вроде бы тоже хотел принять участие в испытании, но оказался нездоров. У него началась водяная болезнь, впоследствии его и погубившая.

Королева дала мне Священное Писание, заложив страницу, которую надлежало выучить.

Меня привели в большую комнату, почти залу, и велели произнести текст, а один писец следил по книге — не спутаю ли я что-нибудь. Помню, это был отрывок из Евангелия от Матфея, где фарисеи спрашивают Иисуса: позволительно ли платить налоги кесарю? Я проговорил наизусть весь отрывок без единой ошибки, только долго вспоминал, как именно Иисус отвечал фарисеям. В это время в комнату зашёл принц Карл и остановился, с любопытством глядя на меня. Теперь он носил усы, придававшие его лицу ещё более весёлое выражение. Он дождался, пока я закончу рассказывать текст, и вдруг спросил голосом, неожиданно высоким для столь внушительного роста.

   — Ну и что? Нужно платить налоги? Ты как считаешь?

Мне казалось, что нужно, но я боялся отвечать — вдруг совершу оплошность и всех подведу. А не отвечать принцу тоже страшно. Меня выручила королева Бертрада:

   — К чему мучить ребёнка? Видно, что Бог дал ему ум. Нужно только, чтобы этот ум развился в согласии с Божьими заповедями. Мальчика нужно отдать в монастырь для дальнейшего обучения. Разумеется, если нет возражения от родителей.

Какие уж тут возражения! Мать могла только мечтать о таком решении моей судьбы. Теперь можно было не просить ни о чём её брата и не зависеть от его переменчивого характера.

Через неделю мать собрала мне дорожный мешок — две полотняные рубашки, сухари, вяленую рыбу... До монастыря, куда меня послали на обучение, насчитывалось несколько дней пешего хода. Королева Бертрада говорила, что туда часто ездит за перепелами один из королевских управляющих. Ему ничего не стоило взять меня с собой, но моя строгая родительница велела не злоупотреблять великодушием благодетелей и идти пешком. Она вообще была удивительно строга ко мне. Порой казалось, что она воспринимает меня не как сына, а как средство для достижения своей заветной цели.

В пути мне крупно повезло. Я ещё не успел потерять из виду замок, когда послышался стук копыт и меня нагнал тот самый управляющий. То ли королева Бертрада послала его из сочувствия ко мне, то ли произошло счастливое совпадение. Интересоваться не хотелось. Он подхватил меня в седло, и мы оказались в монастыре ещё до захода солнца.

Раньше, когда я представлял себе своё обучение, меня охватывало чувство благоговейного восторга. Я думал, что все ученики важные, исполненные достоинства и я стану таким же и буду день и ночь разбирать священные манускрипты. Но сначала мне конечно же предстоит пройти испытание в чтении или ещё в каких-нибудь умениях. Как же я удивился, когда настоятель, едва взглянув на меня, вынес резолюцию:

— Новенького в огород. Как раз морковка не полота.

Надо заметить, что я, сын книжника, морковку в лицо не знал, встречая её лишь в похлёбке. Поэтому за свою первую прополку вместо благодарности получил хорошую порцию тумаков. Через некоторое время к огородному послушанию прибавились и вожделенные манускрипты. Правда, радости они принесли меньше ожидаемого, потому что мне всё время хотелось спать из-за ночных адораций.

Интересно, где и как учился этот коротышка Эйнхард?

* * *

Коротышка сидел на своей рыжей кобылке, вцепившись в поводья. Он неотрывно смотрел на короля, слушающего хвалебные речи. Что ж, я понимал его. Когда-то и сам ловил себя на том, что подражаю Его Величеству в манере говорить и даже ходить. И таких, как я, всегда было много. Жаль всё-таки, что не мне, а этому болтуну Нардулу выпала честь создавать королевскую биографию. Хотя, положа руку на сердце, я бы не утверждал, что напишу лучше, чем Эйнхард. У каждого свой дар. Я зато знаю наизусть все Евангелия.

Мы находились у извива дороги и хорошо видели лицо папы Льва, стоящего с толпой патрициев, почти под нами. Как он отличался от своего предшественника! Я увидел папу Адриана впервые в тяжёлые времена для его понтификата — он только что сжёг за собой мосты, порвав отношения с лангобардами в надежде на помощь франкского короля. При том никаких особенных гарантий у него не имелось — только надежда на Бога и на правильность своего выбора. Но как достойно и прямо он смотрел в глаза собеседникам!

У папы Льва взгляд был потерянный. Говорил понтифик с видимым трудом — до нас не долетало ни слова. Но какое бы выражение не читалось в его глазах — уже хорошо, что они хотя бы есть. И то, что он может говорить. Его ведь собирались ослепить и вырвать язык.

Я заметил, что несколько патрициев выслушивают речи крайне мрачно. Потом они отделились от толпы. Отвязали лошадей, пасшихся среди олив близ дороги, и, вскочив в сёдла, умчались по направлению к Риму.

Мне вдруг стало очень страшно. В многочисленных походах, где я сопровождал короля, постоянно что-то случалось. Приходилось сражаться, хотя воином я никогда не числился. Но даже в самые неприятные моменты я всегда чувствовал, что небесные силы поддерживают Его Величество, хотя трудно понять, чем он это заслужил. К тому же с годами я стал видеть всё больше смысла в союзе Карла с папским престолом. И вот сейчас... Растерянный взгляд понтифика, эти подозрительные патриции... Да и сам король выглядел крайне удивлённым такой неожиданной встречей. Всё шло как-то не по плану.

А ведь если пострадает Карл — нам всем крепко не поздоровится. И легкомысленным принцессам, и этому выскочке Нардулу, и, разумеется, мне. Это справедливо: тот, кто ближе к трону, первым получает и жирные куски, и оплеухи. Я всю жизнь посвящаю тому, чтобы находиться у самого трона. А благ особенных не вижу. Только нескончаемые походы, да беседы с королём. Но, боюсь, если меня лишить этих бесед, мне нечем будет наполнить свою жизнь. Куда уж тут денешься?

Глава 2

... В монастыре из-за постоянной усталости и недосыпания я долго не мог проявить себя достойным образом. Только через несколько месяцев брат, обучавший послушников латыни, заметил мою удивительную память. Так же, как королева Бертрада, монахи захотели устроить испытание. Они заставляли меня учить Евангелие фрагмент за фрагментом, проверяли по тексту и восхищались. К концу испытания все сошлись во мнении, что из мальчика получится выдающийся учёный богослов.

Надежды их не оправдались. Выучив наизусть все четыре Евангелия, я теперь отлично цитирую их, но совершенно не способен поддерживать богословские беседы. Видимо, моя голова подобна сундуку, в котором хранятся сокровища.

Несколько лет я провёл в этом монастыре, то изучая тексты и песнопения для литургии, то пропалывая морковку и прочие овощи. Монастырская жизнь состоит из бесконечного количества важных вещей — от начищения подсвечников до подбора священных текстов для адораций. Я настолько погрузился во всё это, что редко вспоминал даже свою мать, не говоря уже о принце Карле.

Однажды я расставлял чаши на алтаре перед богослужением. Предстоятель уже облачался, готовясь выйти служить, как вдруг в ризницу прибежал один из братьев и что-то прошептал ему на ухо. Предстоятель засуетился, позвал министрантов, и они вместе начали торопливо листать антифонарий. Месса задерживалась. Не зная, что мне делать дальше, я отошёл в сторону и стал на колени перед дарохранительницей. Тут прозвонил колокольчик, возвещающий начало мессы, и я услышал неизвестное мне, скорбное песнопение. Весь ход богослужения тоже казался незнакомым. Я сообразил, что это — заупокойная служба и, подойдя к послушнику, только что вышедшему из ризницы, шёпотом спросил:

   — Кого отпевают?

   — Короля, — одними губами ответил тот.

Это значило, что власть вскорости перейдёт к принцам, или хотя бы к одному из них. Покойный Пипин ведь тоже поначалу правил вместе с братом, но тот предпочёл власти монастырское уединение.

«Ну, всё, — подумал я, — теперь мне точно не достичь никакого расположения. К принцу-то непонятно было, как подступиться, а про короля и вовсе думать нечего».

Прошло некоторое время. Королями стали оба принца, поделив между собой Франкское королевство. Карлу досталась часть, вытянувшаяся узким полумесяцем с севера на юго-запад. Наш монастырь и замок, где прошло моё детство, попадал в его владения.

Я всё гадал, что меня ожидает в будущем. Ни одного хорошего варианта в голову не приходило. За стенами монастыря — строгое укоризненное лицо матери, чьё поручение я теперь вряд ли смогу исполнить. В монастыре меня вроде бы оставлять не собирались, да мне и не хотелось провести всю жизнь в молитвах и огородных работах. А на должность переписчика меня вряд ли возьмут. Прекрасная память не помогает писать красиво. Пока что при всём старании мои буквы то залезут за линию, то вообще шатаются, будто пьяные.

Как-то на вечерне я увидел в храме знакомого королевского управляющего. В последнее время он очень редко появлялся в монастыре. После службы он подошёл ко мне:

   — Афонсо, ты ведь умеешь ездить верхом?

Живя при дворе, я играл с детьми аристократов, и мне давали покататься на лошади. Но я видел, как легко взлетают на коня настоящие наездники, кто проводит в седле всю жизнь. Поэтому ответил осторожно:

   — Об особенном умении сказать не могу, хотя небольшой опыт имею.

Королевский управляющий нахмурился.

   — Скверно. Король Карл хочет видеть тебя при дворе. Как же я повезу тебя?

«Всего-то?» — обрадовался я и уверенно сказал:

   — До виллы-то я точно доеду. Я ведь уже однажды преодолел этот путь.

Управляющий усмехнулся.

   — Ты думаешь, у короля только одна вилла? Нет, мы поедем на запад, в Ахен, Карл сейчас там. Но это неблизкий путь.

Понятно, что выбора у меня не было.

Рано утром мы выехали. К счастью, лошадь оказалась покладистой. Хотя бы не пыталась специально сбросить меня или отгрызть ногу.

   — Так ты вообще ничего не знаешь про Ахен? — спросил управляющий, когда стены монастыря скрылись в голубоватой утренней дымке. Я помолчал, вспоминая.

Мой наставник говорил о королевских резиденциях, но подобного названия он ни разу не произносил.

   — Но это ведь не королевская резиденция?

   — Нет, конечно. Она находится в Нуайоне. Недалеко от Суассона, где правит Карломан. Но Ахен нравится Карлу. Поселение там заложили ещё римляне. И знаешь почему? Там есть целебные источники, они дают силу и возвращают молодость. Но раньше жить там постоянно людям было не в радость из-за Бахкауфа.

Про Бахкауфа я знал с детства. Про него любят рассказывать и на кухне, и в детских компаниях. Считается, что он нападает на пьяных. Садится к ним на закорки, заставляя катать его, оттого пьяницы так долго добираются до дома. А если они начинают молить о пощаде — становится ещё тяжелее. Но мне казалось, что это просто сказки. Я спросил:

   — А разве он существует?

   — Слава Богу, уже нет, — управляющий говорил так важно, будто сам победил чудовище. — Бахкауф утащил под воду много народу, но наш покойный король, славный Пипин, одолел его в жестоком поединке. Он отрубил ему хвост, дающий силу, и швырнул прямо в ручей. Правда, источники теперь пахнут серой — хвост-то был ядовитый.

   — Значит, они уже больше не целебные, — заметил я.

Управляющий надолго задумался.

   — Нет, — наконец сказал он с уверенностью, — они стали ещё целебнее, ведь король Пипин сражался с Бахкауфом во имя Господа нашего, Иисуса Христа.

Я благоразумно промолчал. После того как я узнал от матери, что христианский бог враждебен нашей семье — у меня вообще всё смешалось в голове. Верить в Христа и Пресвятую Деву теперь не получалось, а Афина со всем своим пантеоном казалась мне полусказочным существом вроде Бахкауфа, и не тянула на объект поклонения.

Кстати, как там мать? Не много я видел от неё ласки, но всё же надо почитать женщину, родившую тебя на свет (или это опять моё христианское прошлое?).

Да нет, конечно, я соскучился по ней! Интересно, удобно ли попросить заехать на старую королевскую виллу, чтобы с ней повидаться?

   — Послушайте, — сказал я управляющему, — вилла, где мы жили, совсем недалеко, насколько я понимаю. Мне бы хотелось повидаться с матерью.

Управляющий посмотрел на меня с недоумением и прищёлкнул языком:

   — Ты там, в монастыре ничего и не знаешь, кроме священных книг. И то правда, откуда тебе? Матушку твою Карл к себе взял вышивальщицей, ещё когда принцем был. А это что значит?

Управляющий важно поднял палец и замолчал, ожидая моего ответа.

   — И что это значит? — спросил я, не найдя никакого объяснения.

   — А значит это, что матушка у тебя теперь кочевая. Карлу-то на месте не сидится, любит он с виллы на виллу переезжать. И все его люди с ним, кто ко двору приписан.

   — Получается, что матушка сейчас в этом Ахене?

   — Так и получается. Правильно соображаешь, — управляющему явно нравилось разговаривать со мной в покровительственном тоне. — Теперь с матушкой своей навидаешься досыта.

«Как бы не переесть, — с тоской подумал я, — теперь-то она меня уж точно в покое не оставит».

Ехали мы больше недели. Отдыхали на постоялых дворах. К концу пути я чувствовал себя странно. Будто мои ноги искривились и приняли форму седла. Они очень болели, и я опасался выглядеть неуклюжим, когда меня призовут к новому королю.

Ну, вот и Ахен. Он представлялся мне величественным городом — ведь его основали римляне. Однако домишки, построенные наполовину из дерева, наполовину из глины, не впечатляли. Улицы казались грязными. Мы переехали но шаткому мостику через небольшой ручей, не прибавлявший городу ни красоты, ни величия.

   — Вот здесь и водился Бахкауф. — Управляющий со знанием дела указал на тусклые тёмные воды. — Будем надеяться, у него не было наследников. — И он, воровато оглянувшись, плюнул в ручей.

Королевская вилла в Ахене тоже меня не восхитила — квадратная постройка из дерева с глиной. Похоже, она отличалась от бедняцких жилищ только размерами. Правда, комнат в ней и впрямь оказалось немало, побольше, чем в замке, где прошло моё детство.

Нас встретил конюх, которого я помнил ещё с давних домонастырских времён, и незнакомая девушка. Видимо, её послали проводить меня. Простившись с управляющим, я пошёл за ней по свежевыструганным ступеням, стараясь не шипеть от боли в ногах, измученных верховой ездой.

Девица, не оборачиваясь, бодро топала вверх. Одета она была в простое платье из некрашеного льна.

«Служанка, — подумал я. — Навряд ли она знает, когда король собирается принять меня».

Всё же решил спросить:

   — Скажи, милая девица...

Мгновенно обернувшись, она пронзила меня надменным взглядом.

   — Баронесса Имма, племянница Гимильтруды!

Я чуть не свалился с лестницы. Гимильтрудой-то зовут жену Карла! Вот тебе и служанка. Что наш новый король завёл у себя при дворе моду на простоту в одежде, я ещё не успел узнать.

Юная Имма смотрела на меня с вызовом. Надо было продолжать разговор:

   — А меня зовут Афонсо. Любезная баронесса...

   — Я знаю, — перебила она, — ты сын вышивальщицы, которого поцеловала молния.

   — Мне было бы приятнее прославиться более достойным способом, — сказал я, — будем надеяться, всё ещё впереди.

Она скорчила презрительную гримаску. Видимо, у неё не было особых надежд насчёт меня. Стараясь держаться с достоинством, я продолжил:

   — Известно ли, когда Его Величество намерен принять меня?

Баронесса хмыкнула:

   — Он в Аквитании.

   — Вершит государственные дела?

   — Ну да. Копьём и мечом.

Я помнил, что король Пипин долгие годы воевал с Вайфарием, герцогом Аквитанским. Перед смертью ему удалось победить непокорного аквитанца. Неужели тот опять восстал?

   — Вайфарий умер. — Баронессе, видно, не с кем было поговорить, и она решила снизойти до беседы с сыном вышивальщицы. — Теперь в Аквитании правит Гуннольд. Он ещё не воевал с франкским королём и... Вот твоя комната! — вдруг прервала она сама себя, открывая дверь. Оглядела меня и гордо удалилась.

В комнате находились два ложа, застеленные соломой, а сверху ещё и тканями. Роскошь неслыханная! В монастыре послушники и обучающиеся спали прямо на полу, постелив себе соломы, сколько дадут. С каким наслаждением я растянулся на одном из покрывал! Замечательно, что короля нет. К его приезду я точно отдохну, а может, и заскучать успею. Войны ведь имеют свойство затягиваться.

За дверью послышались торопливые шаги и... вот она, моя матушка. Даже не постарела, только пряди волос, выбившиеся из-под платка, стали совсем тусклыми. Я, вскочив, бросился к ней и, как всегда, остановился, не решаясь обнять. Её губы поджались в улыбку — принуждённую, без намёка на теплоту. Она не любила улыбаться, объясняя это гнилыми зубами. Подержав на лице подобие улыбки, мать произнесла:

   — Ты достоин похвалы. Мне сказали, что за всё время тебя ни разу не уличили в лени.

Я почувствовал гордость. Получить похвалу от моей матери почти невозможно. Захотелось продлить приятное чувство, рассказав про тяготы учения, подсвечники и бескрайние морковные грядки. Но она уже не смотрела на меня, думая о чём-то своём.

   — Вот что, Афонсо! — её голос прозвучал решительно. — Король сам вспомнил про тебя. Такими вещами не бросаются.

   — Ещё бы! — я собрался поддержать тему. Мать прервала меня: