XVIII
Принц Томатоа сидел рядом со мной на веранде. Это было еще до ужасных событий, заставивших опять упрятать его в тюрьму Таравао. У него на коленях сидела его маленькая дочь Помаре V, которую он ласкал своими широкими руками. А старая королева смотрела на них с выражением нежности и грусти. Маленькая принцесса тоже была печальна: в ее руках лежала мертвая птичка, и она полными слез глазами смотрела на пустую клетку. Это была певчая птица, которую ей привезли из Америки.
— Лоти, — сказала она, — беловолосый адмирал предупредил нас, что твой корабль поедет в Калифорнию (i te fenua California). Я хочу, чтоб ты привез мне оттуда много, много птиц, полную клетку. Я их выпущу в леса Фатауа, чтобы, когда я вырасту, в нашей стране тоже были бы певчие птицы, как в других странах.
XIX
На острове Таити жизнь сосредоточена на берегу моря; вдоль берега расположены все деревни, тогда как середина острова необитаема. Внутренние земли не заселены и покрыты дремучими лесами. Эти дикие области перерезаны цепью гор, где царит вечная тишина. В долинах, углубленных к центру, природа сурова и величественна. Леса и утесы возвышаются над высокими горами. Чувствуешь себя так, словно находишься у подножия фантастических соборов, шпили которых задевают облака. Маленькие тучки, летящие по воле пассатов через моря, натыкаются на громаду базальтовых стен и становятся росой или ручьями и водопадами. Благодаря влаге и теплу в ущельях растет много редких мхов и папоротников.
В отличие от водопадов Булонского леса и Гайд-парка, водопад Фатауа своим оглушительным, однообразным шумом нарушает глубокий покой и безмолвие страны. К этому знаменитому в Океании водопаду поднимаются по течению ручья, через леса и скалы, почти на тысячу метров от хижины покойных Гуапагины и Тагапаиру. Тиауи и Рарагю прежде часто водили меня к нему, но за время нашего пребывания в Папеэте мы не бывали там, и в сентябре совершили туда прогулку, которая осталась в памяти. По дороге Рарагю захотела заглянуть в хижину умерших родителей. Мы вошли, держась за руки, под уже развалившуюся соломенную крышу старого жилища, и Рарагю молча смотрела на хорошо знакомые предметы, еще не тронутые ни временем, ни людьми. В этой хижине все осталось таким, как в день погребения Тагапаиру. Все было на месте — деревянные ящики, грубые скамьи, циновки и таитянская настенная лампа. Рарагю взяла с собой только Библию стариков.
Мы продолжали наш путь, углубляясь в девственный лес, растущий между скалами. Спустя час мы услыхали глухой и мощный шум водопада. Мы подошли к краю темного ущелья, откуда с высоты трехсот метров ручей Фатауа громадным серебряным снопом низвергается в пропасть. Поистине великолепное зрелище представляет дно этой пропасти: орошаемые влагой роскошные растения, пионы, папоротники, мхи и волосатики, взбирались по отвесным черным склонам. Бурной, клокочущей пеной падала вода каскада, превращаясь в серебристую пыль. Внизу она, бурля, собиралась в отполированных терпеливой рукою времени бассейнах скалы и продолжала свой путь среди зелени. Кругом все было покрыто, как покрывалом, прозрачной водяной пылью. А далеко вверху виднелось небо и вершины громадных гор, теряющиеся в облаках.
Рарагю больше всего поражалась этому шумному потоку воды среди спокойной природы с незапамятных времен послушной вечному движению.
Мы поднялись по протоптанной козами тропинке, ведущей к вершине горы. Мы шли под густым сводом листвы; а вокруг нас возвышались деревья с влажными и гладкими, как мраморные колонны, стволами. Везде вились лианы, древовидные папоротники раскинули свои большие кружевные зонтики. Выше встречались огромные кусты роз в полном цвету, а по земле расстилался ковер благоухающей земляники, словно в волшебном саду! Рарагю никогда еще не заходила так далеко: ее все сильнее одолевал непонятный страх. Ленивые таитянки никогда не отваживаются заходить в глубь родного острова, который так же мало знают, как и далекие страны, только иногда мужчины забираются в эту глушь, чтобы нарвать диких бананов или нарубить драгоценного дерева.
Между тем Рарагю была в восторге. Она сплела себе венок из роз и, весело цепляясь за ветки, немилосердно рвала свое платье. Больше всего нам нравились папоротники, они поражали свежестью красок и широко раскинувшимися резными листьями. Мы шли по дикой местности, куда еще не ступала человеческая нога. Временами перед нами открывались глубокие долины и черные, зияющие расселины; воздух становился свежее, и стали попадаться густые облака, которые, казалось, спали, прислонясь к горам, одни — над нашими головами, другие — под ногами.
XX
К вечеру мы почти достигли центра острова Таити. Под нами открывались вулканические провалы, и рельефы базальтовых гор, начинаясь у главного кратера, терялись на берегу. А кругом — необозримый, синий океан, горизонт которого так обширен, что, вследствие оптического обмана, его воды казались нам вогнутыми. Линия горизонта проходила на уровне самых высоких гор, только Ороена — высочайшая вершина Таити — мрачно возвышалась над ним. Остров окружал белый туманный пояс — кольцо старых коралловых рифов. Вдали виднелись острова Тубуэ-Ману и Моореа; на их синеватых вершинах, зависнув в беспредельном пространстве, лежали разноцветные тучки.
Мы любовались с высоты грандиозными видами океанийской природы, как будто уже не принадлежали земле. Картина была так поразительно красива, что мы, замерев от восторга, молча сидели на камнях.
— Лоти, — сказала Рарагю после долгого молчания, — о чем ты думаешь?
— О многом, чего ты не можешь понять, — отвечал я. — Я думаю, малышка, что в этих далеких морях столько неизвестных островов, населенных первобытным народом, которому суждено скоро исчезнуть; и что ты тоже — дитя такого народа. Что на вершине одного такого острова, вдали от людей, в полнейшем одиночестве сижу я, житель Старого Света, рожденный на другом конце земли, что я — рядом с тобой и люблю тебя. Видишь ли, Рарагю, давно, очень давно, прежде чем появились первые люди, ужасная рука Атуа подняла из моря эти горы, и среди пламени и дыма возник горячий, как раскаленное железо, Таити. Потом первые дожди освежили землю и пробили русло, по которому и теперь течет ручей Фатауа. Эта величественная природа вечна; она будет такой же через сотни веков, когда племя маори совсем исчезнет и о нем останется только воспоминание, только строчка в книгах прошлого.
— Меня интересует одно, мой возлюбленный Лоти, — сказала она, — как попали сюда первые маори? Ведь у них до сих пор нет кораблей, пригодных даже для плавания на острова другого архипелага! Как же они могли попасть сюда из той далекой страны, где, как написано в Библии, был сотворен первый человек? Наше племя так отличается от твоего, что, боюсь, ваш Спаситель приходил не к нам и нас не признает.
В Европе сейчас было осеннее утро, а наше солнце быстро садилось, золотя последними лучами эту грандиозную картину. Густые облака, спавшие под ногами в базальтовых ущельях, приобрели необычный металлический отблеск; остров Моореа светился, как раскаленный уголь, ослепительным светом заката. Потом этот пожар погас — быстро настала ночь, а на небе зажегся Южный Крест и другие австралийские звезды.
— Лоти, — спросила Рарагю, — как высоко надо подняться, чтобы увидеть твою страну?
XXI
Само собою разумеется, Рарагю струсила, как только настала ночь. Тишина ночи была всеохватной. Прибоя не было слышно, океан был далеко внизу. Воздух был так неподвижен, что не было слышно ни треска сучка, ни шелеста листьев. Только в этих местах, где даже птицы не живут, возможна такая тишина. Мы еще продолжали видеть силуэты деревьев и папоротников, как будто были внизу, в знакомом лесу; но временами, при слабом мерцании звезд замечали синеватую глубину океана. Мы были подавлены одиночеством и беспредельностью.
Таити принадлежит к тем редким странам, в которых можно безбоязненно засыпать в лесу, в сухих листьях и папоротниках, с парео вместо одеяла. Мы так и сделали, предварительно выбрав открытое место, где можно было не бояться Тупапагу, хотя эти ночные бродяги посещают преимущественно населенные места и не забираются так высоко в горы. Я долго созерцал небо, звезды — мириады звезд, невидимых в Европе, медленно обращающихся вокруг Южного Креста.
Рарагю тоже восхищенно любовалась небом, не произнося ни слова, а только улыбаясь. Туманные созвездия Южного полушария светились фосфорическим светом, разделенные черным пространством без единой блестящей пылинки, которое символизировало собою бесконечность.
Вдруг с океана на нас стала медленно наползать страшная чернота; она была необычной формы и напоминала тучу. Нас мгновенно окружила такая непроницаемая тьма, что мы не видели друг друга. Пронесся шквал, осыпая нас сучьями и листьями, и проливной дождь тут же обдал нас ледяной водой. Мы ощупью нашли большой пень и устроились около него, крепко прижавшись друг к другу и дрожа от холода, а Рарагю еще и от страха.
День разогнал облака и страхи, ужасный ливень прекратился. Смеясь, мы высушили на солнце одежду, позавтракали и стали спускаться.
XXII
Вечером, измученные и голодные, мы достигли подошвы Фатауа без всяких приключений. Там мы встретили двух молодых людей, возвращавшихся из леса. Они были в парео, обернутых вокруг пояса, и венках из роз, как и Рарагю. На плечах они несли на длинных палках свою добычу — плоды хлебного дерева и дикие бананы. Для отдыха мы вместе расположились в чудесной лощине под пахучими лимонными деревьями. Скоро был добыт огонь, они развели костер и испекли в траве плоды, которыми, по обычаю, поделились с нами. Рарагю вынесла из этой прогулки столько же удивительных впечатлений, как из далекого путешествия; ее детский ум обогатился новыми познаниями об устройстве и беспредельности мира, и о судьбах человеческих племен.
XXIII
В Папеэте две модницы — Рарагю и ее подруга Теураги — задавали тон в цветных тканях, прическах и украшениях из цветов. Обыкновенно они ходили босиком и скромная роскошь их туалета состояла из венка живых роз. Но очаровательные и свежие лица, красота и античная грация стана позволяли им и при помощи таких скромных средств казаться нарядными и пленять сердца.
Они часто катались по морю в пироге, которой сами правили, и нарочно проплывали мимо «Rendeer». Их легкое парусное судно, гонимое пассатом, мчалось с удивительной быстротой. Стоя в пироге с развевающимися волосами, они наклонялись в нужную сторону, сохраняя равновесие лодки, которая быстро несла их, оставляя пенный след.
XXIV
Прекрасный Таити. Королева Полинезии.
Европейский город посреди океана.
Жемчуг и бриллиант пятой части света.
Действие происходило у королевы Помаре в ноябре 1872 года. Придворные, привыкшие запросто гулять босиком или лежать на свежей траве и циновках из пандануса, в этот вечер оделись по-праздничному. Я сидел за фортепиано, и партитура «Африканки» была раскрыта. Фортепиано привезли только утром, это был очень дорогой инструмент с мягким звуком — при дворе Помаре впервые должна была прозвучать музыка Мейербера.
Рядом со мной стоял мой товарищ Рандль, который позднее променял звание моряка на звание первого тенора Америки и пользовался некоторое время известностью под именем Рандетти, но потом стал пить и умер в нищете. Тогда голос его звучал прекрасно, я редко слышал голоса приятнее и звучнее, так что мы вдвоем в тот вечер очаровали всех слушателей страны, где даже дикари превосходно понимают музыку.
В глубине зала на троне, обитом красной парчой, сидела старая королева под своим собственным портретом, который был сделан тридцать лет тому назад талантливым живописцем и изображал ее красивой и мечтательной. У нее на руках сидела ее умирающая внучка Помаре V, глядя на меня черными лихорадочными глазами. Неуклюжая фигура старухи занимала всю ширину сиденья; одета она была в малиновую бархатную тунику, а обута в атласные ботинки. Около трона был поставлен поднос с папиросами из пандануса. Рядом с королевой стоял переводчик в черном платье — она хоть и знала французский, как парижанка, но никогда не соглашалась произнести ни одного слова на этом языке.
Адмирал, губернатор и консулы сидели около королевы, на суровом и смуглом лице которой, несмотря на морщины, было величие, но и бесконечная грусть. Она грустила о том, что смерть уносила одного за другим ее детей, пораженных одним и тем же неизлечимым недугом, о том, что ее королевство распадается под влиянием цивилизации, что прекрасная страна превращается в место разврата. В отворенных окнах, выходящих в сад, виднелось множество головок, убранных цветами; там собрались придворные служанки: Фаимана с прической наяды, Териа, Роуреа, Тапу, Эрере, Таиреа, Тиагуи и Рарагю. Часть зала была совершенно открытой — сквозь колоннаду из крепкого дерева, заменявшую стену, видна была деревня; около этой колоннады на скамейках сидели придворные дамы, жены начальников и принцессы. Четыре золоченых факела в стиле помпадур, удивленные, вероятно, своим присутствием в этом месте, освещали изящные наряды присутствующих.
Маленькие ножки таитянок в этот вечер были обуты в изящные атласные ботинки. Первой сидела блестящая Аринооре в атласной тунике вишневого цвета, в венке из пейя (peia) — та самая Аринооре, которая отказала сперва лейтенанту французского корабля, заставив его разориться на свадебную корзинку, а потом и королю Сандвичевых островов, Камегамаге V. Рядом с ней Паюра, ее лучшая подруга, с внешностью дикарки — смесь красоты и безобразия, явно, способная питаться сырой рыбой и человеческим мясом. Эта девушка, живущая на далеком острове, среди лесов, была образованна, как английская мисс, и танцевала вальс, как испанка.
Титаиа, когда-то очаровавшая английского принца Альфреда и единственная таитянка, сохранившая красоту в зрелом возрасте, сияла жемчугами и массой роскошных цветов. Две ее дочери, только что окончившие английский пансион, были так же хороши, как и мать. Из уважения к королеве они прикрыли свои европейские бальные платья прозрачными тапа.
Принцесса Ариитеа, невестка Помаре, с нежным и мечтательным лицом, осталась верна украшению из бенгальских роз в распущенных волосах.
Королева Бора-Бора, другая старая туземка, была в бархатном платье.
Королева Мое (Мое — сон, тайна) была мистически красива, с полуприкрытыми глазами, обращенными внутрь, как на старинных портретах.
За этими живописными фигурами виднелись в прозрачном сумраке вершины гор, вырисовывались силуэты банановых пальм с громадными листьями и гроздями плодов, похожих на гирлянды из черных цветов. А над ними синело небо и сиял Южный Крест. Нет в мире ничего прекраснее картины тропической ночи.
Аромат гортензий и апельсиновых деревьев сильнее ощущался к вечеру. Тишина, нарушаемая только треском насекомых в траве, располагала внимать волшебной музыке.
Мы выбрали отрывок, в котором Васко прогуливается по только что открытому острову и восхищается его природой; отрывок, в котором композитор изобразил великолепие дальних зеленых и солнечных стран. И Рандль, обведя публику глазами, начал чудным голосом:
В эту ночь тень Мейербера должна была дрожать от восторга, слыша, как исполняется его произведение на другом конце света.
XXV
В конце года, по случаю освящения храма в Афарагиту на Моореа, готовился большой праздник. Королева Помаре объявила «беловолосому адмиралу» о своем намерении отправиться туда со всей свитой и пригласила его на церемонию и на пир. Адмирал предоставил свой фрегат в распоряжение королевы, и они условились, что на «Rendeer» поплывет весь ее двор. Свита Помаре была многочисленной, шумной и живописной, благодаря присутствию двух- или трехсот молодых женщин, определенно разорившихся на покупку платьев и цветов.
В одно прекрасное декабрьское утро веселая толпа поднялась на «Rendeer», уже готовый к отплытию. Мне было поручено сопровождать королеву, которая, желая уехать без помпы, отправилась первой вместе с небольшим числом приближенных. Мы пошли к океану на восходе. Старая королева открывала шествие; за ней следовали принцесса Ариитеа, королева Мое, королева Бора-Бора и я.
Я часто вспоминаю эту картину и сияющий образ Ариитеа, идущей рядом со мной под тропическими деревьями, облитыми утренним светом, хотя это было так давно.
Матросы, выстроившись в ряд, громко прокричали «ура», и двадцать один пушечный выстрел огласил берега Таити, приветствуя королеву и принцесс, когда их лодка причалила к судну. Королева в сопровождении придворных спустилась в помещение адмирала, где был приготовлен завтрак, состоявший из конфет и фруктов, сдобренных розовым шампанским. А служанки шумно и весело рассыпались по всему кораблю, бросая в матросов апельсины, бананы и цветы.
Принадлежавшая к королевской свите Рарагю тоже была там, задумчивая и серьезная. Помаре везла с собой замечательных певчих своего округа, и Рарагю была приглашена на праздник как лучшая певица.
Необходимо сделать маленькое отступление по поводу «tiare miri», принадлежности туалета, которой нет у европейских женщин: это зеленый георгин, который по торжественным дням прикалывается к волосам над ухом. Рассматривая его ближе, замечаешь, что он искусственный, держится на проволоке и состоит из маленьких листьев растения породы плывунов. Китайцы особенно искусно изготовляют тиаре и дорого продают их женщинам Папеэте. Тиаре надевают на праздники, пиры и танцы. Когда таитянка предлагает его мужчине, это означает то же, что и платок султана, брошенный им избранной одалиске. В этот день в волосах каждой таитянки были тиаре.
Ариитея возжелала, чтобы я присутствовал вместе с ней за завтраком, и бедняжка Рарагю долго прождала меня на палубе и втихомолку плакала, считая себя покинутой. Это послужило ей наказанием за вчерашний детский каприз, из-за которого было пролито уже много слез.
XXVI
После двухчасового плавания мы подходили к острову Моореа. На палубе «Rendeer» было шумно, офицеры пригласили закусить нескольких красивых женщин. Рарагю в мое отсутствие тоже была на этом завтраке. Она уже не плакала, а громко хохотала. Хотя Рарагю и не говорила по-французски, как другие, но оживленно общалась с помощью знаков и односложных слов со своими соседями, которые были ей очарованы. И в конце концов она, любезничая, подала свой тиаре Плумкету, что было с ее стороны верхом вероломства. Правда, она была умна и наверняка рассчитывала, что Плумкет не поймет, что это значит.
XXVII
Невозможно описать очаровательную бухту Афареагиту! Громадные черные горы причудливой формы и густой лес с таинственными зарослями кокосовых деревьев стояли над спокойной водой, а среди апельсиновых деревьев и олеандров было разбросано несколько хижин. Казалось, что этот тенистый остров необитаем, хотя нас встречало все население Моореа, наполовину скрытое зеленью.
В этих свежих и ароматных зарослях легко дышалось. Между громадных древесных стволов сидели объединенные хоры Моореа. Певчие каждого округа были одинаково одеты — одни в белом, другие в зеленом и розовом; на женщинах были венки из цветов, на мужчинах — из листьев и тростника. Самые застенчивые и дикие наблюдали за нами из-за деревьев.
Королева и свита сошли с корабля, и гул пушек отразился в горах. Она шествовала в сопровождении адмирала. Прошло то время, когда туземцы носили ее на руках, чтобы не дать ей коснуться земли: по древнему обычаю Океании, земля, на которую ступила королева, становилась царской собственностью.
Двадцать всадников, составлявших почетную стражу Помаре, выстроились на берегу. Как только показалась королева, все соединенные хоры запели песню: «Ja ora na oe? Pomare vahine!» (привет тебе, королева Помаре!), и веселые звуки наполнили леса. Этот заколдованный остров будто проснулся по мановению волшебной палочки.
XXVIII
Долго продолжалась церемония освящения храма в Афареагиту. Миссионеры проповедовали, а хоры пели гимны Предвечному.
Храм был построен из кораллов, крыша из листьев пандануса поддерживалась деревянными колоннами, скрепленными разноцветными веревками, как и старинные маорийские постройки. До сих пор помню эту необычную картину: в двери храма была видна деревня, горы и высокие пальмы. Около кафедры миссионера королева в черном платье, печальная и сосредоточенная, молилась за свою внучку вместе со своей старой подругой, начальницей округа Парара. Их окружали светские дамы в белых платьях. Храм был полон украшенными цветами аборигенами, среди которых затерялась Рарагю.
Потом воцарилась тишина, зазвучали гимны хора Апире, и я услышал звонкий голос моей подруги, перекрывавший весь хор. В некой экзальтации она исполняла самые сложные вариации, и голос ее звенел, как хрусталь.
XXIX
По окончании церемонии мы приступили к пиршеству. Столы стояли под навесами из зелени прямо среди кокосовых деревьев. За ними могло поместиться до 600 человек; они были убраны листьями и цветами амаранта, а также украшениями, сделанными китайцами из редких растений. Рядом с европейскими кушаньями стояли туземные: фруктовое тесто, поросята, зажареные целиком в траве, блюда из кислого козьего молока. Соусы все черпали из пирог, которые слуги носили вокруг столов. Начальники и начальницы округов поочередно подходили к королеве и так громко и быстро выкрикивали свои приветственные речи, что напоминали бесноватых. Оставшиеся без места ели стоя. Было невообразимо шумно. Сидя рядом с принцессами, я притворялся, что не замечаю Рарагю, сидевшую далеко от меня вместе с жителями Апире.
XXX
Когда в лесах Афареагиту наступила ночь, королева отправилась к Фарегау, в приготовленное для нее место. Беловолосый адмирал возвратился на фрегат, и начался праздник Упа-упа. Нас покинуло сегодняшнее религиозное благоговение. Теплая ночь опустилась на дикий остров, и вновь сладострастие и необузданность захлестнули туземцев, за что первые мореплаватели и назвали эту землю Новой Цитерой. Я последовал за адмиралом, оставив Рарагю среди безумствующей толпы.
XXXI
Оставшись один, я печально вышел на палубу. Столь оживленный утром фрегат был пуст и молчалив; мачты и реи вырисовывались на фоне ночного неба; туманно светили звезды, было тихо и душно, а море было спокойным, и силуэты гор отражались в воде. На суше горели праздничные огни; оттуда невнятно доносились страстные песни, иногда сопровождаемые звуками там-тама. Меня мучила совесть, что я оставил Рарагю одну среди дикой сатурналии; было как-то беспокойно.
Доносившиеся звуки сжимали мне сердце. Мне не спалось. Я любил мою малютку, и таитянки называли ее не иначе как женой Лоти. По сути она и была моей женой, так как я ее любил. Однако между нами лежала пропасть. Она была дикаркой, и различия в наших представлениях стали для нас одинаково непреодолимы. Как для нее были неясны мои мысли и понятия, так и я ее не понимал. Я вспомнил, как она один раз сказала мне: «Я боюсь, что нас сотворили разные боги»! В самом деле, мы были дети двух очень далеких и разных стран, потому и наш союз мог быть только мимолетным, неполным и мучительным.
Бедная Рарагю, когда мы расстанемся, ты скоро вновь превратишься в невежественную и дикую маорийскую девушку, а потом умрешь на своем далеком острове, забытая и одинокая, а Лоти об этом и не узнает!
На горизонте стала обозначаться едва заметная полоса — это был Таити; небо на востоке посветлело, огни потухли, и песни умолкли. И в этот ранний час я воображал себе Рарагю, возбужденную танцами и предоставленную самой себе. Эта мысль жгла меня, как раскаленное железо.
XXXII
После полудня королева и принцессы снова сели на корабль, чтобы вернуться в Папеэте. Встретив их с подобающими почестями, я стал разглядывать свиту, ехавшую на лодках, пирогах и китоловных судах. К ней прибавились женщины с Моореа, которые ехали на Таити продолжать праздновать. Наконец я увидел Рарагю. Она переменила свою белую тапа на розовую и приколола к волосам новые цветы. Она была печальна и рассеяна, на бледном лице сильнее выделялась татуировка и синие круги под глазами. Без сомнения, она до утра веселилась, но теперь она возвращалась, и я ничего более не желал.
XXXIII
Прекрасная, тихая погода сопутствовала нашему возвращению. Солнце склонялось к западу; фрегат бесшумно скользил по зеркальной поверхности моря, оставляя после себя едва заметное волнение. Воздух был удивительно прозрачен, и неподвижные облака резко выделялись на красноватом фоне заката. На корме собралась группа молодых женщин: Ариитеа дружески беседовала с Рарагю, их окружали Марамо, Фаимана и еще две служанки королевы. Речь шла о сочиненном Рарагю гимне, который они собирались спеть. Ариитеа, Рарагю и Марамо составили трио, в котором голос Рарагю звучал громче всех. Она внятно произносила слова, и ни одно из них я не забыл. Вот что они пели:
«Моя скорбь по тебе выше вершины Паия, о мой возлюбленный, увы!
Я с корнем вырвала мой тиаре, чтобы доказать мою скорбь по тебе, о мой возлюбленный, увы!
Ты уехал, мой милый, на землю Франции; если поднимешь ты на меня глаза, то, увы, я не увижу тебя!»
Эта грустная песня, спетая тремя женскими голосами, уносилась в бесконечные дали Тихого океана, и ее странные слова навсегда сохранились в моей памяти как самое сильное впечатление о Полинезии.
XXXIV
В полночь шумная толпа вернулась в Папеэте. Через минуту мы с Рарагю шли по дорожке к нашей хижине. Мы шли молча, как дети, которые не знают, как им помириться. Войдя в хижину, мы посмотрели друг на друга. Я ожидал упреков и слез, но вместо этого она засмеялась и едва заметно пожала плечами, разочарованно, грустно и иронично.
Этот смех и это движение сказали не меньше, чем долгий разговор, они выражали приблизительно следующее: я очень хорошо знаю, что я низшее существо и для тебя я случайная игрушка. Для вас, белых людей, мы не можем быть ничем иным. Так стоит ли мне сердиться? Я на свете одна: ты или другой — не все ли равно? Я была твоей любовницей, и ты все еще желаешь меня. Вот я и остаюсь!
Наивная девочка очень преуспела: дикий ребенок стал сильнее своего господина и повелевал им. С удивлением и грустью я молча смотрел на нее; мне было ее безумно жаль. И я, чуть не плача, стал покрывать ее поцелуями и просить у нее прощения. Она еще любила меня, и это было удивительно, едва постижимо.
Приключение на Афареагиту было забыто, жизнь вошла в свою колею, и снова наступили сладкие и мирные дни любви…
XXXV
Тиауи, гостившая в Папеэте, пришла к нам с двумя молодыми женщинами, своими родственницами из Папеурири. Однажды вечером она с важным видом отозвала меня в сторону; мы ушли в сад и сели под олеандрами. Тиауи была умна и гораздо серьезней многих таитянок; она следовала наставлениям священника-миссионера и горячо веровала. В сердце Рарагю она читала, как в открытой книге. «Лоти, — сказала она, — Рарагю погибает в Папеэте. Что с ней будет, когда ты уедешь?»
Действительно, будущее Рарагю волновало меня. Мы были такими разными, что я не понимал, как сильно она любит. Между тем я чувствовал, что она погибает. Может быть, меня это даже привлекало, и я любил ее еще больше.
Не было женщины скромнее моей Рарагю; спокойная и покорная, она уже не страдала, как раньше, припадками детского гнева. Она была предупредительна со всеми. Гости говорили, что в нашей хижине, в тени больших деревьев, царят мир и счастье, благодаря стараниям Рарагю, сидящей в тени веранды и улыбающейся всем своей загадочной улыбкой.
Ко мне она относилась с бесконечной нежностью как к единственному другу; в такие минуты она горько оплакивала мой скорый отъезд, а я все еще наивно мечтал навсегда остаться с ней.
Иногда она брала старую Библию, принесенную из Апире, и молилась восторженно и пламенно. Но временами она избегала меня и на устах ее блуждала та же скептическая улыбка, как и в тот вечер, когда мы вернулись из Афареагиту. Ей как будто чудились таинственные образы, и мучили грустные мысли.
Маорийская кровь жгла ее. Днем ее сильно мучила лихорадка, и она была сама не своя. Она оставалась мне верна в том смысле, в каком это понимают таитянки, то есть вела себя сдержанно с молодыми европейцами, но я сильно подозревал, что у нее есть любовники из таитян. Я прощал ей это — она была не виновата, что обладает такой пылкой и страстной натурой. Она не была похожа на чахоточных девушек из Европы: ее талия и шея были округлы и правильны, как у древнегреческой статуи. Между тем легкий характерный кашель, такой же, как у детей королевы, все усиливался, а вокруг глаз появились темные круги. Она была печальным олицетворением Полинезии, которая гаснет, соприкоснувшись с нашей цивилизацией и нашими пороками, и от которой скоро останется одно воспоминание.
XXXVI
Между тем настало время отъезда в Калифорнию, «I te fenua California», как говорила внучка королевы. Это был не окончательный отъезд, на обратном пути мы должны были простоять у этого прекрасного острова еще месяц или два. Вероятно, без надежды на возвращение я тогда не уехал бы: бросить Рарагю было выше моих сил. Накануне отъезда меня стала очень беспокоить мысль о вдове моего брата Руери. Мне было тяжело уезжать, не познакомившись с ней, и я рассказал об этом королеве, прося устроить с ней свидание. Помаре отнеслась к этому с большим участием. «Как, Лоти, — сказала она, — ты хочешь ее видеть? Так Руери говорил тебе о ней? Он, значит, не забыл ее?»
Старая королева предалась печальным воспоминаниям — быть может, о том, кого любила, кто забыл ее, уехал и не вернулся.
XXXVII
Был последний вечер стоянки «Rendeer». По сведениям, наскоро собранным королевой, оказалось, что Таимага уже сутки была в Таити, и начальнику дворцовой стражи было поручено передать ей приказание явиться на закате солнца к судну. В назначенный час мы с Рарагю были на месте. Мы долго ждали, но, как я и предвидел, Таимага не пришла. Безвозвратно улетали минуты нашего последнего вечера. Я ждал с нетерпением и дорого бы дал, чтобы увидеть наконец ту женщину, о которой слышал в детстве и которая была связана с далеким, романтическим образом Руери; но я предчувствовал, что она не явится. Мы спросили о ней у проходящих старух.
— Она на главной улице, — сказали они. — Возьмите с собой вот эту девочку, она ее знает и проводит вас. А после прикажите ей вернуться домой.
XXXVIII
На главной улице
Поделиться книгой: