Рарагю

«Оно сшито из китайской материи!» — сказала Тетуара.

Слова, полные ада, острые, как жало, которые часто приходили в голову мне самому.

Действительно, меня насторожило это зеленое газовое платье. Старые приемные родители Рарагю, ходившие полуобнаженными в своей хижине из пандануса, тоже не позволили бы себе подобную расточительность.

Я задумался…

Торговавшие в Папеэте китайцы внушают таитянкам отвращение и ужас. Нет страшнее позора для молодой женщины, чем если ее уличат в том, что она выслушивала любезности и предложения китайца. Но китайцы хитры и богаты, и некоторые из них — с помощью подарков и денег — добиваются тайных милостей, которые служат как бы вознаграждением за общественное презрение. Однако я остерегался сообщить об этом ужасном подозрении Джону, который осыпал бы мою подругу Рарагю проклятиями. Я не упрекал, не скандалил, а наблюдал и ждал…

XXVI

Опять туча

Было три часа пополудни — необычный час — когда я явился к ручью Апире, в нашу частную купальню, под высокие деревья. Я бесшумно приблизился и раздвинул кусты…

Изумление приковало меня к месту. Я увидел нечто ужасное — старого, совершенно голого китайца, мывшего в нашей прозрачной воде свое отвратительное желтое тело. Он был как у себя дома и совсем не стеснялся. Подняв длинную седую косичку, он свернул ее гулькой на лысом черепе. Китаец бесцеремонно обмывал в нашем ручье свои костлявые члены, будто намазанные шафраном, — и солнце освещало его своим мягким светом, а светлая прозрачная вода журчала вокруг него так же весело, как будто это был я.

XXVII

Я наблюдал, стоя за кустом. Любопытство придало мне осторожности. Я лицезрел это купание, с тоской ожидая, что будет дальше…

Ждать пришлось недолго: тихий шелест ветвей, звонкие голоса сообщили, что сюда идут обе молоденькие девочки. Китаец тоже услышал их и одним прыжком выскочил из воды. Стыд, нежелание показываться среди белого дня в таком неприглядном виде заставили его броситься к своему платью. По ветвям были развешаны его шелковые одежды. Он уже успел что-то на себя накинуть, когда подошли девочки…

Кошка Рарагю, открывавшая шествие, увидев желтого человека, изогнула спину и с недовольным видом повернула в сторону. За ней показалась Тиауи. Она на минуту остановилась и прижала руку к губам, улыбаясь, будто увидела что-то очень смешное. Рарагю, тоже смеясь, заглянула через ее плечо… после чего обе решительно пошли вперед, проговорив насмешливым тоном:

— Здравствуй, Цен-Лее! Здравствуй, китаец, мое сердечко!

Они знали его по имени, и он сам назвал ее Рарагю! Он с большим кокетством опустил свой седой хвостик, и его старые, сластолюбивые глаза отвратительно заблестели.

XXVIII

Китаец вынул из кармана множество безделушек и предложил их девочкам: это были коробочки с белой и розовой пудрой, различные принадлежности туалета, целая пропасть вещей, назначение которых он тут же объяснял, а затем китайские конфеты, цукаты и тому подобное.

Рарагю в особенности была предметом его страстного внимания. Обе девочки сначала отказывались, но потом все-таки принимали подарки, сопровождая это презрительными гримасками, делавшими их похожими на уистити.

Среди них был розовый бантик, за который Рарагю позволила поцеловать свое голенькое плечико. Потом Цен-Лее пожелал большего и приблизил свои губы к ротику моей маленького подруги, но та убежала вместе с Тиауи. Обе, как газели, скрылись в лесу, унося с собой целую охапку подарков и оглашая лес серебристым смехом. Цен-Лее не был в состоянии догнать их и остался ни с чем, смущенный и раздосадованный…

XXIX

Гроза разразилась

На другой день Рарагю лежала на моих коленях и плакала горькими слезами. Но бедная девочка, выросшая в лесу, имела лишь смутное понятие о добре и зле; в ее головке было немало наивных идей, родившихся в тени высоких деревьев. Однако у нее осталось еще место для чистых, свежих чувств, к которым примешивалось несколько христианских понятий, случайно почерпнутых из Библии ее старых родителей.

Кокетство и искушение сбили ее с истинного пути, но я был уверен, что она ничего не дала в обмен на странные подарки и что ее ошибка вполне искупалась слезами. Она понимала, что поступила нехорошо, что огорчила меня и что Джон, мой серьезный брат Джон отвернется от нее… Рарагю призналась мне во всем, рассказала историю зеленого газового платья и красного парео. Бедняжка плакала от чистого сердца, ее душили рыдания, и Тиауи, видя это, заплакала тоже.

Эти первые в жизни Рарагю слезы привели к тому, к чему часто приводят слезы, — мы стали сильнее любить друг друга. В чувстве, которое я к ней испытывал, сердце заняло теперь больше места, и Ариитеа отошла на некоторое время на задний план…

Странная девочка, плакавшая на моих коленях, в уединенном лесу Океании, виделась мне теперь в ином, новом свете. Я впервые увидел в ней личность и догадывался, какой очаровательной женщиной она могла бы стать, если б эти два полудиких старика научили ее уму-разуму.

XXX

С этого дня Рарагю перестала считать себя ребенком и выставлять на солнце свою обнаженную грудь. Даже в будни она начала носить платья и заплетать свои волосы…

XXXI

Рарагю называла меня Mata reva, не желая называть меня Лоти, так как это имя было дано мне Фаиманой и Ариитеа. Mata, собственно, означает «глаз». Маори называют людей по глазам и обычно очень удачно. Плумкета, например, звали Mata pifare (Кошачий глаз); Брауна — Mata iore (Крысиный глаз); Джона — Mata ninamu (Лазурный глаз).

Рарагю не хотела уподоблять меня какому-нибудь животному. Она выбрала, после долгих колебаний, более поэтичное имя Mata reva. Я справился в словарях почтенных братьев Пикпус и нашел следующее: Reva — небосклон, пропасть, глубина, тайна…

XXXII

Дневник Лоти

Часы, дни, месяцы летели в этой стране иначе, чем в других местах. Время здесь течет, не оставляя следа, среди однообразия вечного лета. Здесь ты живешь спокойно, размеренно, несуетно…

Прекрасны были тихие и теплые летние часы, которые мы проводили на берегу ручья Фатауа, в лесном уголке, тенистом и укромном, — в гнездышке Рарагю и Тиауи. Ручей тихо журчал по гладким камням, неся с собой мириады крошечных рыбок и насекомых. Почва поросла травой, источающей благоухание, выражаемое словосочетанием «pamiori raira», что значит «сладкий запах травы». Воздух напоен тропическими ароматами, среди которых преобладает запах померанцев, разогретых на ветвях полуденным солнцем. Ничто не нарушало тишины. Вокруг нас бегали молодые зеленовато-голубые ящерицы, обманутые нашей неподвижностью. Порхали большие черные бабочки с фиолетовыми, похожими на глаза, крыльями. Тихо журчала вода, еле слышно пели насекомые, и время от времени падал и разбивался о землю перезрелый плод, источая пряный аромат…

Когда день склонялся к вечеру и низкое солнце золотило верхушки деревьев, я провожал Рарагю в их уединенную лесную хижину. Ее старые родители неподвижно и молча сидели у порога и смотрели, как мы приближаемся. Какая-то мистическая улыбка, выражение беспечного добродушия освещали на миг их угасшие лица.

— Привет тебе, Лоти! — говорили они гортанным голосом, или же «привет тебе, Mata reva!»

Вот и все. Пора было удалиться, оставив у них мою маленькую подругу, которая с улыбкой провожала меня взглядом и была такой светлой и юной рядом с этими унылыми полинезийскими мумиями…

Наступал час ужина. Старый Тагапаиру протягивал свои длинные татуированные руки к куче сухого дерева, брал два куска бурао и тер их один о другой, добывая огонь. Рарагю брала огонь из рук старика, поджигала кучу хвороста и пекла в земле два плода хлебного дерева, составлявшие ужин семьи…

В этот час толпа купальщиц возвращалась с ручья Фатауа в Папеэте во главе с Тетуарой, и я с ними, в их веселом обществе.

— Лоти, — говорила мне Тетуара, — не забудь, что тебя ждут ночью в саду королевы. Териа и Фаимана просили передать тебе, что ты должен отвести их пить чай к китайцам, и меня тоже, если хочешь…

Мы возвращались с песнями и любовались на синий океан, освещенный заходящими лучами солнца.

XXXIII

Рарагю, шедшая рядом со мной по одной из тенистых аллей Папеэте, отвесила полунасмешливый, полудружеский и несколько испуганный поклон проходившей мимо смешной особе. Высокая, худая женщина, напоминавшая таитянку только костюмом, отвечала на него с сухим достоинством и обернулась, чтобы посмотреть на нас. Обиженная Рарагю показала ей язык, после чего со смехом рассказала мне, что эта старая дева, дочь англичанина и маори, — ее бывшая учительница в школе Папеэте.

Однажды метиска объявила своей ученице, что очень надеется, что та пойдет по ее стопам, поскольку девочка легко все усваивала. Рарагю ужаснулась при мысли о таком будущем и тотчас же бросилась бежать в Апире, решив бросить школу.

XXXIV

Я явился однажды на «Rendeer», принеся сенсационное известие, что провел ночь в обществе Томатоа.

Томатоа, старший сын королевы Помаре, муж прелестной королевы Мое с острова Раиамеа и отец очаровательной маленькой принцессы Помаре V, уже несколько лет сидел под замком — когда-то он держал в страхе всю страну. В нормальном состоянии Томатоа — как говорили — был не злее других. Но он пил, а в пьяном виде жаждал крови. Это был человек лет тридцати, громадного роста и страшной силы. В минуту ярости он управлялся с десятком людей. Он убивал без всякого повода, и совершенные им злодеяния были ужасны.

Однако Помаре боготворила своего сына. По дворцу ходил даже слух, что она, с некоторых пор, отворяла двери его темницы, и его не раз видели прогуливающимся ночью по саду. Это приводило в ужас придворных девушек: они боялись его, как дикого зверя в незапертой клетке.

У королевы Помаре был зал, предназначенный для чужестранцев, открытый и днем и ночью. Там были разложены матрацы, покрытые чистыми белыми циновками, на которых отдыхали приезжие посетители, запоздавшие начальники округов, и иногда я.

Во дворце и в садах все было погружено в сон, когда я вошел в этот зал. Я застал в нем человека, сидевшего у стола, на котором горела лампа с кокосовым маслом. Незнакомец был гигантского роста и мощного телосложения, он мог одной рукой убить человека. Его челюсти были широкими, как у людоеда, голова огромной и крепкой, а полуприкрытые глаза печально блуждали…

— Привет тебе, Лоти! — сказал он.

Я остановился у двери.

Тогда между незнакомцем и мной завязался следующий разговор на таитянском языке:

— Откуда знаешь ты мое имя?

— Я знаю, что ты — Лоти, офицер адмирала с седыми волосами. Ты часто проходил мимо меня ночью. Ты пришел спать?

— А ты? Ты — начальник какого-нибудь острова?

— Да, я большой начальник. Ложись там, в углу, там хорошая циновка.

Я вытянулся на циновке, завернулся в парео и прикрыл глаза ровно настолько, чтобы иметь возможность наблюдать за этой странной личностью. Тут человек осторожно встал и направился ко мне. В ту же минуту легкий шум заставил меня повернуть голову в противоположную сторону — в дверях показалась королева. Она шла босиком, на цыпочках, но циновки скрипели под ее грузным телом. Незнакомец подошел ко мне, взял кисейное покрывало, служившее защитой от комаров, покрыл им мою голову, затем загородил от меня свет лампы листом банана, сел за стол и снова положил голову на руки. Тревожно следившая за нами обоими из темной рамы дверей Помаре, казалось, удовлетворилась увиденным и исчезла…

Королева никогда не приходила в эту часть дворца, и ее визит, подтвердив подозрение о неблагонадежности случайного соседа, прогнал мой сон. Однако незнакомец не шевелился, взгляд его стал мутным, он забыл о моем присутствии… Вдали слышались голоса придворных женщин, распевавших вдвоем hymene островов Помоту. Затем голос старого Ариифаете крикнул: «mamou!» — «молчите, уже полночь!», и воцарилась мертвая тишина…

Час спустя тень старой королевы снова появилась в дверях. Лампа погасла, и незнакомец уснул. Я последовал его примеру и уснул хрупким сном. На заре, когда я проснулся, незнакомец сидел в прежней позе, только опустив голову на стол.

Я оправился в глубине сада, под мимозами, умылся в светлом ручье и отправился на веранду, откланяться королеве и поблагодарить ее за гостеприимство.

— Поди сюда, Лоти! Поговорим немного! — крикнула она, заметив меня издали. — Ну, хорошо ли он с тобой обращался?

— Да, — отвечал я.

И на ее старческом лице появилось довольное выражение, когда я стал благодарить за его заботу обо мне…

— А знаешь, кто это был? — загадочно спросила она. — О, не повторяй этого, Лоти… То был Томатоа!

Несколько дней спустя Томатоа был официально выпущен на свободу с условием не покидать дворца. Я несколько раз имел возможность говорить с ним и жать ему руку. Это длилось до тех пор, пока он, убежав из дворца, не убил женщину и двух детей в саду протестантского миссионера и не совершил в тот же день целый ряд кровавых зверств, неподдающихся описанию…

XXXV

В прелести Таити много странной печали, присущей всем островам Океании — одиночество среди бескрайнего океана, морской ветер, шум волн, тенистые леса, печальные голоса маори, бродящих с песнями среди высоких белых стволов кокосовых пальм.

Тщетно стараешься найти, уловить, выразить это нечто — оно ускользает, остается непонятым. Я написал о Таити много страниц, полных мельчайших подробностей. Прочтите эти страницы как можно внимательнее… и что вы поймете? Ровно ничего!

А слышали ли вы ночью на взморье Полинезии доносящиеся из глубины лесов жалобные звуки vivo[1]?.. Или далекие звуки трубящих раковин?..

XXXVI

Гастрономия

Человеческое мясо имеет вкус зрелого банана. Это я узнал от старого начальника маори, Гоатоару, с острова Рутума, компетентность которого в этом отношении не подлежит сомнению.

XXXVII

Рарагю, в припадке негодования, назвала меня однажды длинной ящерицей без лап, и я сначала не понял, что это значит. Змея — животное совершенно неизвестное в Полинезии, и метиска, воспитывавшая Рарагю, чтобы объяснить ей, в каком обличье дьявол искусил первую жену, прибегла к этому образу. Рарагю, в силу этого, привыкла считать «длинную ящерицу без лап» самым злым и опасным из всех земных существ, почему и кинула мне это оскорбление. Бедная, маленькая Рарагю все еще ревновала; она страдала, что Лоти не хотел принадлежать исключительно ей.

Эти вечера в Папеэте, эти развлечения молодых женщин, участвовать в которых запрещали ей старые родители, будили ее детское воображение. Особенно смущал ее, благодаря красочным описаниям Тетуары, чай, который нередко пили Териа, Фаимана и другие легкомысленные девушки из свиты королевы. Лоти присутствовал, даже подчас заправлял там, и это сбивало с толку Рарагю, которая ничего не могла понять.

Отругав меня, она заплакала, что было несомненно лучшим аргументом…

С этого дня меня перестали видеть на вечерах в Папеэте. Я оставался допоздна в лесах Апире и делил иногда плод хлебного дерева со старым Тагапаиру. Сумерки в этой глуши были печальны, но это была сладостная печаль, и голос Рарагю звучал еще милее по вечерам, под высокими и темными деревьями. Я оставался до часа молитвы, произносимой медленно и важно на странном, диком языке, но знакомой мне с детства: «Отче наш, иже еси на небесех…», вечной, возвышенной молитвы Христа, звучавшей здесь, в этом антимире, среди мрака лесов и молчания ночи, странно и таинственно из уст полуживого старика.

XXXVIII

Рарагю уже чувствовала и должна была чувствовать еще острее впоследствии нечто, не поддающееся точному определению, — нечто, невыразимое словами ее первобытного языка. Она смутно ощущала, что ее и Лоти разделяет целая бездна, целые миры неведомых ей идей и знаний. И уже видела радикальное различие наших рас, наших понятий и чувств: это различие чувствовалось даже в понимании самых элементарных вещей. Лоти, одевавшийся по-таитянски и говоривший на ее языке, оставался для нее раира — то есть человеком, пришедшим из-за морей, выходцем из неведомой страны, одним из тех людей, которые вот уже несколько лет вносили в тихую полинезийскую жизнь много перемен.

Еще она знала, что Лоти скоро уедет навсегда, вернется на свою родину. Рарагю не имела никакого понятия об этом громадном расстоянии, а Тагапаиру сравнивал его с расстоянием от Фатауа до Луны или звезд…

Она — этот пятнадцатилетний ребенок — думала, что представляет для Лоти забаву, игрушку. Однако она ошибалась. Лоти начинал питать к ней серьезное чувство. Он уже начинал ее любить.

Он помнил своего брата Жоржа — того, которого таитяне называли Руери и на которого эта страна произвела неизгладимое впечатление. Лоти чувствовал, что с ним будет так же. Ему казалось очень возможным, что их отношения, завязавшиеся случайно, с легкой руки Тетуары, оставят глубокий и неизгладимый след.

Лоти приобщился к светской жизни еще очень молодым. Он рано заглянул за кулисы света, попав в шестнадцать лет на сцену парижской и лондонской жизни, и узнал, что такое страдание, еще в те годы, когда другие только учатся мыслить.

Лоти вышел из этих ранних потрясений совершенно пресыщенным и разочарованным. Разочарование действительно нашло себе место в его душе, так как прежде, чем стать юношей, он был чистым, мечтательным ребенком, воспитанным в мирной, спокойной обстановке; а еще был маленьким дикарем, в сердце которого жило много светлых и лучезарных образов. Прежде чем отправиться блуждать в лесах Океании, он еще ребенком блуждал в лесах Йоркшира…

У Лоти и Рарагю, рожденных на противоположных концах света, было множество тайных точек соприкосновения. Оба привыкли к уединению и созерцательности, оба любили лес и дикую природу; оба проводили долгие часы в одиночестве, лежа на траве или мхе; оба страстно любили мечты и музыку, красивые цветы и прохладную воду…

XXXIX

На нашем горизонте сейчас нет ни одного облачка… Еще пять долгих месяцев предстоит провести вместе… Бесполезно мучить себя мыслями о будущем…

XL

Рарагю прекрасно пела. Когда она пела одна, в голосе ее звучали такие свежие, ясные ноты, которые бывают лишь у птиц и у маленьких детей. Когда же она пела в хоре, то вышивала по общему фону голосов причудливые вариации на самых высоких нотах, и всегда удивительно точно…

В Апире, как и в других округах Таити, существовал хор под управлением известного лица, называемый «hymene», участвовавший на всех местных празднествах. Рарагю в нем солировала и перекрывала его своим звонким голосом. Хор подпевал ей глухо и мрачно, особенно мужчины — они издавали низкие, металлические звуки, своего рода рев, казавшийся скорее звуками какого-то инструмента, чем человеческим голосом. Ансамбль поразил бы своим стройным пением хористов консерватории, а вечером, в лесу, производил невероятное впечатление.

XLI

Был час заката. Я сидел один на берегу моря, у округа Апире. В этом уединенном месте я ждал Таимагу, испытывая странное волнение. Таимага — как сказали мне — со вчерашнего дня была на Таити. Одна старуха, знавшая Таимагу еще в те времена, когда здесь жил Руери, обещала привести ее сюда.

Появилась женщина и, увидев меня под кокосовыми пальмами, направилась в мою сторону. Была уже ночь. Когда она подошла ближе, я увидел ее отвратительное смеющееся лицо.

— Ты Таимага? — спросил я.

— Таимага? Нет, меня зовут Теваруе, из округа Папетоои. Я приходила собирать раковины и кораллы. Хочешь купить их у меня?

Я прождал до полуночи и на другой день узнал, что настоящая Таимага уехала на заре на свой остров. Я не выполнил задуманное. Она уехала, не зная, что на берегу ее долго ждал брат Руери…

XLII

Лоти — Джону на «Rendeer»

Таравао, 1872 год

«Дорогой брат Джон!

Посланному, который принесет тебе письмо, поручено передать тебе еще и множество подарков. Во-первых, посылаю тебе перья из хвоста красного фаэтона — весьма ценный подарок, сделанный мне начальником Тегациое; затем — ожерелье из трех сортов белых раковин, подарок начальницы; и, наконец, — два пучка рева-рева, которыми вчера украсила мою голову для праздника Таравао некая знатная женщина из округа Папеурири.

Я пробуду здесь еще несколько дней у начальника, бывшего другом моего брата, пользуясь разрешением адмирала. Недостает только твоего присутствия, чтобы мое пребывание в Таравао было совсем приятным. Окрестности Папеэте не могут дать ни малейшего представления о том, что такое полуостров Таравао. Это мирный, тенистый, восхитительный уголок, поросший гигантскими померанцевыми деревьями, плоды и цветы которых усеивают землю, покрытую мягкой травой и мхом.

Под деревьями разбросаны хижины из лимонного дерева, где по-прежнему живут маори. Они, как всегда, гостеприимны — угощение в тени деревьев, жалобные звуки флейты, hymene, песни и пляски.