Помоги проекту - поделись книгой:
Комиссию принимали с помпой, курсанты научились так свирепо и громогласно здороваться, что с противоположного конца озера ракетой взмывали вверх ошалевшие утки. Затем «сынки», не жалея новых сапог, старательно маршировали.
звенели мальчишеские голоса, и размагничивались суровые сердца членов комиссии, разглаживались лучики морщин на бронзовых лицах, тронутых улыбкой.
Паниота очень тактично и вовремя предлагал осмотреть именно те объекты, которые были запланированы для показа. Завершалась программа, как правило, грандиозной рыбалкой — «пусть московские товарищи немного отвлекутся от своих важных дел». Потом наступал ответственный момент — писалось заключение о состоянии дел. Кто-то из гостей не может скрыть своего восхищения:
— Ну и силен же, черт! — это о Паниоте. — И дисциплина у него, и порядок, летают без нарушений, методика на высоте, документация — комар носа не подточит. Вот разве что со спортом в аэроклубе не все благополучно. Планеристов явно зажимаешь, по маршруту летать не даешь, парение ограничиваешь...
— Помилуйте, товарищи, — сразу брал слово Паниота, — какие тут маршрутные полеты на планерах? Здесь же кругом тайга. А если сядет кто на «вынужденную»? Не убьется — так медведи сожрут, пока его найдешь. Да и парящих условий здесь нет. В нашей работе прежде всего — безопасность полетов.
Всесокрушающее слово «безопасность» работало безотказно. Петра Федоровича слегка журили за отставание в спортивной работе, на этом все и кончалось.
...Этот, один из немногих сибирских летних дней выдался на славу. О лучшем Валерка не мог и мечтать. К одиннадцати часам утра над полями, за Песчаным озером, стала образовываться гряда кучевых облаков. «Кучевка» — кто из планеристов не начинает взволнованно дышать при одном только упоминании о ней! К вылету Валерий готовился давно — для него он имел принципиальное значение. Получив разрешение командира звена, руководящего полетами, на длительное парение, Шамов стартовал в 11 часов утра. На высоте шестьсот метров отцепился от буксировщика и, не торопясь, направился на юг, вдоль Томи. Солнце, поднимаясь к зениту, все сильнее, прогревало поля, образуя мощные термики. Вместе с солнцем поднималась «кучевка», давая возможность набрать большой запас высоты. Легкий планер вздрагивал в потоках, как живой, стрелка вариометра колебалась выше нулевой отметки, показывая подъем 3—4 метра в секунду. На душе у Валерия было легко и радостно...
Прошло более четырех часов. Самолеты-буксировщики уже пришвартовали на стоянку планеры, разошлись на отдых спортсмены, пообедали летчики и техники. А Валерия все не было. Командир планерного звена убежденно доказывал Паниоте:
— Подождем. Я разрешил ему длительное парение. Шамов давно готовился к полету на рекордное время.
— Мне наплевать на ваши рекорды, товарищ командир звена, — безапелляционно рубил начальник. — Что это за самодеятельность?! Прошло уже шесть часов. Где сейчас Шамов, вы, конечно, не знаете. Может быть, давно разбился, а вы тут сидите, сложа руки...
— Шамову разрешен полет в районе крупных сел: Курлик, Варюхино, Зеледеево. Сядет там — сразу к телефону.
Закончило свою работу на старте самолетное звено, а Валерки все не было. Мы уже поужинали и выходили из столовой, оживленно обсуждая шамовский полет, строя всевозможные прогнозы. Так долго здесь, в Сибири, еще никто не парил.
— Сидит где-нибудь в болоте. Ну, братцы-планеристы, держитесь — всыплет вам Паниота по первое число, да и нам достанется — придется вытаскивать Шамова вместе с планером.
— Не придется, ребята! По-моему, летит... Точно, он! Смотрите — левее и выше вон той сосны...
И все мы бросаемся к месту предполагаемого приземления планера.
Широко распластав крылья, планер бесшумно соскользнул с вечернего поднебесья, долго несся, гася скорость, в полуметре от усыпанного цветами летного поля зашелестел по траве единственным колесом, остановился и мягко лег на крыло.
У Валерки лицо усталое, но черные глаза полыхают радостью. Смешно поднимает ноги — разминает. Обступаем его. Поздравляем. Расспрашиваем. Шутим.
— Валера, как же ты восемь часов терпел, а?
— Не беспокойтесь, — смеется Валерий, — все было предусмотрено: я утром съел бутерброд с икрой и стакан сметаны... А икра и сметана, как известно, усваиваются организмом почти на сто процентов.
Прибежал посыльный — Шамова к начальнику.
Валерка скрылся за дверью кабинета Паниоты. Добрых полчаса доносились возбужденные голоса. Наконец, появился Валерка — лицо в пятнах, на скулах играют желваки. Спрашиваю:
— Ну, что шеф?
— А что от него доброго услышишь?! «Пока, — говорит, я здесь начальник — никаких маршрутных полетов на планерах не будет». Одним словом, перестраховщик, он даже комиссию убедил, что на планерах здесь опасно летать.
— Что ты намерен делать дальше?
— Что делать? Летать, конечно.
— Ты, Валера, пожалуй, зря на Петра Федоровича напустился. Он ведь беспокоится за нас, порядка требует.
Мы не раз спорили на эту тему. Я, как комсорг, выступал на стороне начальника, что только добавляло масла в огонь.
— Эх ты, добренькая душа! Наш начальник больше думает о себе, ему наплевать и на спорт и на достижения.
Теперь уже начинаю кипятиться я:
— Аэроклуб под руководством Паниоты поднялся на ноги? Поднялся! Хоть одна авария была? Нет!.. Подумаешь, обиделся — на маршрут не пускает... Ну, допустим, ты доказал сегодня, что летать на юг, вдоль Томи, можно... Так это ведь все мелочь по сравнению со всеми нашими делами.
— Нет, Володя, далеко не мелочь. Наши планеристы из года в год проигрывают на международных соревнованиях. Почему? Да потому, что такие вот, как Паниота, боятся идти на риск, зажимают подготовку планеристов. Да и не только планеристов. Возьми, к примеру, себя. Сколько лет подряд ты занимаешь первые места на областных соревнованиях. А пробовал ты свои силы на всесоюзных или хотя бы зональных первенствах? Нет! Паниота не отпускает. Занимайся, говорит, «сынок», своей летной группой. Потому, что для него превыше всего план и покой. Вот и мнет нас всех, как глину. Ты погляди на ребят. Ведь это же не ремесленники, а мастера-спортсмены, да еще какие! И не давать им дорогу? Знаешь, как все это называется?
Валерка помолчал. Затем более спокойно:
— Согласен, что работать стали лучше, без аварий, но ведь это — заслуга всего коллектива, а не одного Паниоты. А какой ценой даются успехи?! Ты присмотрись — ведь люди перестали улыбаться. На собраниях молчат — боятся идти против Паниоты. Подавление творчества и инициативы — это, дорогой товарищ инструктор, идет вразрез с нашей моралью. И быть просто беспринципным наблюдателем я не хочу и не могу.
— Ну, это ты, загнул. Выходит — я хочу?
— Не обижайся, хочешь, не хочешь — а молчишь. Научился хорошо, по правилам, летать — и доволен...
Валеркин рекорд окрылил планеристов: значит, все-таки есть условия для парения, значит, можно летать по маршруту, готовиться и участвовать в крупных соревнованиях. На очередном отчетно-выборном собрании членов совета аэроклуба, проходившем на редкость бурно, планеристы потребовали от начальника в корне изменить отношение к планерному спорту. Явно вопреки желанию Паниоты Шамов был избран председателем совета аэроклуба. Конечно, решения совета не являлись законом для Паниоты, но и не считаться с ними он не мог — знал силу общественности. Это была первая победа энтузиастов авиационного спорта и не последнее поражение Паниоты.
Осенью, когда закончился сезон работы, проведенной на таком высоком уровне, что Томский аэроклуб занял второе место в стране, когда гордый и важный Паниота произносил в разных инстанциях патетические речи, — вдруг обнаружилось: многие работники аэроклуба не разделяют его оптимизма. Более того, одно за другим посыпались заявления об уходе по собственному желанию. Сначала Паниота хорохорился: мол, пусть уходят. Это все лодыри и бездельники, боящиеся трудностей. Но, когда стали увольняться летчики и техники, забегал, заволновался: «Парторг! Комсорг! Вы куда смотрите? Ведь мы так останемся без кадров!»
По нескольку раз в день он вызывал «неблагодарных» в свой кабинет, угрожал, уговаривал, обещал золотые горы — не помогало: опытные специалисты брали расчет.
Помню слова пожилого техника Будкевича:
— Уж больно ты, Петр Федорович, круто взял. Не любишь ты людей, не уважаешь! Двадцать пять лет я в авиации, много разных начальников видел. И худого слова не слышал. А от тебя — одни только взыскания. Ухожу я, не хочу работать за страх, хочу работать за совесть.
Отношения с коллективом стали все больше обостряться, на собраниях все чаще раздавались резкие голоса в адрес Паниоты. Долго приглядывались люди к методам и приемам его руководства, медленно накапливалась у них горечь и обида — и вот чаша переполнилась. А тут еще спортсмены подняли в газетах шум, дело дошло до областного руководства. Вызвали, поставили, как мальчишку, на ноги и целый час воспитывали. Паниота клятвенно заверил, что он устранит все недостатки. Начал с того, что удивил весь коллектив: попросил у него прощения.
Однако в душе Паниота остался прежним. Лихорадочно искал пути упрочения своего положения. Помог ему случай.
В 1962 году городские власти Томска приняли решение построить высоковольтную линию электропередачи, которая по проекту проходила в непосредственной близости от нашего аэродрома и перекрывала единственное рабочее направление взлета и захода самолетов на посадку. Паниота узнал об этом одним из первых. Узнал и не стал возражать.
Спортсмены во главе с Шамовым встревожились. Паниота поспешил заверить «крикливую молодежь», что ничего страшного не происходит: областное руководство ДОСААФ и он как начальник аэроклуба примут меры — и убедительно просил «паникеров» не вмешиваться.
Но могучие опоры одна за другой вставали у аэродрома. Поняв безнадежность положения, авиаторы собирали чемоданы.
Когда началась агония Томского аэроклуба, и мы с женой, тоже инструктором-летчиком, переехали в свой родной Кемерово.
Через два месяца, после настойчивых рапортов, Паниота был переведен начальником одного из украинских аэроклубов, оставив «расхлебывать кашу» своих помощников. Летом самолет ЯК-12 сделал последний полет с аэродрома — летное поле, еще хранящее следы от шасси самолетов, с выгоревшими от солярки пятачками, перепахали. Аэроклуб, вырастивший за полтора десятка лет многие сотни авиационных специалистов, прекратил свою жизнь.
А что же стало с Валеркой и его друзьями? На три года я потерял с ними связь: старые друзья по работе в Кемеровском аэроклубе, новые — по сборной команде страны, события и впечатления, связанные с выступлениями на международных соревнованиях, отодвинули на второй план воспоминания о бывшем Томском аэроклубе и его людях.
Глава IV
По-моему, жизнь — это не вечный праздник.
Праздники бывают редко, а больше
бывает труд...
Знаешь ли ты, Дима, как красивы самолеты? Как птицы. Сколько сменилось форм и конструкций за сравнительно короткую историю авиации?! Не счесть! Схематичные, похожие на этажерки «ньюпоры» и «фарманы», тупоносые юркие бипланы, от полетов которых захватывало дух, современные стреловидные чудо-самолеты, которые и разглядеть-то толком не успеешь — так стремителен их полет. И, странное дело, каждый по-своему красив, хотя авиаторы никогда не приглашали в свои конструкторские бюро скульпторов и архитекторов, которым подвластны тайны красоты. Чистота линий, изящество форм, предельная точность пропорций, лаконизм, завершенность и... ничего лишнего — вот что такое самолет. Вкусы диктуются здесь эстетикой целесообразности — древней и мудрой, как сама мать-природа.
Именно таким красавцем был самолет ЯК-18П, созданный коллективом КБ под руководством Генерального конструктора А. С. Яковлева.
У нас, в Кемерове, этот самолет впервые поднялся в воздух весной 1963 года. Белые, как ствол молодой березки, фюзеляж и верхние панели крыльев, ярко-красные — нижние и белые, радующие взор обтекатели шасси (мы их называли «штанишками») — вызвали у меня чувство восторга. Я влюбился в машину «с первого взгляда».
Начались тренировочные полеты. Каждый из них был наслажденьем. В любую свободную минуту я чертил условными значками бесчисленные комбинации фигур. Потом облетывал вновь рожденные комплексы в зоне. Многое не получалось. Меня это злило. Снова и снова «набрасывался» я на непослушный «поворот на горке с двумя полубочками», зашкаливал указатель перегрузок до критического предела, насилуя себя и машину, — качество пилотажа нарастало обидно медленно.
— Разве можно так издеваться над собой? — ворчал комэск. — У тебя уже глаза от перегрузок, как у кролика, красные. Плохо все это кончится...
Я молча соглашался с ним, а на следующий день продолжал «гнуть свое».
В июле первая пилотажная пятерка Кузбасса: Евгений Мельников, Борис Петренко, Валерий Сащенко, Виктор Ананьев и я — вылетели в Омск на зональные соревнования.
Для меня первенство Сибири оказалось счастливым: меня «заметил» тренер сборной команды СССР Б. П. Порфиров, прибывший в Омск приглядеться к сибирякам.
После первого же вылета подошел ко мне:
— Любишь пилотаж?
— Да.
— Пьешь?
— Простите, не понял.
— Водку, говорю, пьешь?
— А-а... нет, — старательно мотаю я головой.
— Тогда вот что: какое бы ты здесь, в Омске, место ни занял — я вызову тебя на Всесоюзные соревнования в Куйбышев. Понял? Готовься! — и не ожидая, когда я закрою рот, ушел.
Наша команда заняла второе место. Я — третье личное. По условиям соревнований в первенстве СССР право имели участвовать только первые два призера. Я приуныл — не верилось, что Борис Петрович вызовет в Куйбышев.
На всякий случай дома усиленно тренировался.
Тренер сдержал свое слово — вызвал.
На чемпионате Союза мне снова повезло — дебютировал удачно. Три раза обладатель старенького, выцветшего свитера с надписью «Кузбасс» на груди поднимался на пьедестал почета и получил одну серебряную и две бронзовые медали. От радости крепко стискивал зубы, чтобы все время не улыбаться, делал вид, что зарабатывать сразу по три медали для нас, сибиряков, — дело привычное.
Весной 1964 года меня вызвали в Ессентуки на тренировочные сборы команды СССР, готовящейся к предстоящему чемпионату мира. Так я попал в большой спорт.
В коллективе сборной меня встретили вежливо, корректно и в то же время несколько настороженно: мол, поживем, увидим, что за фрукт этот сибиряк.
Я, в свою очередь, тоже приглядывался. Вот минчанин Вадим Овсянкин, высокий, осанистый, с хорошими манерами, изысканно одетый, всегда выдержанный, говорит остроумно и чуть-чуть снисходительно. Владимир Пискунов, автор феноменальной фигуры «абракадабры», сосредоточенный, целеустремленный. Витольд Почернин из Орла, несколько скрытный, немногословный, ревниво заботящийся о своем авторитете. Это наши фавориты в самолетном спорте. Уже тогда они имели на своем боевом счету много воздушных побед и обладали многими спортивными титулами.
Для меня и Леши Пименова из Новосибирска, с которым мы быстро сдружились, они были недосягаемыми вершинами, поэтому мы старались держаться скромно, много работали — «еще подумают, что отлыниваем», стремились скорее пройти школу мастерства в высшем пилотаже. И когда, наконец, мы с Лешей случайно услышали реплику Вадима: «...а Мартин с Леокадием, по-моему, — толковые парни», — то были несказанно рады этой оценке. Это было признанием нашего полноправного членства в коллективе сборной.
Пришла настоящая дружба: нам стали помогать, не скрывая секретов, давали ценные советы, по-мужски скупо, но очень трогательно заботились о нас.
Дни, похожие один на другой, бегут длинной цепочкой: подъем в 6 часов, усиленная физзарядка, душ, завтрак, полеты, обед и дневной сон, затем жаркие творческие споры на разборе полетов, спортивные игры, ужин, личное время. Узнали и изучили характер каждого до тонкостей, уже все рассказано друг другу, каждый свежий анекдот или веселая история — на вес золота.
На первых сборах в Ессентуках нас было 25. 25 лучших пилотажников страны готовились к ответственному состязанию, но лишь пятерым, самым лучшим из них, предстояло защищать честь советского самолетного спорта.
Мы работали, как одержимые, изучали теорию, много летали. Я покидал пилотажную зону лишь тогда, когда испытывал полное изнеможение. Одно за другим проходили отборочные соревнования. После каждого двое-трое наших ребят собирали свои чемоданы и, тщетно пытаясь улыбнуться на прощание, уезжали... В эти минуты было очень грустно, любой мог оказаться среди них.
В напряженном труде прошло все лето. И вот нас осталось шесть человек — основная пятерка и один запасной. Кто им будет? Шестым оказался Леша Пименов. Жалко было смотреть на него, когда он узнал, что не полетит на чемпионат мира. Он не жаловался на судьбу, не требовал справедливости (по нашему мнению, шестым должен был быть Константинов из Москвы), незнакомый человек и не догадался бы, что творится в его душе — сибиряки умеют сдерживать свои чувства. Но я-то знал, как ему было тяжело. Он молчал, но в его подозрительно повлажневших глазах я читал невысказанное: «Да что же это, братцы, получается! Неужели я хуже других?!»
— Леша, ты зря так расстраиваешься, — успокаивал я его, — дыши глубже, ведь главное для нас с тобой не соревнования — наивно рассчитывать на успех с нашим опытом... Главное, что мы прошли такую школу, которой позавидует любой пилотажник, школу Шумилова.
— Ты прав, конечно.
— И эту школу, брат, у тебя никто не отнимет, она останется при тебе и рано или поздно пригодится.
— Может быть, — Леша немного приободрился, «задышал глубже» и ровнее.
Владимир Евгеньевич Шумилов, старший тренер сборной страны, сыграл в жизни каждого из нас огромную роль. Замечательный человек, чуткий педагог, опытнейший летчик, он был очень требовательным на полетах и умел находить у спортсмена самые сильные его движущие силы, все скрытые их запасы.
Требовательность Шумилова была бескомпромиссной. Она всегда сочеталась с точностью, справедливостью и знанием дела. Даже какое-то нарушение спортсменом установленных правил не вызывало у Владимира Евгеньевича бурной вспышки, возмущения, как иногда случается у других. Он не делал своих замечаний, не принимал решений до тех пор, пока до мельчайших подробностей не разбирался в деле. Но вот все ясно. Разговор со спортсменом был жестким, но не обидным, он убеждал в правильности выводов. Вот почему мы не помнили случая, чтобы требование Шумилова осталось невыполненным.
Нелегким был труд Владимира Евгеньевича при подготовке сборной команды страны к III чемпионату мира. Невелик был еще у нас тогда опыт международных встреч. Для самого Шумилова сборная была первой командой, которую он готовил к мировому первенству — до этого он тренировал спортсменов-летчиков Московского городского аэроклуба. Но мы уже тогда понимали, что Шумилов — выдающийся тренер.
Авиационная биография Шумилова начинается с аэроклуба, который он окончил вместе с первым курсом института. Потом — военно-авиационное училище. Бои с фашистами в годы Великой Отечественной войны. Шумилов сбил семь вражеских самолетов. После победы — снова аэроклуб, работа инструктором-летчиком. Спорт, соревнования, рекордные полеты, неоднократные выступления на воздушных парадах в честь Дня Воздушного Флота СССР. Авиационно-спортивную деятельность Шумилова венчали тогда три высоких звания — мастера спорта, судьи международной категории, заслуженного тренера СССР по самолетному спорту.
Вот сколько разных и трудных дел! Каждое из них требует больших знаний, навыков и усилий. От каждого откладывается по крупицам опыт. Борьба за рекорд, за наивысшие достижения учила тому, как слиться в одно целое с машиной и перешагнуть невидимый рубеж. Многочисленные соревнования раскрывали тайны обуздания нервов и мгновенной выдачи «на-гора» всего того, что постигалось за месяцы тренировки, за годы ученья. Судейство соревнований вооружало беспристрастными критериями и требованиями к высокому мастерству спортсменов. Работа инструктором прибавила ко всему этому знание авиационной педагогики.
Но есть одно обязательное качество, без которого даже опытный летчик хорошим тренером стать не может. Это качество — авторитет. Владимир Евгеньевич пользовался огромным авторитетом. Каждый из нас считал себя счастливчиком только потому, что тренировался у Шумилова...
Я беру у Леши чемодан, и мы направляемся в ЦАК[1]. Он рядом, в двухстах метрах от гостиницы. Мы шагаем по умытому дождем асфальту. Со старых тополей и кленов на наши плечи падают редкие капли.
— Смотри, Лешка, даже тополя плачут... И они не хотят, чтобы ты уезжал. Черт побери! Как обидно, что в Испанию полетим не вместе.
— Да заглохни ты, лирик! Не трави душу!
Уж он такой, этот Леха, — что думает, то и говорит. Девчата из сборной называют его «кактусом» и слегка побаиваются за резкость. Лешка любит справедливость, честность, прямоту и ненавидит любителей всевозможных жизненных «кривых, которые короче прямых».
Уже который год мы с ним пререкаемся и... крепко дружим. И пусть мы чаще молчим, чем говорим, но от ранней весны, когда начинают нежно зеленеть тушинские тополя, и до поздней осени, срывающей с деревьев последние листья — первые «визитные карточки» Деда Мороза, — наши сердца бьются стук в стук, думы бегут мысль в мысль.
В самолетном классе, куда мы пришли, стоял невообразимый шум, хотя находились там всего лишь три представительницы прекрасной половины нашей команды и один мужчина — Владимир Евгеньевич — да и тот молчал. Обсуждалась экипировка команды для выезда за границу.
— И не спорь, и не спорь, Алка! — обращаясь к Шихиной, строчит длинными очередями Кирсанова, — в светлых костюмах там будет не так жарко, это же Испания — южнее нашего Крыма... Ну и что ж, что маркие. Постираешь!
— А на прием, например, к мэру города ты тоже в белом пойдешь? Надо тащить с собой вечерние платья, целый гардероб получается... — наседает на Кирсанову Васильева.
Поделиться книгой: