Помоги проекту - поделись книгой:
Фридрих Евсеевич Незнанский
Прощай генерал, прости
ПРОЛОГ
…Не раздобыть надежной славы, покуда кровь не пролилась…
Он никак не мог выудить из богатой своей памяти, о чем напоминала ему картина, проплывающая с обеих сторон за иллюминаторами медленно и словно настороженно ползущего вдоль ущелья вертолета. Причем не этот горный пейзаж, как таковой, а что-то в нем очень конкретное и крепко связанное с военным прошлым генерала, который в настоящий момент с несколько рассеянной и чуточку ироничной ухмылкой, застывшей на губах, наблюдал за медленно разворачивающейся перед глазами панорамой. Впрочем, в те времена праздное, вот как сейчас, любование пейзажами было непозволительной роскошью, а если уж приходилось обращать на них внимание, то лишь с целью постановки очередной боевой задачи…
Вверху, если приблизить лицо почти вплотную к холодной линзе иллюминатора, в развороченных расколах между темно-бурыми громадами зазубренных скал и забрызганными снежной сединой зеленоватокоричневыми лесистыми отрогами Западного Саяна можно было увидеть пронзительно-синее небо — весеннее и уже предвечернее, судя по его глубокому цвету.
Хотя солнце стояло еще относительно высоко, было заметно, что лётный день быстро подходит к концу, а сколько времени еще оставалось добираться до «места», командир вертолета Гриша Султанов мог сказать весьма приблизительно. И все оттого, что, выражаясь «мягким солдатским языком», все у нас делается через жопу. И гланды оперируем, и маршруты в горах прокладываем. О том; что полетные карты чуть ли не десятилетней давности мало соответствуют сегодняшнему положению дел на земле и что даже видимые ориентиры можно назвать довольно условно, генералу стало известно, когда пролетели не менее двух часов и углубились в горные ущелья. Точнее, после того, как взлетели после краткой посадки в райцентре Тимофеевское, где в губернаторский вертолет подсело местное руководство, чтобы, пользуясь удобным случаем, обсудить с ним, губернатором огромного Восточно-Сибирского края, насущные проблемы, коих всегда хватало. Видно, они очень рассчитывали на благодушное настроение генерала, под которое, как известно, правда не в данном конкретном случае, а, скорее, из опыта досужей молвы, можно многое решить в свою пользу. Вот только генерал, он же губернатор, их разочаровал. Небрежно, но твердо отложил все их «горящие дела» до прилета на «точку». Посмотрим, прикинем, разберемся, тогда и поговорим. По душам. Сперва он станет спрашивать, а они отвечать, после чего он готов поменяться ролями и отвечать на любые вопросы, касающиеся местных проблем.
Проблемы с полетными картами не сильно волновали генерала. Их обязаны решать те, кому это положено. Вот возвратимся в краевой центр и предложим доложить соответствующим службам, в чем дело. А лезть сейчас в чужие дела, тем паче давать непрофессиональные советы пилотам, что обычно просто обожает делать начальство любого уровня, мы не станем. К тому же Толя Романовский, глава тимофеевской администрации, которого позвал Султанов, прошел в кабину летчиков — его район, кому ж и знать собственные «ориентиры»! Похоже, что и экипаж в присутствии Романовского обрел уверенность. Во всяком случае, «вертушка», как привычно называл свой губернаторский вертолет генерал, после этого пошла заметно спокойнее. Она перестала то и дело кидаться из стороны в сторону, избегая столкновений с неожиданно появлявшимися «из-за угла» острыми и вообще-то смертельно опасными скальными выступами и прочими капканами, расставленными матушкой-природой специально на таких вот нахальных ее «покорителей», прущих иной раз напролом. И нервная болтанка прекратилась не оттого, что вдруг все эти опасности куда-то исчезли, а потому, что Султанов, хоть и летал здесь не раз и визуально представлял себе федеральную автомобильную дорогу, ведущую через мощные кряжи Западного Саяна в город Кызыл, с подсказкой Толи чувствовал себя гораздо увереннее. Эта трасса, собственно, и являлась теперь главным ориентиром для экипажа. Впереди по курсу, на перевале Усинского хребта, почти у истока одноименной речки, возводилась нынче уникальная для России горнолыжная база — курорт поистине мирового уровня. Как в Швейцарии. Или в Австрийских Альпах. Или в горной Баварии. Так что шли себе более-менее спокойно вдоль петляющей автотрассы на сравнительно небольшой высоте, внимательно глядя по сторонам, чтобы не напороться ненароком на линию высоковольтной электропередачи. Ни черта ж этого нет на карте…
А генерал, пользуясь нечасто выпадавшими минутами затишья в его вечно бурной и Даже отчасти суматошной губернаторской деятельности, предавался размышлениям. И подумать, как всегда, было о чем.
Взять хотя бы самое близкое, лежащее, что называется, на поверхности, — тот же горнолыжный центр, или круглогодичный международный курорт, как походя там еще, в Москве, заметил президент. Разговор состоялся тогда пусть и недолгий, но довольно перспективный. В том смысле, что президент воспринял предложение губернатора о создании крупнейшего в России спортивно-туристического центра не только благосклонно, но и с видимым удовольствием. Сам большой любитель горнолыжного спорта, он с ходу засыпал Алексея Александровича вопросами о том, как да что они себе в Саянах напланировали, выдал парочку ценных советов относительно устройства лыжных трасс и инфраструктуры спортивного комплекса, а затем предложил посмотреть на дело шире — в плане уже международного курорта. Стал приводить примеры подобных комплексов мирового класса, в которых побывал в разные времена, словом, загорелся идеей всерьез. Ну а когда поданная снизу идея встречает активную поддержку на самом верху, проводники оной могут рассчитывать и на соответствующее финансирование, и, естественно, на вполне приличные дивиденды.
Алексей Александрович Орлов, в недалеком прошлом бравый десантник и боевой генерал, поднявшийся по служебной лестнице до верхней ступеньки государственной власти, до ближайшего окружения президента страны (не нынешнего, нет, а того, прежнего, воспоминания о котором у генерала остались самые скверные), не кривя душой, все же не мог считать себя, по большому счету, искушенным в околокремлевских интригах. И то, чего он добивался в жизни, тоже не являлось даром Божьим либо результатом каких-то счастливых случайностей. Удача приходила как результат личных трудов, причем тяжких и постоянных. И только теперь, занимая губернаторское кресло уже второй срок, Орлов понял или, скорее, стал наконец трезво оценивать некоторые азы хитроумной придворной политики, точнее, науки. А согласуясь с ней, следовало, как, впрочем, и во все иные времена, представить для начала собственную идею неким откровением своего главного начальника, оставив за собой роль вдумчивого и толкового исполнителя, не бравирующего при этом излишней самостоятельностью. Но в еще большей степени задуманное тобой дело зависело от выбора момента его оглашения. Не к месту и не ко времени высказанное дельное предложение может быть загублено на корню, чтобы затем возродиться в других, более расчетливых и ловких головах.
Есть старый такой анекдот о том, как одного еврея вызвали на Лубянку и предложили написать письмо родственнику, проживающему в Америке, от знакомства с которым бедный еврей открещивался всеми силами. Но как бы ни открещивался, пришлось-таки уступить настоятельным «просьбам» чекистов, и письмо свое он начал следующими словами: «Дорогой Изя, наконец-то выбрал время и место написать тебе…» Орлов никогда не был антисемитом, вообще не впадал в крайности в этих вопросах, а еврейские анекдоты нравились ему именно своей безысходной мудростью. И потом, если уж по правде, за долгие годы службы он научился распознавать тех, с кем приходилось лямку тянуть, на кого можно, а на кого ни в коем случае нельзя положиться, и национальность тут ни малейшей роли не играла. Вот исходя из этого генерал и определил себе «время и место» для краткого, но душевного разговора с президентом. Оба они были лыжниками. Но президент, как уже замечено, предпочитал крутые спуски с горных вершин, а генерал — марш-броски на дальние дистанции, в коих нечасто находил себе достойных напарников. Так разговор плавно и перетек в плоскость заранее обдуманных замыслов, которые могли бы сделать честь державе.
Нет, конечно, немедленно обнаружились сомнения по поводу вечных бюджетных трудностей. Но генерал был не лыком шит, имел «домашние заготовки» и на этот счет. А олигархи, мать их, на что?! Или, в самом деле, перевелись на Руси Морозовы с Рябушинскими?
Кому ж, как не им, о престиже и процветании Отечества озаботиться? Уверенность генерала легко перетекла к президенту, и… идея, развернутая уже самим президентом в достаточно реальную и впечатляющую картину, тут же получила «высочайшее добро».
С той поры прошло почти два года. При встречах президент, улыбаясь, напоминал губернатору Орлову о своем непременном желании разрезать красную ленту, символизируя тем самым открытие уникальной для России горнолыжной трассы. Намекал, что готов даже первым спуститься по ней в долину. И последний такой «намек» публично прозвучал прошлой осенью, когда строительные работы были в самом разгаре. Как это положено, заказчик конфликтовал с подрядчиком, проектировщик со строителем, одна фирма с другой, некоторые скороспелые олигархи, не научившиеся еще смотреть дальше воробьиного своего клюва, однако охочие до почти зримой уже добычи, опасливо вертели этими самыми клювами, полагая, что под флагом президентской поддержки втянулись в явную «панаму». В результате дело хоть и продвигалось, но рывками, без должного стремительного ритма, присущего армейской жизни, и подобные темпы Орлова никак не устраивали. А ведь у него были и другие, не менее важные, пусть и не столь громкие проблемы, требовавшие его личного и нередко не менее решительного участия. Ведь не вся жизнь, в конце концов, сводилась к этой чертовой трассе! Но тем не менее на очередной даже и не упрек президента, а, скорее, иронический этакий намек на то, что, мол, обещать-то мы все горазды, Орлов по-генеральски прямолинейно отрубил, что трасса откроется не раньше, но и не позже… и назвал апрель, самый его конец, когда вокруг уже разгар весны, а в горах еще полно снега. Президент, естественно, тут же поблагодарил за приглашение и обещал обязательно быть. У него как раз в это время образуется небольшой отпуск, вот он и постарается соединить приятное с полезным. Что скажешь после этого? А ничего. Оставалось Алексею Александровичу с той же генеральской беспрекословностью пообещать на этот раз уже самому себе, что он из «той публики» — подразумевались все организации и лица, задействованные на возведении курортного комплекса, — дух вышибет, но завершить дело в указанный им срок заставит. Больше не может быть «или — или»! Слово сказано, а Орлов словом своим дорожил, ибо, как человек военной закалки, отступать не учился, не умел, да и… просто не желал.
Решительность генерала передалась-таки господам строителям и финансистам, сообразившим, что тянуть можно до поры до времени, но при этом все же оглядываясь, поскольку на каждую хитрую задницу, по образному выражению того же генерала, у него всегда найдется в нужный момент некий предмет в виде штопора. Те заколготились. И опять, как всегда, с опозданием. Весна оказалась ранней и теплой, что повлекло быстрое таяние снежных покровов, без которых, извините, сама идея горнолыжной трассы становилась весьма проблематичной. Собрали срочное совещание, рассмотрели с десяток проектов, более напоминавших известные прожекты закоренелых «чайников», предлагавших уровнять зеркала Каспийского и Черного морей путем строительства под Кавказским хребтом специального туннеля, превращающего указанные моря в систему сообщающихся сосудов. Идея, впрочем, не так идиотична, как невыполнима. Однако среди фантазий и откровенной глупости неожиданно обнаружилось и нечто полезное. В частности, вспомнили о так называемых «снежных пушках», которые с некоторых пор используются на Западе для поддержания необходимого уровня снежного покрова на лыжных трассах. Но пока изучали вопрос в деталях, пока закупали эти вовсе не дешевые изделия, пока учились ими грамотно пользоваться, уходило драгоценное время. И все силы теперь были уже вынужденно брошены на подготовку самой трассы. Черт с ним, с комплексом, с инфраструктурой, наведением лоска, или, выражаясь по-турецки, марафета, с другими, не менее естественными и необходимыми для курорта вещами! Все — на трассу! Как — в бой за Родину.
Взрывники торопились выровнять склоны, убирая ненужные и опасные препятствия, новые «артиллеристы» пуляли снежными зарядами в будущую трассу, очертания которой уже явно просматривались, иностранные специалисты по разметкам и обслуживанию горнолыжных спусков, что называется, без сна и отдыха трудились, превращая горный склон в спортивное сооружение мирового уровня. И теперь, поскольку апрель уже стоял на дворе, а когда президент объявит о своем отпуске, никто твердо сказать не мог, каждый час был на вес золота. И контроль — тоже. Вот и летел губернатор к своему детищу, чтобы убедиться в том, что оно не рождается уродцем, что господа специалисты не подведут, что, наконец, слово, данное генералом самому президенту, не станет очередной «кремлевской шуткой» — горькой, в сущности, шуткой, которая в последние десятилетия мало у кого в стране вызывает даже подобие улыбки. А чего, в самом деле, улыбаться-то, если, по идее, смеяться и шутить над собой может либо сытый и благополучный человек, либо сукин сын, который, как говорится, «ради красного словца не пожалеет и отца». Разумеется, об эстрадных лицах, весело и отчаянно шпигующих широкую публику раскаленными жалами собственных острот относительно российской дурости и безнравственности, речь не идет, поскольку тут, в общем-то, не столько точка зрения, сколько чистый заработок. А хлеб насущный всяк добывает как может…
Но все это были не те мысли, на которых следовало сосредоточиться. Разве что фон, давно и в деталях известный губернатору. А мучило его в данный момент что-то другое, совсем не связанное с этим — будь он трижды неладен! — саянским горнолыжным курортом. И не с обещанием, данным сгоряча, это следовало тоже признать, президенту. Опять же, и дикие скальные изломы, проплывающие за иллюминаторами, ничем не намекали на какие-то грядущие дела. Горы— и горы… И в Афганистане они были, и в Чечне, где пришлось налаживать мирный процесс. Причем напрочь отринув любые политические мотивы и сообразуясь исключительно с велением собственной совести. Ах, как его потом костерили! Но он предпочитал поступать в жизни так, как подсказывала ему даже и не обстановка, и не окружающие его люди, а совесть. Да ведь кто ж нынче-то живет у нас по совести?! Оттого, видать, и непонятны ее проявления… Нет, пожалуй, тут он не прав: они-то как раз понятны и потому особенно ненавистны, вот так будет вернее…
Совесть… Ну конечно же вспомнилось! Хотя он и не забывал, просто необходимое решение, по целому ряду причин, приходилось до поры откладывать. Как это делаешь в жизни с дорогими тебе, но не горящими в данный момент проблемами. Это примерно то же самое, что встреча с закадычным другом. Оба заняты, далеко друг от друга, редко когда услышишь голос по телефону и тут же даешь себе и ему обещание встретиться, свидеться при первой же возможности. Но она все не наступает, эта самая возможность, напротив, черт-те откуда наваливаются на плечи более неотложные дела, и ты подчиняешься текучке, пока однажды не получаешь известие, которое в буквальном смысле сбивает тебя с ног. А дружок-то твой закадычный, оказывается, приказал долго жить… И вот тогда, винясь и зная, что прощения тебе уже не будет, ты мчишься на другой край света, чтобы отдать другу последнее, что в твоих силах, — бросить горсть земли на крышку его гроба, уже опущенного в могилу. А после, стоя рядом с такими же, как и ты, верными его друзьями, вы все вместе даете друг другу клятву видеться, не забывать, плевать иной раз на все дела, ибо нет ничего на свете дороже и важнее… Ну да, дружбы, чего же еще?.. И вы разъезжаетесь, и история повторяется, но уже со следующим из вас… и так далее…
Но в данном случае речь, если бы она действительно шла, касалась не друзей, а того человека, с которым у Орлова всего-то и была одна встреча, во время которой они, как ни странно, не сумели найти общего языка. Видимо, в душе Алексея Александровича превалировала в тот момент эйфория от выигранных губернаторских гонок, а писатель-фронтовик, к которому приехал в гости генерал, не испытывал ничего даже отдаленно напоминавшего это его внутреннее возбуждение. И у него были на то веские причины. Но понял это генерал по прошествии времени, и только после того, как общественность края похоронила того писателя. Петрович, так он разрешил по-домашнему, по-дружески называть себя Алексею Александровичу, несмотря на то что их разделяли более двух десятков лет, мучился всю свою достаточно долгую жизнь теми же заботами, что не давали покоя и генералу. Совесть, будь она неладна! И в этом было их общее, а все остальное — разъединяло. Чего теперь вспоминать? Один — генерал, другой — всю дорогу рядовой, окопник… Полярно противоположные взгляды на вещи. Взаимоисключающие оценки событий, явлений, людей. Генерал — до мозга костей человек военный и оставивший армию сугубо вынужденно, а писатель — потомственный крестьянин, из детей раскулаченных мужиков, принимающий войну как отвратительную необходимость. Где ж им было найти общие точки соприкосновения?
Впрочем, оба они в свое время побывали у вершины власти. Писатель входил в Совет при президенте страны, но скоро покинул его безо всякого сожаления, не видя в своем пребывании там ни реальной пользы людям, ни чести для себя. А генерал спас того же президента, обеспечив ему голоса своих избирателей и возможность переизбрания на второй срок. Но мирный договор с Чечней поставил его на позицию того самого мавра, который, сделав свое дело, просто обязан был удалиться. Даже без намека на благодарность за все добрые дела. Но и об этом тоже теперь незачем вспоминать, ибо понятие «благодарность», во-первых, не имеет никакого отношения ко всему, что связано с политикой, а во-вторых, те, с кем приходилось общаться генералу, занимавшему в ту пору высокий государственный пост, в принципе не имели к людям порядочным и, соответственно, способным на благодарность ни малейшего отношения. Возможно, схожесть взглядов хотя бы в этом направлении и могла бы тогда протянуть между писателем и генералом ниточку доверия — для начала. Но, видно, не судьба… не судьба…
Орлов вспомнил, что Катя, его боевая помощница, накануне вылета что-то говорила ему по поводу дома того писателя, в котором никак не получается открыть народный музей. Ну да, к ней приезжала молоденькая женщина — директор, бьющаяся в своем усердии, будто рыба об лед, выпрашивая крохи для ремонта приходящей в негодность без хозяина, построенной еще в позапрошлом веке крестьянской избы. А ведь вся общественность края, включая и его, губернатора, приносили у гроба писателя искренние обещания никогда не забывать, вечно-помнить, чтобы дать возможность потомкам… Какая, к дьяволу, возможность, если сельская учительница из своей грошовой зарплаты, которую и без того получает нерегулярно, за электрический свет в том зарянском «музее» платит?! Это чтоб его вообще не отключили. А зимой из собственного дома дрова приносит, чтоб хоть чуточку отогреть помещение, если вдруг придут заезжие, нечаянные туристы, прослышавшие, что в этих краях родился и помер великий русский писатель, книги, которого их дети и внуки — те самые потомки — будут в школе на уроках литературы проходить! Господи, стыд-то какой!..
— Катюша! — позвал Орлов, обернувшись.
Помощница оторвалась от беседы с директором климатического санатория, который летел в компании губернатора, ибо все, связанное с курортным обеспечением будущего комплекса, касалось его в первую очередь, и подошла к Алексею Александровичу.
— Извини, что отрываю тебя от интересного разговора, — с привычной легкой иронией сказал Орлов, — присядь на минутку.
Он нахмурился, вспомнив снова ту неприязнь, которую они — он и писатель — так почему-то и не захотели — или просто не успели? — преодолеть друг к другу. Бред какой-то! Чушь собачья! Однако…
Но помощница чутко уловила настроение шефа и заботливо спросила:
— Алексей Александрович, у меня ощущение, что вы скверно себя чувствуете, но пытаетесь скрыть это. Зачем? С нами летит Игорь Степанович, — она имела в виду директора санатория, врача по профессии. — Может быть, он послушает вас? Аптечка у нас всегда с собой, на всякий случай.
— Нет, Катюша, — словно через силу, с кривой ухмылкой, ответил Орлов, — от этой болезни не лечат. Совесть она называется. И уж когда заболит… Так что ты мне про музей нашего Петровича в Зарянке рассказывала? Извини, я на ходу не все усек, как выражается молодежь. Денег нет, это я понял, поможем. Вот прилетим домой, ты мне сразу напомнишь, и я соберу наших болтунов. Но там еще что-то было — с переездом? Или с ремонтом, да? Ну-ка давай выкладывай…
— Дело в том, — обрадовалась Екатерина, — что…
Договорить она не успела. Вертолет резко встряхнуло. Оглушил пронзительный скрежет, пол ушел из-под ног, женщина увидела лишь, как неведомая сила вышвырнула из кресла губернатора — почему-то вверх и вбок, и тут же раздались грохот, отчаянные крики, треск, белый свет померк в глазах. Но еще за миг до этого она успела услышать громкий крик Алексея Александровича, которого глаза ее уже не видели среди ломающихся и наваливающихся сверху конструкций, и крик был странным: «Вспомнил!!!» А вот уже после этого на нее, даже не успевшую толком испугаться, обрушилось само небо. И завалила тьма…
Глава первая
ПОРУЧЕНИЕ ПРЕЗИДЕНТА
1
Вторая половина апреля в этом году выдалась в Москве на удивление теплой. Предвидя вполне реальную возможность выкроить для себя и своей семьи в майские праздники с десяток свободных дней, Александр Борисович Турецкий решил вдруг сделать то, чего старался никогда не делать, — распланировать эти бездельные дни таким образом, чтоб хотя бы частично компенсировать свое вечное отсутствие дома. И даже придумал способ такой компенсации. Итак, накануне Первого мая…. нет, накануне, пожалуй, ничего не получится, нельзя же отказать друзьям и коллегам в своем присутствии на торжественной части и, естественно, в застолье. Неправильно поймут. Значит, сразу после, если хватит здоровья! Ну да, жену и дочь — под мышки и в самолет. Билеты заказать заранее, а Славка Грязнов, надо надеяться, не пожадничает, скажет, у кого взять ключи от его конспиративной сочинской квартиры — ради святого семейного дела не станет возражать, чтобы его лучший друг, «важняк», с недельку поболтался бы со своими женщинами по сочинскому курорту.
И ведь знал же, что планировать любое мероприятие, связанное с отдыхом, ему противопоказано. Хорошо еще, что Ирину с Нинкой не поставил в известность о своих планах, тем горше было бы их разочарование. Как, впрочем, и его собственное…
Все незапланированные неприятности начинаются, как известно, с утра. Вот ты бреешься, предаваясь одновременно приятным и даже несколько возвышенным размышлениям, поглядывая на себя в зеркало и отмечая, что совсем еще не стар и не слаб, сорок пять — детский возраст для мужчины, умудренного мудростью наимудрейших, как о том напоминает восточная велеречивая обходительность. И в самый, что называется, пафосный момент этакого самолюбования, ни с чем абсолютно не сообразуясь, раздается противный и настойчивый телефонный звонок, который вмиг лишает тебя всяких надежд на уже подготовленный праздник души.
Закономерен вопрос: кто тот, который позволил себе в столь светлое утро разрушить твой волшебный замок, который всего-то и осталось, что подвести под крышу несколько все же зыбкой реальности?
Ответ прост: заместитель генерального прокурора Российской Федерации Константин Дмитриевич Меркулов. Ну, может быть, разве что в исключительных случаях сам генеральный. Остальные немедленно получили бы жесткий отлуп. Я занят, меня здесь нет, я умер, я улетел с семьей в Сочи! Черт возьми, могу я хоть раз в жизни позволить себе?.. И на всех бы подействовало. За исключением, как уже сказано, Кости либо самого.
— Знаю, знаю! — засмеялся Меркулов, едва Александр Борисович взял трубку, не успев заявить традиционное: «Турецкий слушает». — Приготовился уже, поди, разыграть возмущение?
— Но ведь и не с грядущими праздниками ты собрался поздравить меня в этот ранний час?
— Я всегда восхищался твоей проницательностью. Просто хотел сказать два слова. Ты по дороге на службу постарайся нигде особо не задерживаться. Если, разумеется, нет серьезной причины. Потому что как только явишься, поднимайся ко мне, и мы с тобой навестим генерального. По его настоятельной просьбе.
— Та-ак… — протянул с явным разочарованием Александр Борисович. — Надо понимать, что вы с ним уже придумали мне какую-нибудь очередную бяку? И что же на этот раз? Только учти, Костя, я поставил свою семью в известность о том, — тут же соврал Турецкий, — что всю будущую неделю мы проведем вместе! В кои-то веки! На известном курорте нашего российского черноморского побережья! И не знаю, как мои любимые женщины отнесутся к вашим планам, я уже чувствую, грубо попирающим их ожидания!
Говоря это, Александр Борисович успел увидеть искренне изумленные глаза супруги Ирины Генриховны, выглянувшей из кухни. А еще он подумал, что если задуманное им мероприятие сорвется, то теперь не по его личной вине, а по вредности начальства, и пусть Ирка именно это и запомнит на всю оставшуюся жизнь! А то, понимаешь, он всегда в дерьме, а все вокруг — в шоколаде…
— Ну с твоим курортом, думаю, проблема легко решаемая. Только все будет от тебя же самого и зависеть. В принципе там дела на недельку, вопрос в основном уже ясен, но… не хочу забегать поперед батьки, да и дело спущено с самого верха, так я полагаю.
— Погоди, Костя, — насторожился Турецкий, — а это случайно не с генералом?
— С чего ты взял? — деланно удивился Меркулов.
— Да вот телевизор иногда смотрю, последние новости, которые у нас всегда, между прочим, кровавые. Не замечал?
— Ну как тебе сказать?.. — Костя явно темнил. Чего он боялся? Что Турецкий станет скалой и закатит истерику? Что супругу подключит, отказать которой Меркулов, естественно, не сможет и, значит, дело придется передавать другому «важняку»?
— Да уж ты давай выкладывай правду! Если я прав, то не понимаю, что там еще могло случиться? Вопрос даже дураку ясен!
— Насчет дураков я, пожалуй, не стал бы преувеличивать… Хотя лично я, возможно, и согласился бы с твоим мнением. А вот господин президент… Ну что сказать?.. Помнишь, когда ты расследовал дело о смерти бывшего питерского мэра, там тоже ведь все было предельно понятно, кроме того, правда, что ты потом взял да и обнаружил?[1] И вся заранее спланированная кампания развалилась словно карточный домик. И не помер он от сердечной недостаточности, а был хладнокровно и профессионально ликвидирован. Да чего я тебе напоминаю? Ты отличился, тебе тогда и лавры достались…
— Хм, лавры!.. Скажешь тоже…
Лесть, даже такая мелкая, все равно приятна. А вот что они там себе думают по поводу генерала, в смысле известного сибирского губернатора, который несколько дней назад разбился вместе со своей командой в вертолетной аварии, этого Турецкий, разумеется, не знал. Хотя опубликованные в печати и переданные в телевизионных репортажах с места гибели людей сведения о вероятных причинах трагедии, по сути, никаких сомнений не вызывали. Так, во всяком случае, публично заявляла прокуратура Сибирского федерального округа. Ну и чего тогда с ними спорить? Им же на месте видней! Или милые начальники решили, что если туда, в эти самые Саяны, отправится «важняк» из Генпрокуратуры, то сразу появятся новые соображения?
— Слушай, Костя, а нельзя это дело повесить на чью-нибудь другую шею? — осторожно этак «заныл» Александр Борисович. — Ну что, ей-богу, один я разве? Да, великий, да, ужасный! Но если взглянуть с другой стороны, уже немолодой, усталый, зануда опять же, неудобный, значит… плохо управляемый, а?..
В ответ раздались короткие гудки.
— Турецкий, в чем дело? — с откровенным вызовом спросила вышедшая из кухни Ирина. — Почему я не знаю ничего о каких-то твоих фантасмагорических планах? Почему ты так уверен, будто мы будем счастливы с Нинкой бродить вдоль моря и бояться ступить в него ногой, поскольку оно еще ледяное? Почему ты?..
— Золотце мое, — изобразил на лице горькое раскаяние глава семьи, — я пытался сделать вам сюрприз. Тем более что морская вода налита решительно во всех санаторных бассейнах славного города Сочи. Но… как видишь, благим замыслам, кажется, не суждено сбыться. Вызывают на ковер к самому. И где я теперь встречу первомайский праздник… и вообще встречу ли его, одному Богу известно. Вот так. Пойду добреюсь, печально взирая на очень теперь мне противную физиономию, выпью чашку кофе — уже на ходу, ибо генеральный терпеть не может ждать своих сотрудников, даже таких уважаемых, как твой покорный слуга, и… до лучших времен, дорогая!
И отметил для себя, но уже с легкой долей злорадства, что Иркин пыл, с которым она высказывалась относительно принятия им самостоятельных решений, как-то сразу угас. А ты не торопись в другой раз осуждать художественную самодеятельность мужа! Не успела дать полную волю собственному гонору, как приятный сюрприз тут же и обломился. Нет, оно конечно бы неплохо провести недельку под южным солнышком, однако облом есть облом.
«Но что же все-таки там, у них, еще произошло — из разряда незапланированного? — с привычным легким цинизмом подумал Турецкий. — Вроде и версия имеется бесспорная…»
Впрочем, их, кажется, было несколько, тут же вспомнил он, но все склонялось к тому, что виноват экипаж. Каким-то чудом летчики остались живы, переломало их, конечно, но хоть спаслись. Как и несколько пассажиров, выброшенных при падении из машины. Ну, покалечились, травмы разной степени тяжести, однако уцелели.
Да, к слову, ведь не то на сегодня, не то на завтра назначены официальные похороны генерала! Было даже специальное решение — привезти в Москву и проводить на Новодевичьем кладбище со всеми положенными ему воинскими и государственными почестями — и как генералу, и как губернатору, и учитывая его далеко не однозначное прошлое… Что-то и тут тоже непонятно — очень вчера невнимательно смотрел Александр Борисович телевизор, когда зашла речь в который раз уже на данную тему. А выходит, зря, надо было бы…
И Костя — тот еще хитрец! Нашел о чем напомнить! Да, то дело трехлетней давности, связанное со странной смертью бывшего питерского мэра, удалось раскрыть довольно быстро, хотя там плелись та-акие интриги! Выборы, перевыборы, пиаровские ходы, угрозы, даже «заказные» убийства! А здесь-то что? Ну упал в горах вертолет. Задел за линию высоковольтки, которая, как стало известно, почему-то не оказалась нанесенной на карту пилотов. Был уже вечер, лётное время заканчивалось. А тут еще пурга, снежные заряды. Им бы вернуться, да у губернатора (ко всему прочему, еще и генерала, или наоборот?) характер, говорили, совсем не сахарный: коли приказал лететь, кто возьмется противоречить? Вот и долетались… Допрыгались;.. Но это все — общеизвестные факты. И они, по всей видимости, кого-то сегодня совсем не устраивают. Почему? А вот из этого последнего вопроса и должна в конечном счете произрасти истина. Такова логика…
Так думал и потому старался всегда двигаться именно этим путем Александр Борисович Турецкий, государственный советник юстиции третьего класса, в переводе на армейский погон — генерал-майор. Но — юстиции! А то развелось, понимаешь, кругом всяких генералов, вот никто и не знает, что с ними делать. Войны, что ли, для них нарочно придумывать? Поскольку генерал — это ж не только звание, но в гораздо большей степени — определенный образ мыслей. Чаще всего — неудобных для остального человечества, трудно контролируемых, а еще труднее управляемых, ибо, как писал классик, «каждый мнит себя стратегом, видя бой со стороны». Но, к чести погибшего, последнее его, похоже, не касалось…
2
Меркулов решительным жестом остановил готовые сорваться с языка Турецкого язвительные вопросы, которые тот уже сформулировал для себя в некоторой последовательности, едучи в машине на службу.
— Все слова — в кабинете генерального. Он уже интересовался тобой. Вот его и спрашивай о чем хочешь.
Турецкий слегка обиделся. Хорош гусь! Как подставлять друга, так нате вам! А как просто разъяснить вполне элементарные вещи, извольте обращаться к руководству? Будто он и не есть это самое руководство…
Готовый ко всякого рода неожиданностям, Александр Борисович уже продумал тактику своих действий в кабинете генерального прокурора и очень даже мог, честно говоря, малость подставить в свою очередь и благодетеля Костю, который сунул его в очередную, наверняка кляузную, разборку, будто щенка носом, даже не посоветовавшись предварительно, не предупредив по-дружески. Да и вообще, близкие люди так не поступают. А теперь еще и эта непонятная демонстрация своего нейтралитета! Ах какие мы все с возрастом становимся мудрыми, обстоятельными и осторожными! Какими объективными! Просто уже никакого спасу нет!.. Но раз ты желаешь в кабинете генерального, значит, тебе придется выслушать и в свой адрес некоторые нелестные, мягко выражаясь, эпитеты. Все той же объективности ради…
— А вот и Александр Борисович, — как бы для себя лично констатировал генеральный прокурор, туго упакованный в форменный мундир, увидев входящих Меркулова с Турецким и указывая им на кресла у приставного столика: — Прошу, коллеги, время поджимает…
Для большей убедительности он даже мельком взглянул на собственный «роллекс». Ну что ж, и Александр Борисович тоже, но уже демонстративно, посмотрел на свои часы: до официального начала рабочего дня оставалось еще около получаса, что он немедленно и констатировал многозначительным движением бровей. Мол, нечего мне тут лапшу на уши вешать! Можно подумать, что вы тут вообще ночевали…
—
— Никак нет, — наивно улыбаясь, тут же отпасовал обратно Турецкий. — Видимо, Константин Дмитриевич предпочел, чтобы все сведения, касающиеся неизвестного мне пока нового и, вероятно, очередного уголовного дела, я получил напрямую из ваших рук, Владимир Семенович? Готов выслушать все ваши соображения на этот счет.
Александр Борисович краем глаза успел заметить, как хмуро сдвинулись у Меркулова складки на лбу. Вот так тебе! Что, съел?
— Разве? — Генеральный прокурор, полностью обращенный к собственным мыслям, кажется, не обратил внимания на смысл ответа Турецкого. — Ну, пусть так. Тогда к делу…
А дело, как успел предположить Александр Борисович, действительно оказалось малоприятным и уж непривлекательным — само собой.
В настоящее время, по основной версии прокуратуры федерального округа, авария вертолета произошла из-за всеобщего разгильдяйства. Здесь имеет место и прямая вина пилотов, и руководства авиакомпании, не обеспечившего летчиков соответствующими полетными картами, и представителей метеослужб с их недобросовестными погодными прогнозами, и, наконец, губернатора, привыкшего командовать, не слушая ничьих возражений. Словом, целый комплекс проблем, каждая из которых, может, сама по себе и не несла бы смертельной опасности, но, взятые вместе, они создали ту критическую массу, после чего итог был однозначно трагическим. Таким образом, первоначальные выводы комиссии по расследованию авиакатастрофы, следственных органов и так называемого модного ныне «независимого журналистского расследования» в общих чертах сходились. Именно в общих, но не в отдельных конкретных деталях. А конкретика указывала на то, что якобы «неопытный экипаж» оказался, по отзывам специалистов, наиболее опытным во всем Сибирском авиационном управлении. И летали они по этой трассе не раз. А кроме того, среди пассажиров находился один из местных районных руководителей, для которого горные ущелья никаких загадок не представляли, тем более что главным ориентиром оставалась автомобильная трасса федерального значения, которую и пассажиры, и пилоты отчетливо видели. И синоптики подтвердили, что ухудшения погоды в данном районе не наблюдалось. Как, впрочем, и не предвиделось. И господин губернатор, по первоначальным показаниям оставшихся в живых пассажиров, никаких указаний никому из пилотов не давал, а как сел в свое кресло, так и не поднимался из него. До последней секунды, когда машина ударилась о землю и его фактически швырнуло прямо под падающий сверху двигатель. То же самое сообщили по горячим следам и пилоты: генерал вообще предпочитал летать с ними и никогда, за все прошедшие на губернаторстве годы, не давал своих советов. Тем более — приказывать?! Абсурд!
Вот так дело выглядело в начале расследования. Но позже свидетели почему-то резко изменили показания, отказываясь от прежних и объясняя это плохим состоянием своего здоровья, забывчивостью и прочими химерами. В общем же, сперва они как бы и сами ничего не понимали, а теперь наконец поняли. И получается, что официальные комиссии склоняются нынче к одной версии, а оставшиеся в живых люди — к полностью противоположной. Можно было бы, конечно, пойти формальным путем, благо для этого имелось немало оснований, — принять за основу официальную точку зрения. А что тогда говорить о спасшихся? Да люди после катастрофы просто еще в себя не пришли, отсюда и такие странные выверты. Короче, был такой соблазн. Но президент страны, как он это нередко делает, принял самостоятельное решение, не совпадающее с позицией следственных органов. И, что совсем уж удивительно, пригласив к себе генерального прокурора, президент предложил тому взять расследование под личный контроль и поручить дальнейшие следственные действия наиболее опытному и объективному сотруднику Генеральной прокуратуры, каковым, по мнению президента, является… и тут всплыла фамилия Турецкого. По инициативе исключительно президента. Ну а когда слово было уже сказано, оставалось лишь согласиться с главой государства и пообещать, что в дальнейшем будут предприняв ты все усилия для установления истины, как бы, возможно, горька она ни была.
Словом, радуйся, Турецкий, твое имя на устах первого лица России!
Если же по правде, то особо восхищаться было нечем, конечно, президенту подсказали. И сам факт подобной подсказки говорил Александру Борисовичу гораздо больше, чем все официальные заключения, уже опубликованные в прессе либо ждущие своей очереди. Получается так, что, вопреки лежащим якобы на поверхности аргументам, имеется в государстве, скажем прямо, и несколько иная точка зрения, не совпадающая с той, которую работники правоохранительных и следственных органов пытаются протащить как бы официальным путем. А в том, что пытаются, никаких теперь сомнений не оставалось. Не стал бы президент, даже искренне любя и уважая погибшего губернатора, обострять отношения с правоохранительным ведомством до такой степени. Но в том-то и дело, что генерал Орлов, однажды совершив ошибочный шаг, когда вступил в союз с прошлым еще президентом, в общем и целом, как говорится, пострадал из-за своей опрометчивости. Так что в том случае, если бы он по-прежнему претендовал на кремлевское высочайшее кресло, ему никак не по пути было бы с тем, кто занимает его, к примеру, в настоящее время. Это необходимо иметь в виду в первую очередь. И еще то обстоятельство, что отмашку на дополнительное и более тщательное расследование дал именно президент, которого, по идее, невозможно заподозрить в особом сочувствии к бывшему генералу. Хотя, по правде говоря, некоторые утверждают, что генералы не становятся «бывшими». Ну да, особая психология, своя, сугубо индивидуальная и при этом весьма корпоративная, логика, свой образ мышления и круг общения.
Закончив выступление, грузный генеральный прокурор изобразил на лице приветливую улыбку и напомнил Александру Борисовичу, что во всех трудных либо спорных вопросах тот вправе обращаться немедленно к своему учителю и другу — ведь так? — Константину Дмитриевичу Меркулову, которому, в свою очередь, дано исключительное право привлекать в помощь Александру Борисовичу любые требующиеся кадры, материалы и прочее. Одним словом — карт-бланш! Такова воля президента. После чего Владимир Семенович слегка привстал в кресле, показав тем самым, что аудиенция закончена, а господа государственные советники вполне могут наконец удалиться, чтобы обсудить уже поконкретнее дальнейшие планы своих действий. И поскольку общий контроль приказано осуществлять ему, генеральному прокурору, то он надеется, что все, достойное внимания, будет ему регулярно докладываться.
3
— Чего это ты на меня взъелся? — с недоумением спросил Меркулов, когда они покинули кабинет генерального прокурора.
— Разве? — снова став наивным паинькой, спросил Турецкий. — Возможно, это тебе показалось?
— Может быть, — недовольно насупился Меркулов. — Давай-ка пройдем к тебе, хочу посмотреть, что за неотложные дела тебя одолели, из-за обилия которых ты с таким недовольством воспринял указание генерального.
— А по-моему, и это тебе тоже показалось. И вообще, Константин Дмитрии, вам не кажется, что в последнее время на вашем этаже прямо-таки циркулируют какие-то ну совершенно непонятные глюки?
— Не дерзи старшим, по шее схлопочешь, — сухо ответствовал Меркулов. — Ладно, пошли тогда ко мне. Но только сразу предупреждаю: не ври, будто ты какой-то особый отпуск себе запланировал, а я, скотина этакая, грубая, тебя его хамским образом лишил.
— Да ладно тебе, — отмахнулся Турецкий, напяливая на лицо привычную скептическую маску. И тихо добавил: — Шоколадные вы мои…
— Чего говоришь? — походя бросил Меркулов.
— Так… себе…
— А-а, ну-ну…
И тут Турецкий неожиданно расхохотался. На недоуменный, вопросительный взгляд Кости, продолжая смеяться, ответил:
— Мы с тобой как булгаковские персонажи, помнишь «Мастера»?
— А стопочку надо понимать в качестве тонкого намека? — серьезно спросил Меркулов. — Не рано? Плохо не станет?
— А ты можешь и не пить. Я-то здесь при чем? Я — сосватанный, мне теперь море по колено. Сибирь меня зовет… по твоей милости, сэр!
— Так, значит, ставишь вопрос? — ухмыльнулся Меркулов. — Ну смотри, мое дело предупредить. Налью, не жалко. Тем более что до официальных поминок времени у тебя навалом.
— Да, кстати, считаешь, что мне там нужно посветиться?
— Это просто необходимо. Или ты думаешь, что спонтанные идеи господина президента, будучи однажды высказанными вслух, так и пропадают втуне? Напротив, тебя, друг мой, нынче все станут рассматривать даже не через одно, а через три увеличительных стекла. Кому-то ты, разумеется, известен, а для других — темная лошадка, которую вывели из стойла на беговую дорожку исключительно благодаря непонятному капризу самого президента. Имей это обстоятельство в виду. И еще хочу дать дружеский совет, если соизволишь, конечно, принять его. Не стоит, полагаю, требовать доставки всех материалов следствия сюда, к нам. Бери-ка лучше ноги в руки и дуй, как ты уже заметил, в свою Сибирь. Там, на месте, такой твой шаг оценят правильно. Так я думаю. Впрочем, как сам решишь.
— Но тогда передай при случае своему шефу, что я сказал своему, то есть тебе, следующее: «Хрен вы от меня, ребята, дождетесь шикарного и обстоятельного плана первоочередных мероприятий, этакой, понимаешь, показухи для отчета перед Кремлем и его окрестностями. Уеду я от вас. Улечу. И пока сам не разберусь, в чем там суть и причина сомнений, никаких нужных вам догадок сообщать не стану. Сами виноваты, надо было выбирать кого-нибудь более покладистого. А насчет того, что меня знает лично сам господин президент, это пусть Владимир Семенович рассказывает байки своим доверчивым замам.
— За что уважаю, так это за смелость.
— А другого ведь ничего у меня и нет. Ладно, Костя, мне не нравится наш разговор. Такое ощущение, будто мы оба пытаемся что-то высосать из пальца, а что именно, не знаем сами. Поэтому предлагаю следующее. Ты наливаешь мне, так уж и быть, рюмку своего бесценного, как я понимаю, коньяка, а я за это внимательно выслушиваю все твои соображения относительно явно неприятного дела об убийстве губернатора. Идет?
— Ну, во-первых, с чего ты взял, что у меня имеются вообще какие-либо соображения? — приторно-ласково улыбнулся Меркулов. — А во-вторых, почему вот так, сразу — и убийство? Может быть, есть смысл выслушать сперва твои догадки на этот счет?
— Фигушки, шеф. Не нужно иметь семь пядей во лбу, чтобы сделать вывод о том, что официально обозначенная версия гибели Орлова категорически не удовлетворяет Москву. Иначе генеральный не стал бы перед нами распинаться, козыряя особым доверием президента.
Поделиться книгой: