Помоги проекту - поделись книгой:
Так сломался незримый барьер между Квентином и его коллегами — во всяком случае, одним из коллег. Выяснилось, что Хэмиш в учительской гостиной популярен не больше Квентина — если за одним из них числился какой-то неведомый грех, то же относилось к другому. Их объединяла общая радиоактивность. Квентин стал регулярно захаживать в теплицу после дневных занятий, чтобы клюкнуть с Хэмишем перед ужином.
Беке посвятил его в кое-какие тайны. Удивительно, как много из бывших студенческих легенд оказалось правдой! Взять хоть тот отрезок глухой стены с штукатуркой немного светлее, чем во всем коридоре: на самом деле там помещалась не вентиляционная шахта. Студенты 50-х установили у себя в комнате кубическое температурное поле — пиво охлаждать вроде бы. Потребив некоторое количество этого пива, они перепутали пару символов и опустили температуру до абсолютного нуля; в результате поле оказалось таким стабильным, что убрать его никто не сумел. На расстоянии оно безобидно, но если вступишь в него, умрешь, не поняв даже, что с тобой приключилось. Говорят, один из создавших его студентов лишился руки таким образом. В конце концов поле просто огородили, и отмерзшая рука будто бы так и лежит там внутри.
Правда и то, что одна шестеренка в башенных часах отлита из серебряного тела Белостокского Голема. Если попытаешься написать на доске смешную анаграмму Брекбиллса (Билл скреб), мел будет пищать и визжать. На стене за кухней не растет плющ, потому что один камень там проклят: некий студент умудрился обойти правило, запрещающее принимать в колледж социопатов и прочих не годящихся в маги лиц. В сырые дни из этого камня сочится кислота.
Кроме шести явных фонтанов, есть и седьмой, потайной. Он находится под землей, и пройти к нему можно через дощатую дверцу садовой будки. Спрятан он потому, что в нем водится зубастая рыба вроде пираньи.
Квентин узнал также, как переделывают Лабиринт: каждый год, в июне, смотритель наводит на древесных зверей неутолимый голод, и они поедают друг друга — а Лабиринт потом восстанавливается из остатков этого вегетарианского холокоста. Выживают сильнейшие, самые высокоорганизованные из древесных зверей на Земле.
Квентина удивляла быстрота, с которой он приспособился к своему новому миру. Живуч все-таки человек. От короля до учителя, от волшебного космоса Филлори до убогой школьной каморки — и посмотрите-ка на него. Лет, проведенных в Филлори, как будто и не бывало. Только он на всей Земле знал, что раньше носил корону и восседал на троне. Нельзя же горевать вечно. То есть можно, конечно — но, как выяснилось, есть занятия и получше.
Расхаживая между рядами и созерцая затылки студентов, склоненных над осенними письменными работами, он понял, что потерял свое двойное зрение, что больше не видит за этим миром какие-то другие миры. Оно было при нем, сколько он себя помнил, а ускользнуло так, что он даже и не заметил. Он становился кем-то другим, чем-то новым.
Дико было думать, что другие по-прежнему ездят охотиться, устраивают приемы, собираются каждый полдень в высочайшей башне Белого Шпиля. Что Джулия занимается бог весть чем на Той Стороне. К нему это больше отношения не имело. Это, как выяснилось, была не его история, а всего лишь временное отклонение, которое он в должное время исправил.
Временами он, правда, еще искал на небе четко прорисованный филлорийский месяц. Здешняя луна по сравнению с ним выглядела бледной и потертой, как старая монета.
Здесь, всего в ста милях севернее Манхэттена, зимы были куда холодней, глубже, решительней, чем в Нью-Йорке. Брекбиллская зима, наступая на три месяца позже обыкновенной, отменяла все взлеты и посадки всерьез. В реальном мире настал февраль, когда птицы и растения начинают проявлять умеренный оптимизм, но Брекбиллс тонул в ноябрьских снегах полуторафутовой глубины.
Сам став учителем, Квентин понял, почему препсостав никогда не пытался улучшить брекбиллский климат: он хорошо помогал сосредоточиться на учебе.
Поначалу студенты скакали по снегу и подкидывали его вверх блестящими облаками, но это им быстро надоедало. Квентин видел воочию, как радость и полнота жизни сменяются унылой зубрежкой. Кто-нибудь из профессоров время от времени предлагал продлить зиму на весь учебный год, но до этого пока еще не дошло.
Квентин тоже занимался наукой. Он насчитал на загадочной странице двадцать предложений (плюс еще два некомплектных в начале и конце) и 402 слова. Выписал каждое слово на отдельный листок и оклеил ими свою комнату; слова, чем-то связанные между собой, соединялись длинными меловыми линиями. Он буквально жил внутри этой страницы, и ее расшифровка поглощала все его свободное от занятий время. Математические вычисления он производил карандашом на бумаге. На компьютере магические уравнения не решишь: он будет просто выплевывать бессмысленные ответы, пока окончательно не зависнет. Тут требуется мозги приложить.
Его усилия не пропали даром: страница понемногу раскрывала мысли, заложенные в словах, как в бутонах. Они разворачивали перед Квентином скрытые измерения, взамодействовали между собой самым неожиданным образом и предлагали ключи к разгадке куда более таинственного, обширного целого, то есть книги, откуда эту страницу вырвали. Это был, по всей видимости, трактат о связях между магией и материей.
На Земле эти понятия существуют раздельно: объект можно заколдовать, но он так и останется частицей материи, а чары — частицей магии. Как если бы брусок металла получил магнитный заряд. Но в Филлори, как знал (по крайней мере, подозревал) Квентин, магия и материя суть одно и то же. Магия существует и на Земле, но Филлори есть магия сама по себе: в этом и состоит фундаментальная разница между ними.
Теория, однако, не была сильной стороной Квентина. Он, так и оставшийся в душе физиком-практиком, задавался вопросом, можно ли — в правильных условиях и при достаточном количестве энергии — сделать волшебной земную материю. Напитать ее магией, спаять воедино без швов, как в Филлори. Крамольная мысль, на грани запретного, но слишком заманчивая, чтобы не попытаться по крайней мере. Квентин реквизировал заброшенную подвальную лабораторию, но даже его обновленных способностей не хватало, чтобы перенести изящные абстракции с заветной страницы в вещественный мир. Он либо терпел полный крах, либо высвобождал огромный сгусток энергии, наполнявший комнату льдисто-голубым светом и едва не сдувавший противоиспарительные защитные чары. Для обеспечения безопасности он заключал экспериментальные образцы в плотные, клейкие, полупрозрачные силовые пузыри, не видя толком, что там внутри происходит. И что бы он стал делать, если бы опыт оказался удачным? Что толку в волшебных предметах, если они не служат определенной цели? Это все равно что ответ, к которому надо еще подобрать вопрос. Не мальчик уже, пора подумать о создании чего-то полезного — вот только чего?
Как-то вечером, стоя один в преподавательской гостиной с первым бокалом вина, Квентин достал из кармана филлорийские часы — они так и не пошли, но ему нравилось носить их с собой. Вместе с ними вынулся какой-то конверт. Письмо, напечатанное на пишущей машинке, с изысканной учтивостью приглашало Квентина прибыть в такой-то книжный магазин такого-то марта: ему хотят предложить работу, которая, возможно, заинтересует его. Подпись словно птичьей лапой накарябали.
Так-так! В нем ожили былые стремления. Еще одна тайна, требующая разгадки. Классический пропуск в приключение, как бывало.
Именно что бывало. Все в прошлом. Он вполне доволен своей настоящей жизнью — даже счастлив, можно сказать. И у него уже есть работа. Квентин бросил письмо в огонь. Прошлое позади. Его дом здесь, а все остальное — фантазия.
ГЛАВА 5
Элиот хмуро разглядывал лорианского чемпиона. Боец, поперек себя шире, принадлежал к другому этническому типу, чем большинство его соотечественников. Лорианцы, как правило, настоящие викинги: рослые, блондинистые, бородатые, подбородок кирпичом, грудь колесом, а у этого рост от силы пять футов шесть дюймов, голова бритая, лицо как у Будды (или как суповая клецка). Не иначе азиатская ДНК примешалась. Гол до пояса, хотя на дворе не жарко, кожа цвета кофе с молоком маслянисто блестит (хотя он, может, просто вспотел).
Круглое пузо чемпиона нависало над поясом, но в целом этот парень достаточно устрашал. На спине тугой полумесяц мышц, руки как ляжки, и бицепсы неслабые, судя по их объему Оружие его, не совсем обычное, представляло собой шест с остро заточенным косым крестом на конце, и все как-то сразу чувствовали, что боец способен нанести им немалый урон.
Когда он вышел вперед, лорианцы загрохали мечами по щитам. Вот, мол, смотрите: пусть он малость смешон, но вашего точно завалит, а посему тройное ура в честь его и Крома, или как там зовется наш бог. Не такие уж они, выходит, моноэтнические, но филлорийского поединщика их боец все равно не завалит, поскольку филлорийский поединщик — это сам Элиот.
Вопрос, стоит ли выставлять верховного короля против первого силача лорианских захватчиков, вызвал немало споров, но Элиот, движимый как тактическими, так и личными мотивами, уже принял решение. Королевскую карьеру он начал в довольно декадентском, не сказать порочном, ключе, но постепенно вошел в роль и стал относиться к ней все серьезнее. Пришла пора показать всем, включая себя самого, что он король не понарошке, а по сути своей. Пустить, буквально и публично, кровь из носу.
Он выступил из своих рядов, где, разумеется, тоже подняли шум. Молодцы ребята. Элиот улыбнулся — кривовато из-за дефектной челюсти, но непритворно. Нет во вселенной большего счастья, чем слышать, как приветствует тебя твой королевский полк, в котором помимо людей воюют и нелюди. В верхнем регистре — ультразвуковой посвист эльфов; для них эти военные дела одна глупость, однако они все же участвуют по той самой причине, по которой все остальное делают: для прикола. Нетопыри пищат, птицы галдят, медведи ревут, волки воют, конеглавы — пегасы, единороги и обычные говорящие лошади — ржут, естественно. Грифоны и гиппогрифы тоже галдят, но ниже, в баритональном тембре — кошмарные звуки. Минотавры мычат, существа с человечьими головами — единственные, кого Элиот до сих побаивается — вопят. Сатиры с дриадами еще ничего, а вот мантикоры и сфинксы хоть на кого жуть нагонят.
И так далее, вплоть до нижнего великанского регистра, басов и топота. Глупо, конечно: выставил бы своим бойцом великана, и тот мигом трансформировал бы квадратного лорианца в лепешку. Впрочем, это было бы неизящно.
Весть о лорианском вторжении даже как-то взбодрила Элиота. Созываем знамена, выступаем на войну! Вспоминались древние протоколы и формулы. Оружие, доспехи, сбрую, фляги — боевые, а не парадные — извлекали из кладовых, чистили, полировали и смазывали. Походное снаряжение пахло, кроме пыли, легендарными победами и славными подвигами. Элиот упивался ароматом эпической старины.
Вторжение было весьма неожиданным. Лорианцы во все времена вели себя хуже некуда: похищали принцев, выгоняли говорящих лошадей на пахотные работы, навязывали всем своих псевдонордических богов, но при этом уже много веков не вторгались в пределы Филлори. Междоусобные стычки не позволяли им достигнуть требуемого для этого уровня организованности.
Предполагалось также, что Северные горы заколдованы против нашествия. Когда вся эта заваруха кончится, надо будет разобраться, почему не сработали чары.
Элиот сразу же выступил навстречу врагу, но перспектива смертного боя не очень его вдохновляла. Это ж не Толкин все-таки: сражаться предстояло не с орками, не с троллями и не с гигантскими пауками, геноцид которых можно осуществлять без каких-либо моральных ограничений. Лорианцы, насколько известно, люди — в отличие от тех же орков, не имеющих биографии, жен и детей, — и убивать их нельзя. Некоторые даже и собой вполне ничего. Притом книги Толкина — это вымысел, а Элиот, как верховный король Филлори, не имеет ничего общего с сочинительством. Ему и с фактами хватает проблем.
Ох, непростое это дело, отражать супостата. Опыт — довольно ограниченный, надо признать — говорил Элиоту, что благородство очень скучная штука.
Все преимущества, к счастью, были за филлорийцами. Они превосходили врага во всех отношениях. Лорианцы — это банда ребят с мечами, а филлорийцы — «Чудовищная книга о чудовищах» в живом виде, и возглавляют их правители-чародеи. Извините, конечно, но думать надо было сначала, а потом уж вторгаться.
Вражеское войско, однако, было велико и ущерб чинило немалый — это они умели. На филлорийскую землю они вторглись поздней весной через Злопамятный Проход. В стальных шлемах, кольчугах, с зазубренными в былых сражениях мечами и топорами, кое-кто на больших косматых конях. Вторглись и тут же совершили оплошность: подожгли лес вкупе с ближним хутором и убили отшельника.
Дженет, и та удивлялась гневу Элиота. Сама она тоже в ярость пришла, но чего же вы хотите от Дженет. Поппи и Джош, те просто помрачнели, но Элиот прямо-таки из себя выходил. Они сожгли лес?
Не дать ли им дойти до Северного болота, где таятся несказанные ужасы? Нет! Элиот больше ни дня не позволит им топтать свою землю. Там по дороге еще пара хуторов, спалят ведь. Он дал им только полдня, чтобы они хорошенько запылились и проголодались. Чтобы легкое начало вскружило им головы: победа за нами, ребята, займем все Филлори, так его перетак! Дал перейти через Великую Соленую реку и встретил их на том берегу, переодетый крестьянином. Он стоял посреди дороги, не шевелясь. Вражеский авангард, поняв, что он не уступит, остановился. Задние ряды поневоле сделали то же самое, и остановка волнообразно охватила все войско, примерно с тысячу человек.
Воевода, не слишком вежливо, предложил Элиоту убраться с дороги, пока его не удавили собственными кишками.
Элиот улыбнулся, потупился и дал воеводе в зубы.
— Сам катись из моей страны, говнюк этакий.
Без всякой магии, заметим себе. Он брал уроки бокса и свалил лорианца одним ударом. Враги, не ожидавшие подобной самоубийственной атаки от простого крестьянина, пришли в замешательство, и Элиот, понимая, что второго шанса не будет, взмахнул левой рукой и повалил заодно шесть первых рядов.
Приятное чувство. То же самое, вероятно, испытываешь, защищая собственного ребенка — жаль, что Квентин не видит. Элиот сбросил плащ и предстал в королевском одеянии, открыв врагу свой истинный облик. Пару стрел, пущенных сзади, он поджег на лету. Это просто, если ты хороший маг и если ты зол, а он был хорошим магом и сильно злился. Стукнув посохом оземь, он вызвал землетрясение. Вся тысяча синхронно хлопнулась на зады. Сразу такой эффект получить невозможно — Элиот готовил чары всю ночь, но откуда им было знать.
Выждав немного, чтобы лучше запечатлелось, он сделал видимым часть своего войска, стоявшего позади. Присмотритесь, любезные: существа с львиными телами — грифоны, с конскими — гиппогрифы. Их часто путают. Теперь внимание: показываю вам великанов. Из сказок не совсем понятно, насколько они ужасны. Наши, к примеру, семиэтажные. В реальности человек не может убить великана, это попросту невозможно. Все равно что повалить голыми руками семиэтажное здание.
Они еще сильней, чем кажутся с виду: для начала им пришлось одолеть закон квадрата-куба, гласящий, что столь огромные организмы в природе существовать не могут. Кожа у них толщиной в фут. Великанов в Филлори всего пара дюжин, ибо даже наша супердостаточная экологическая система неспособна прокормить больше. На битву явились шестеро.
Войска стояли неподвижно, зато воды Великой Соленой вздыбились, как цунами, и смыли многих лорианских солдат. Элиот взял с русалок обещание по возможности не топить их, но в остальном те вольны были делать с ними, что пожелают.
Те, кого не смыло, все-таки решили сражаться, поскольку их прямо распирало от доблести. Может, у них детство было трудное — ну, добро пожаловать в клуб, не у вас одних. Сейчас мы и взрослые ваши годы сделаем трудными.
За четыре дня филлорийцы оттеснили врага обратно к Злопамятному Проходу — быстрее не получилось. Там Элиот остановился и вызвал на поединок их чемпиона. Настал рассвет. Перевал с крутыми склонами, скалами и рытвинами от талой воды создавал подобающий фон. Снежные пики, на которые, насколько знал Элиот, никто еще не всходил, розовели в лучах зари.
Стало быть, поединок. Если победит Элиот, лорианцы уйдут и больше никогда не вернутся, победит их боец (именуемый почему-то Злобным Отцом) — так тому и быть. Все равно ведь не победит.
Оба войска разделяло около пятидесяти ярдов серого, идеально ровного, плотного песка, из которого за ночь убрали все сколько-нибудь крупные камни. Стены перевала окружали арену природным амфитеатром. Элиот перед началом копнул песок ногой, как бейсбольный отбивающий.
По его противнику незаметно было, что тот готовится к величайшему в своей жизни сражению: он точно автобус ждал и даже не думал принимать боевую позу. Просто стоял, опустив свои жирные плечи и выпятив пузо. Ручищи у него были как два королевских краба.
Столь же нелепо, как он готов был признать, выглядел и сам Элиот. Тоже без доспехов, одна белая шелковая рубашка и кожаные штаны. В правой руке длинный нож, в левой короткая железная палица. Все наверняка уже поняли, что он не умеет пользоваться ни тем, ни другим. Он кивнул Злобному Отцу, тот не ответил.
Время между тем шло — весьма неловкая ситуация. Подул холодный ветер: в горах даже в мае не жарко. Коричневые соски на отвисших грудях Отца напоминали сушеные фиги, гладкая кожа пугала больше всяких боевых шрамов.
Он только что был на месте — и вдруг пропал. Магия ни при чем, просто у него стиль такой, скользить по земле как на коньках. Он уже сократил дистанцию вдвое и метил своим орудием прямо в адамово яблоко Элиота: король еле успел отклониться.
Странно, что вообще успел. Он, как последний идиот, думал, что Зэо будет замахиваться шестом, как мечом. Ладно, был неправ, теперь понял: это колющее оружие. Острому кресту по всем статьям полагалось уже торчать из его затылка, блестя от спинномозговой жидкости, но вот не торчит же. Элиот мало того что оградил себя Призрачными Доспехами Фергюса, долженствовавшими спасти ему жизнь даже при смертельном ударе, но применил до кучи весь фергюсов воинский набор, увеличив свою силу, десятикратно усилив рефлексы и во столько же раз замедлив восприятие времени.
По-вашему, это нечестно? Давайте разберемся. Допустим, Зэо учился убивать крестом на палке всю свою жизнь — ну, а Элиот посвятил жизнь изучению магии. Когда они с Дженет в сумрачный предрассветный час закончили устанавливать чары, он весь светился, как неоновая реклама себя самого. Потом свечение убрали, доспехи в виде перламутровой пленки показывались лишь на секунду каждую пару минут, а рефлекторно-временные чары, в точности такие же, как пулевой эффект в «Матрице», срабатывали, стоило Элиоту дернуть носом. Это самое он и сделал. Все тут же перешло в режим замедленной съемки; отклонившись назад от смертоносного лезвия, он уперся рукой в песок, откатился и вскочил на ноги, не успел Зэо завершить свой выпад.
Зэо, при всей своей толщине, владел кое-какими приемами. Ничем не выказав удивления, он начал вращаться, намереваясь двинуть Элиота в живот концом своего шеста. Тоже правильно: удивление в бою некогда проявлять.
Элиот, со своей стороны, восхищался боевым мастерством Отца, которое наблюдал в замедленном темпе. Прямо балет, да и только. Видя медленное приближение шеста к своей диафрагме, Элиот отбил его палицей и обломал фута на три. Славься, Фергюс, кем бы ты ни был.
Зэо, снова изменив тактику ловил в воздухе отломленный кусок рукояти. Деревяшка, отбитая Элиотом, с лунной скоростью уплыла прочь, и у короля появилось свободное время. Он бросил палицу и залепил Зэо оплеуху.
Физического насилия Элиот обычно чурался. Что ж поделаешь, если судьба благословила (или прокляла) его, наделив слишком нежным сердцем. Кроме того, щека Зэо, то ли намасленная, то ли потная, оказалась крайне противной на ощупь. Надо было перчатки, боевые рукавицы, надеть — и как-то соразмерить удар, невзирая на сожженный лес и убитого отшельника. С такой силой и скоростью немудрено пол-лица парню снести.
Этого, к счастью, не случилось, но оплеуху Зэо определенно почувствовал. Щека у него медленно съехала набок — след точно останется. Осмелевший Элиот бросил нож, подступил ближе и нанес противнику пару быстрых ударов по ребрам. (Хук называется, так инструктор учил.) Зэо отплыл на безопасное расстояние, чтобы отдышаться и пересмотреть свои жизненные позиции.
Элиот тем временем наседал, чередуя кулаки с открытой ладонью. Справа-слева. За сестру, за дочь, за сестру, за дочь. Кровь в нем взыграла. Вот она, его битва; он на нее не напрашивался, но, видит Бог, доведет ее до конца.
Как все-таки успокаивает эта добавочная скорость. Дает время подумать, поразмыслить о выборе жизненного пути. Своим Элиот был в общем доволен. Он на своем месте и наслаждается жизнью — многие ли жители мультивселенной могут сказать то же самое о себе? Просыпаясь утром, он всегда знает, что хочет сделать, — и делает это, а сделав, гордится собой. Его вера в то, что он хороший верховный король, подкреплена множеством доказательств. Его народ счастлив. Филлори, когда в нем все спокойно, — замечательная страна. Понадобились годы жестокой тирании, чтобы ее испортить, и Элиот больше этого не допустит. У лорианцев уж точно не выйдет.
Если Элиот и не сумел чего-то осуществить, то лишь в том, что касалось Квентина. Вот уже год, как тот был низложен и изгнан. Год, как Джулия ушла на Ту Сторону. Это стало шоком для всех, но в первую очередь для Элиота — после самого Квентина, разумеется. Год был мирным, благополучным, и в замке даже веселей стало, когда Квентина с Джулией, главных филлорийских угрюмцев, заменили Поппи и Джош, но Элиот скучал по Квентину. Хотел, чтобы тот снова был рядом.
Квентин, при всех своих недостатках, был его лучшим другом и только начинал становиться собой по-настоящему. Последние приключения помогли ему окончательно избавиться от подростковой застенчивости и проявили в нем самое лучшее: любознательность, ум, пылкую преданность, ранимое сердце.
Филлори уже не то без него. Никто, даже сам верховный король, не любил Филлори так, как он. Никто не понимал так, как он. Никто, кроме него, не упивался так волшебной реальностью и не умел так хорошо улаживать конфликты, когда те случались. Игра продолжается и без него, но сказать по правде, радости от нее уже меньше.
И сколько же всего пропустил сам Квентин! После гибели Мартина Четуина и прошлогоднего кризиса магии в Филлори настал новый Золотой Век — ничего подобного здесь не видели со времен правления Четуинов. Век легенд, подвигов, приключений и великих чудес на фоне нескончаемого ясного лета. Четверо правителей во главе с Элиотом выгнали бородатого дракона из родного ущелья в Петушиных Зубах и нашли среди его сокровищ два Именных Клинка. Выгнали из Темного леса пару пятидесятиглавых троллей, и те в лучах солнца окаменели с великим треском — так лед хрустит в водке с тоником. Злющего, взъерошенного троллекота Элиот взял себе. Квентину понравилось бы.
Элиот, если откровенно, за него волновался. Квентин, конечно, способен о себе позаботиться, но далеко не всегда. Все хорошо, пока он на ровном киле, но в последний раз, когда Элиот его видел, киль здорово колебался. Элиот с самого изгнания думал, как бы вернуть Квентина назад в Филлори, но ничего толкового не придумал. Может, если он победит Злобного Отца и тем спасет королевство, Эмбер назначит ему награду? А он тогда попросит помиловать Квентина. Наполовину из-за этого Элиот и затеял сражаться на поединке.
Зэо, кстати, наступал снова, с тем же отсутствием всякого выражения на поросячьем рыле. Уж, казалось бы, Элиот достаточно его застращал, так ведь нет. На секунду, чтобы отдышаться, Элиот вернулся в нормальное время. Укороченный шест в руке Зэо описывал хитрую загогулину. Давай-давай, много пользы это тебе принесет. Элиот, снова в замедленном темпе, нырнул под шест и принялся опять молотить лорианца по корпусу.
Ему бы поосторожней быть. Он недооценил выносливость Злобного Отца — а может, переоценил вред, который ему наносил. Быстроту противника даже относительно собственного ускорения Элиот точно недооценивал: вот что значит неопытность и повышенная самоуверенность. Зэо даже под градом ударов умудрился обхватить Элиота руками. Ничего, сейчас выскользнем… гм. Это оказалось потруднее, чем ему думалось, и мгновенная заминка решила все. Желтозубое рыло нависло над Элиотом, а громадные ручищи начали выжимать из него дух.
Зэо правильно оценил ситуацию: раз твой шустрый противник сейчас даже шелохнуться не может — пользуйся. Он и пользовался: жал, норовя при этом укусить Элиота за ухо. Ну ладно, хватит. Он хоть и силач, но все же не супермен. Элиот, со всех сторон охваченный Злобным Отцом, уже с полминуты не мог дохнуть полной грудью — пора и освободиться.
Это было все так же трудно, но Элиот сумел вырваться и отлетел на пару футов назад. Он еще не успел восстановить равновесие, когда что-то больно ткнуло его в плечо.
— Ай! — вскрикнул он.
Ни одно лорианское оружие не могло пробить Призрачные Доспехи. Элиот все еще опережал Злобного Отца, но не в такой степени, как ему представлялось: в глазах всех остальных они оба должны выглядеть как мелькающие размытые пятна. Это волшебное оружие, вот в чем дело. Зря Элиот не присмотрелся к нему в самом начале. Металл не иначе филлорийский, насыщенный магией, и выкована эта штука не иначе из отнятого у отшельника плуга. Ясненько!
Элиот ухватился за остаток древка, вырвал пику у Зэо (вместе с кожей, вот и отлично) и метнул ввысь со всей силой, доступной ему и Фергюсу. Она скрылась в облаке, нависшем над горной вершиной, а Элиот принял боксерскую стойку.
Боксом он занимался скорее как аэробикой, а инструкторский торс умерял его тоску по интернетовскому порно, но и практическая польза от занятий тоже была. Джеб, джеб. Боковой. Хук, еще хук. Элиот не сдерживался больше и приговаривал:
— Отшельника. Убил. Мудак. Потный.
Не ложись только. Охота тебя еще малость поколошматить. Оттеснив противника почти к самой вражеской линии, Элиот врезал ему ногой по яйцам и закрутил его, в угоду личной фантазии, по часовой стрелке. Зэо, колыхая своими жирами, грохнулся на песок — но и тут попытался встать. Элиот добавил ногой по мордасам: сколько же можно, в конце концов. Мое королевство. Моя страна. Он сбросил с себя всю магию — силу, скорость, доспехи.
Всю, да не всю: голос его гремел, отражаясь от скал. Подобрав обломок древка, Элиот швырнул его наземь. Тот не подвел и вертикально воткнулся в песок.
— Ступайте прочь, и пусть это сломанное копье послужит границей между нашими землями. Тот, кто нарушит ее — будь то мужчина или женщина, — заплатит сполна. Филлори милосердно, но долго помнит и страшно мстит.
Мда. Не Шекспир, прямо скажем.
— Потревоживший овна узнает на себе силу его рогов.
На этом, пожалуй, и закончим.
Продемонстрировав лорианцам хмурое королевское чело, Элиот повернулся и зашагал к своим, бормоча под нос заклинание. Треск и шорох говорили ему, что воткнутая в песок деревяшка преображается в ясень. Банально, конечно, но и в банальностях есть своя правда. Дыхание приходило в норму. Он сделал это. Доказал миру, на что способен верховный король. Перевал шел с севера на юг, и солнце, освещавшее остальное Филлори уже добрый час, наконец показалось над его восточным краем. Ряды расступились, чтобы пропустить Элиота.
До чего же порой клево быть королем. Особенно когда твое войско расступается перед тобой после того, как ты выдал вражескому ублюдку все, что ему причиталось. Элиот старался ни на кого не смотреть и лишь приветствовал жестом старшину великанов, благодаря его за поддержку: я-де в долгу у тебя. Тот величественно наклонил свою громадную голову.
Странно возращаться в реальное время, если провел полчаса в замедленном темпе. Все движется как в немом кино: деревья, облака, люди. Утро было чудесное, горный воздух охлаждал перегретый мозг. Элиот решил не останавливаться и пройти пешком всю милю до филлорийского лагеря. Ну а что?
Кругом слышались охи и ахи по поводу раны в его плече — оно, кажется, еще кровоточило и с оттоком адреналина начинало зверски болеть, но Элиот не хотел пока переходить на положение раненого бойца. Всему свое время. Война окончена, жизнь хороша. Странное дело: думая, что знаешь себя как облупленного, ты все время открываешь в себе какие-то скрытые резервы, о которых раньше понятия не имел, и разгораешься ярче и горячей, чем когда-либо прежде.
Квентин бы понял его.
— Дорогая, я дома! — Элиот откинул входное полотнище шатра.
— Повторяй почаще, — бросила, не поднимая глаз, Дженет. — Когда-нибудь, может, и посмеюсь.
На походном столе перед ней были развернуты карты, по которым они следили за своей краткой, но славной военной кампанией. Элиот сам расположил на них крошечные фигурки обеих армий. Особой нужды в этом не было — всего один фронт, не «Эксис энд Элайз»;[4] ему просто нравилось двигать их длинными лопаточками.
Шатер из алого шелка заливал розовый свет. Внутри было жарко даже и на такой высоте: в Филлори времена года непредсказуемы. Сейчас, к примеру, настало лето, и неизвестно, надолго ли. Поначалу приятно, но хорошо бы чуть попрохладнее.
— Ну как, разобрался с папиными отпрысками?
— О да.
— Мой герой. — Дженет подошла и поцеловала его в щеку. — Ты убил его?
— Не убил, но навтыкал будь здоров.
— Я бы точно убила.
— В следующий раз на бой можешь выйти ты.
— Непременно.
— Жаль, что следующего раза уже не будет.
— Как огорчительно. — Дженет села в другое кресло. — В чаянии твоей неизбежной победы я вызвала пару пегасов отвезти нас с тобой в Белый Шпиль. Они сейчас будут.
— Хочешь посмотреть боевое ранение?
— Хочу, показывай.
Поделиться книгой: