Макиавелли

Подлинное название самой знаменитой книги Макиавелли – «О государствах».[78] Именно его приводит автор в письме к посланнику Франческо Веттори от 10 декабря 1513 г. – как мы уже упоминали, это был ответ на письмо Веттори от 23 ноября, в котором тот приглашает Макиавелли посетить Рим. Макиавелли в своем письме ясно говорит о том, какие цели преследует, работая над «книжицей». Перечисляя имена авторов, античных и современных, которых он по вечерам читает в деревенской глуши, Макиавелли прямо заявляет:

И так как Данте говорит, что «исчезает вскоре то, что, услышав, мы не затвердим», я записал все, что вынес поучительного из их бесед, и составил книжицу «О государствах», где по мере сил углубляюсь в размышления над этим предметом, обсуждая, что такое единоличная власть, какого рода она бывает, каким образом приобретается и сохраняется, по какой причине утрачивается. И если вам когда-либо нравились мои фантазии, вы и эту примете не без удовольствия, а государю, особенно новому, она может пригодиться, и я адресую ее его светлости Джулиано [Медичи]. Филиппо Казавеккья видел эту книжку; он может подробнее описать, что она собой представляет и какие мы вели о ней беседы, хотя я еще не кончил ее пополнять и отделывать.

…Я обсуждал с Филиппо, стоит ли преподнести мою книжку или не стоит, и если подносить, то самому или послать ее вам. К тому, чтобы не подносить, меня склоняет опасение, что Джулиано ее даже и не прочитает, а этот Ардингелли[79] присвоит себе часть моих последних трудов. К подношению же меня побуждает жестокая необходимость, ибо я разоряюсь, и пройдет совсем немного времени, как погрязну в жалкой нищете, не говоря о моем желании, чтобы эти синьоры Медичи вспомнили о моем существовании и поручили хоть камень в гору катить; потому что, если они и тут не обратят на меня внимания, мне придется пенять только на себя; а по прочтении этой вещи будет видно, что я не проспал и не проиграл в бирюльки те пятнадцать лет, которые были посвящены изучению государственного искусства, и всякий захочет использовать богатый опыт человека, готового им поделиться. Что касается моей верности, в ней не следует сомневаться, потому что, ранее всегда соблюдая верность, я не могу теперь вдруг научиться ее нарушать; и кто был верным и честным, как я, сорок три года, не изменит свою природу за один миг; свидетельство моей верности и честности – моя бедность.[80]

Итак, для нас несомненно, что «Государь» написан под влиянием обстоятельств как свидетельство доброй воли и политической компетентности, а также как доказательство того, что его автор достоин солидной должности в Риме или во Флоренции. Вместе с тем это труд, основанный на реальном опыте; в предисловии говорится, что на его сочинение автора подвигли «познания мои в том, что касается деяний великих людей, приобретенные мною многолетним опытом в делах настоящих и непрестанным изучением дел минувших». Как же построена композиция небольшой по объему книги из 26 глав, адресуемой будущему «государю», «избавителю», призванному «овладеть Италией и освободить ее из рук варваров»?

«Государь» – это учебное пособие, посвященное устройству государства. Логично поэтому, что автор начинает свой труд с типологии государств: их перечисления (гл. I) и анализа их функционирования (гл. II–XI). Итак, Макиавелли различает:

государства, основанные на наследственном единовластии (в силу невозможности стать предметом приобретения представляющие для автора минимальный интерес);

смешанные государства – более динамичные, поскольку образуются в результате присоединения к уже существующему государству новой территории;

новые государства, приобретаемые силой своего (или чужого) оружия, доблестью или милостью судьбы. Это самый блестящий фрагмент книги, так как Макиавелли на протяжении долгих лет лично наблюдал, как образуются и распадаются подобные государства;

государства, основанные на гражданском единовластии: в них государь приходит к власти в силу «благоволения» сограждан;

церковные государства, особенность которых заключается в том, что ими трудно «овладеть», зато их легко удержать.

Начиная с главы XII тональность изложения меняется: Макиавелли рассуждает о тонкостях взаимоотношений государя с армией. Это обстоятельство побуждает некоторых комментаторов утверждать, что вторая часть книги была написана уже после того, как Макиавелли в декабре 1513 г. отправил письмо Веттори: ведь в этом послании он говорит, что его «книжица» посвящена объяснению того, «что такое единоличная власть, какого рода она бывает, каким образом приобретается и сохраняется, по какой причине утрачивается», иначе говоря, описывает содержание первых одиннадцати глав.

Итак, в главах XII–XIV Макиавелли излагает свое видение военной программы, в который раз подчеркивая, что использование наемных войск вредит государству и что гораздо разумнее набирать войско из местных жителей. В последней части книги он показывает, какими средствами государь может сохранить государство (гл. XVI «О щедрости и бережливости»; гл. XIX «О том, каким образом избежать ненависти и презрения»), какие опасности его подстерегают (гл. XXIII «Как избежать льстецов»), наконец, в главе XXV он ставит ключевой для всей политической проблематики Возрождения вопрос: «Какова власть судьбы над делами людей и как можно ей противостоять?» Здесь Макиавелли с опорой на примеры развивает свою главную мысль о том, что в своей деятельности государь должен уметь приспосабливаться к обстоятельствам. В заключение он обращается к государю-объединителю (хотя тот пока никоим образом не проявил себя в этом качестве) с призывом вернуть Италии достоинство, утраченное в 1494 г. под натиском свирепых французов.

«Государь» вписан в средневековую традицию литературного жанра, известного как «зеркало для князей» и появившегося на Западе, судя по всему, в IX в.; «зеркала», настаивавшие на том, что политика должна быть подчинена морали, в конце XV – начале XVI в. снова сделались популярными. Это была своего рода дань уважения поколения гуманистов постфеодальной системе, благодаря которой смогли расцвести их таланты. Появляются «Воспитание государя» Бюде; «Воспитание христианского государя» Эразма Роттердамского (1516), адресованное будущему Карлу V: в девяти главах подробно рассматриваются свойства «благочестивого человека», каким и должен быть суверен; сочинение Бартоломео Сакки «О государе», обращенное к герцогам Мантуанским; еще один «Государь», принадлежащий перу поэта Понтано и имевший целью привлечь внимание Фердинанда I Неаполитанского: автор превозносит человечность и любезность суверена, но также и его величие; посвященное папе Сиксту IV «Королевство и воспитание короля» Франческо Патрици (1412–1494), в котором добродетель государя разложена на 40 нравственных достоинств. На самом деле все эти сочинения представляют собой руководство к действию, адресованное тому или иному суверену; политика в них рассматривается как составная часть этики, а содержание добродетели заимствовано у Цицерона, как оно описано в начале труда «Об обязанностях»: это компромисс между мудростью, справедливостью, твердостью и умеренностью; к этим качествам Цицерон добавляет добродетели, свойственные правителю: честность (исполнение обещаний, соблюдение правил чести), великодушие и терпимость. Кроме того, в них обнаруживается влияние Сенеки и его трактата «О милосердии» (De clementia), в котором автор пытается доказать Нерону, что именно милосердия в первую очередь ждут от принцепса подданные. Но у Макиавелли понятие добродетели (virtù) не воспроизводит в точности цицероновскую традицию; по его мнению, добродетель – сплав достоинства и личной энергии – свойственна тем, кто сумел оставить заметный след в истории. Однако Цицерон в книге первой своего трактата «Об обязанностях» (De officiis) специально подчеркивал, что, управляя с помощью силы и обмана, властитель ведет себя как животное. Макиавелли отвечает ему в главе XVIII: «Надо знать, что с врагом можно бороться двумя способами: во-первых, законами, во-вторых, силой. Первый способ присущ человеку, второй – зверю; но так как первое часто недостаточно, то приходится прибегать и ко второму. Отсюда следует, что государь должен усвоить то, что заключено в природе и человека, и зверя».

Само заглавие «книжицы» Макиавелли говорит о сознательном желании автора продолжить начатую предшественниками традицию, даже при том, что образ государя (если не брать в расчет обязательное формальное посвящение) возникает во плоти только в последней главе. И хотя первая часть книги действительно представляет собой пособие по политической науке, выдержанное в духе преемственности с античными авторами, в том числе Аристотелем, и включающее перечисление и оценку различных типов государств, наибольшее внимание привлекла к себе ее вторая часть, хотя она и существовала исключительно в виде списков. В самом деле, вопреки ожиданиям, связанным с жанром «зеркала», Макиавелли дает государю полезные советы, по его мнению, продиктованные необходимостью срочно найти решение стоящих перед ним актуальных задач; к несчастью для автора, вернее, для его «имиджа», его книга будет воспринята как сборник рецептов на все случаи жизни, а его подход получит название «макиавеллизм».

Действительно, Макиавелли стремится к конкретному результату: его побуждение (intento) состоит в том, чтобы написать нечто полезное (cosa utile), противопоставив теорию («как должна быть устроена жизнь») реальности («как устроена жизнь»). Кроме того, обращаясь к великим образцам прошлого, Макиавелли не мог не думать о современности, в том числе о мировоззрении, навязываемом миру флорентийскими неоплатониками во главе с Марсилио Фичино, в конце Кватроченто тесно связанными с Медичи (это мировоззрение лежит, например, в основе творчества Боттичелли). Следует отметить, что в те годы во Флоренции, и не только, среди дипломатов все шире распространялась критика античных образцов; так, близкий к Макиавелли Франческо Веттори утверждал, что все реальные правители – тираны, а идеальное государство существует только в сочинениях Платона или Томаса Мора. Жизнь далека от утопии, понимаемой как сообщество «добрых» людей; по мнению Макиавелли, они отнюдь не добры, и политик вынужден с этим считаться. Люди склонны судить о государях слишком поверхностно, не различая полутонов: «Один щедр, другой скуп… один расточителен, другой алчен; один жесток, другой сострадателен; один честен, другой вероломен; один изнежен и малодушен, другой тверд духом и смел; этот снисходителен, тот надменен; этот распутен, тот целомудрен; этот лукав, тот прямодушен». Макиавелли, сознательно отходя от жанра «зеркала», настаивает на том, что государь должен в первую очередь применяться к существующим обстоятельствам: поскольку в силу своей природы «человек не может ни иметь одни добродетели, ни неуклонно им следовать, то благоразумному государю следует избегать тех пороков, которые могут лишить его государства, от остальных же – воздерживаться по мере сил, но не более». Во второй части книги мы вплотную сталкиваемся с тем, что называется умением производить впечатление: в принципе неплохо, если государь слывет щедрым, но, если он проявляет щедрость «разумно и должным образом», о ней никто не узнает; дабы сохранить репутацию щедрого правителя, ему придется «изощряться в великолепных затеях», что приведет его к разорению и, как следствие, к необходимости «сверх меры обременить народ податями и прибегнуть к неблаговидным способам изыскания денег». «Всем этим, – взывает к государю Макиавелли, – ты постепенно возбудишь ненависть подданных, а со временем, когда обеднеешь, – то и презрение». Поэтому гораздо благоразумнее примириться со славой скупца: «Ибо со временем, когда люди увидят, что благодаря бережливости он удовлетворяется своими доходами и ведет военные кампании, не обременяя народ дополнительными налогами, за ним утвердится слава щедрого правителя». Таким образом, главное для государя – хорошо выглядеть в глазах подданных. Не важно, какую политику он проводит, важно, как она воспринимается «народом».

«Oderint dum metuant» («Пусть ненавидят, лишь бы боялись»)

В отличие от лучших образцов литературы в жанре «зеркала», в тексте «Государя» напрочь отсутствует какая-либо религиозность: суверен – не воплощение Бога на земле, как, например, у Данте в его сочинении «Монархия» (Monarchia), а его владения – вовсе не отблеск царства Божия; он меньше всего думает о Божьем суде, ожидающем его на том свете. Он – правитель, добившийся власти благодаря своей энергии (virtù) или удаче (Fortuna); порой – при поддержке внешних сил, но это наименее надежный путь. Потому его главной целью остается успешность правления. Аналогичные размышления мы находим и в «Рассуждениях», в пассаже, посвященном республике (кн. III, гл. XLI): «Когда дело идет о спасении отечества, бессмысленно говорить о справедливости или несправедливости, о сострадании или жестокости, о доблести или гнусности; напротив, следует, отбросив всякие иные соображения, делать все, чтобы спасти отечество и его свободу».

В качестве примера успешного правителя Макиавелли (потомки так ему этого и не простили) приводит человека, которого он близко знал и с которым вел долгие споры, – того самого герцога Валентино, чьи действия едва не привели Флоренцию к утрате независимости. Чем продиктован подобный выбор? Прежде всего Макиавелли нужен был кто-то в качестве примера – его современники плохо воспринимали теоретические разглагольствования, не подкрепленные наглядными доказательствами. Сам Макиавелли говорит об этом так: «Имея намерение написать нечто полезное для людей понимающих, я предпочел следовать правде не воображаемой, а действительной – в отличие от тех многих, кто изобразил республики и государства, каких в действительности никто не знавал и не видывал». Обращаясь к образу Чезаре Борджа как к новому образцу успешного правителя («Рассмотрев образ действия герцога, нетрудно убедиться в том, что он подвел прочное основание под будущее могущество, и я считаю не лишним это обсудить, ибо не мыслю лучшего наставления новому государю»), Макиавелли по меньшей мере мог не сомневаться, что он будет правильно понят читателем. Действительно, всем было известно, что Чезаре Борджа сумел добиться многого, поэтому «тем, кому необходимо в новом государстве обезопасить себя от врагов, приобрести друзей, побеждать силой или хитростью, внушать страх и любовь народу, а солдатам – послушание и уважение, иметь преданное и надежное войско, устранять людей, которые могут или должны повредить; обновлять старые порядки, избавляться от ненадежного войска и создавать свое, являть суровость и милость, великодушие и щедрость и, наконец, вести дружбу с правителями и королями, так чтобы они с учтивостью оказывали услуги либо воздерживались от нападений, – всем им не найти для себя примера более наглядного, нежели деяния герцога».

Макиавелли из первых уст узнал о резне, случившейся в Сенигаллии: Валентино сам хвастался перед ним, как хитростью одолел врагов. В «Государе» – сочинении, которое с полным правом можно назвать шедевром лаконичности, – Макиавелли подробно (см. гл. VII) останавливается на деталях тогдашнего заговора (и возвращается к той же теме в «Рассуждениях»), но мы не должны забывать, что этим примером он показывает также границу честолюбивых замыслов нового государя, слишком зависимого от случая (болезни) и от других лиц (своего отца папы Александра VI): «Обозревая действия герцога, я не нахожу, в чем можно было бы его упрекнуть; более того, мне представляется, что он может послужить образцом всем тем, кому доставляет власть милость судьбы или чужое оружие. Ибо, имея великий замысел и высокую цель, он не мог действовать иначе: лишь преждевременная смерть Александра и собственная его болезнь помешали ему осуществить намерение». Иными словами, речь идет о превратностях судьбы, на которые Чезаре никоим образом не мог повлиять, несмотря на свою неоспоримую личную отвагу.

Однако больше всего репутации Макиавелли повредило то, что, приводя в качестве положительного примера Борджа, он представил его как образец необходимой жестокости, что казалось недопустимым с точки зрения морали (гл. XVII): «Чезаре Борджа многие называли жестоким, но жестокостью этой он навел порядок в Романье, объединил ее, умиротворил и привел к повиновению».

Если Макиавелли подчеркивает необходимость применения жестокости, то лишь потому, что глубоко убежден: люди дурны по натуре («Они неблагодарны и непостоянны, склонны к лицемерию и обману… их отпугивает опасность и влечет нажива: пока ты делаешь добро, они твои всей душой, обещают ничего для тебя не щадить: ни крови, ни жизни, ни детей, ни имущества, но, когда у тебя явится в них нужда, они тотчас от тебя отвернутся. И худо придется тому государю, который, доверившись их посулам, не примет никаких мер на случай опасности»).

Поэтому государю следует рассчитывать не на достоинства подданных, а на их по преимуществу дурную природу: «Люди меньше остерегаются обидеть того, кто внушает им любовь, нежели того, кто внушает им страх, ибо любовь поддерживается благодарностью, которой люди, будучи дурны, могут пренебречь ради своей выгоды, тогда как страх поддерживается угрозой наказания, которой пренебречь невозможно». Люди, движимые наиболее пагубными из своих социальных инстинктов, ведут себя дурно, и относиться к ним надо соответственно, остерегаясь их ответной реакции: ненависть потенциально опасна, и государство находится под постоянной угрозой «заговора». Отсюда вытекает необходимость предпринимать меры предосторожности: «Государь должен внушать страх таким образом, чтобы если не приобрести любви, то хотя бы избежать ненависти, ибо вполне возможно внушить страх без ненависти. Чтобы избежать ненависти, государю необходимо воздерживаться от посягательств на имущество граждан и подданных и на их женщин. Даже когда государь считает нужным лишить кого-либо жизни, он может сделать это, если налицо подходящее обоснование и очевидная причина, но он должен остерегаться посягать на чужое добро, ибо люди скорее простят смерть отца, чем потерю имущества».

Внутренне порочные, люди и в области политики стремятся освободиться от минимальных моральных ценностей, даже если это идет вразрез с их собственными интересами, поэтому бессмысленно придавать чрезмерное значение исполнению данных обещаний. Макиавелли, закладывая долговременную традицию, согласно которой держать слово вовсе не обязательно, сделал попытку опереться на Цицерона, который ничего подобного не утверждал. В «Государе» мы читаем: «Разумный правитель не может и не должен оставаться верным своему обещанию, если это вредит его интересам и если отпали причины, побудившие его дать обещание. Такой совет был бы недостойным, если бы люди честно держали слово, но люди, будучи дурны, слова не держат, поэтому и ты должен поступать с ними так же». Иными словами, государь должен быть хитрым как лис (что, как мы уже показали, Цицерон в трактате «Об обязанностях» сурово осуждал, находя подобное поведение недостойным человека): «Всегда в выигрыше оказывался тот, кто имел лисью натуру. Однако натуру эту надо еще уметь прикрыть, надо быть изрядным обманщиком и лицемером, люди же так простодушны и так поглощены ближайшими нуждами, что обманывающий всегда найдет того, кто даст себя одурачить». Лисья натура означает стремление государя разделять мораль и политику, действуя ради собственного блага и долговечности своего государства, во имя принципа эффективности, и отбрасывая всякие чувства, что христианскому сознанию той эпохи казалось неприемлемым.

Вместе с тем нельзя сказать, что чудовищные истины, представленные в «Государе», абсолютно оригинальны для творчества Макиавелли и возникают в тексте книги неожиданно, как некий разрыв в последовательности авторской мысли; они явно вытекают из его предшествующих размышлений. Так, рассуждения о роли судьбы отнюдь не новы и встречаются уже в работе 1503 г. «Речь об изыскании денег»: «Судьба не изменится, если не изменишь свое поведение», но главным образом в его «Фантазиях» от 1506 г., где он призывает читателя «испытывать судьбу» и «меняться в зависимости от обстоятельств». Не случайно его сентенции о неумении применяться к обстоятельствам основаны на примере политики, проводимой Содерини («Рассуждения», кн. III, гл. IX): «Пьеро Содерини… ко всему, что он делал, подходил с человечностью и терпением; пока обстоятельства соответствовали (conformi) образу его действий, его родина процветала; но когда обстоятельства сложились таким образом, что следовало порвать с терпением и смирением, он не сумел этого сделать и в результате погубил и себя, и родину». Новым в «Государе» стало то, что эти мысли, даже прошедшие проверку долгим опытом Макиавелли в качестве политика и дипломата, связанного с «народной» партией, здесь представлены в концентрированном виде, как руководство к срочному действию, шокирующее краткостью формулировок и призванное вывести томный гуманизм из его сонного резонерства. Годы и годы академических споров о роли фортуны в судьбе человека у Макиавелли сжимаются до одной-единственной фразы, стоившей ему немало тяжких упреков: «Фортуна – женщина, и кто хочет с ней сладить, должен колотить ее и пинать» (гл. XXV).

«Пинать» судьбу надо прежде всего потому, что Италия Макиавелли – это воюющая страна. Состояние, в котором она живет, бесконечно далеко от христианской (или гуманистической) мечты о всеобщем мире. Государь, к которому обращается Макиавелли, – это воин, и он не может быть никем иным. Речь идет о выживании государства, и ради этого нужны и законы, и войско: «Основой же власти во всех государствах – как унаследованных, так и смешанных и новых, – служат хорошие законы и хорошее войско. Но хороших законов не бывает там, где нет хорошего войска, и наоборот, где есть хорошее войско, там хороши и законы». Поэтому верховный правитель Италии, ее доблестный «избавитель», должен разбираться в военных вопросах – только так он наверняка сумеет добиться объединения страны: «Не могу выразить словами, с какой любовью приняли бы его жители, пострадавшие от иноземных вторжений, с какой жаждой мщения, с какой неколебимой верой, с какими слезами! Какие двери закрылись бы перед ним? Кто отказал бы ему в повиновении? Чья зависть преградила бы ему путь? Какой итальянец не воздал бы ему почестей?» Оставалось посвятить государя в тайны военного искусства…

«Государь»: удар мимо цели?

Как мы уже упоминали, Макиавелли надеялся, что его труд будет оценен по достоинству и принесет ему вожделенную должность при дворе правителя. Разумеется, он рассчитывал лично преподнести книгу тому, кому она была посвящена, и обратился к Веттори с вопросом, возможно ли это. Тот, по своему обыкновению, не выразил особого восторга: «Когда вы пришлете мне сей трактат, я скажу вам, разумно ли показывать его здесь». Макиавелли исполняет требуемое и отправляет Веттори несколько отрывков. Ответ снова предельно осторожен: «Я прочитал несколько глав из вашего сочинения, и они понравились мне чрезвычайно. Но пока я не видел остальных, мне трудно вынести окончательное решение». Макиавелли все понимает, в самый разгар зимы покидает деревенское уединение и едет во Флоренцию, где, как ему кажется, он лучше сумеет отстоять свои интересы. Насколько нам известно, жизнь в городе не принесла ему особого удовольствия, ведь он лишился былого блеска, связанного с высоким постом. Судя по всему, он бывал в домах купцов, в том числе у некоего Донато дель Корно, а также посещал дам полусвета, таких как Ричча, но продолжал чувствовать себя причастным к высокой дипломатии благодаря переписке с Веттори – единственным из его знакомых, кто добился благосклонности при новом режиме и сохранил связи с вельможами Рима и Флоренции, то есть тех двух городов, в которых Макиавелли мечтал возобновить карьеру. Однако Веттори, получив полный текст «Государя», больше ни словом не упоминает ни о книге, ни о возможной поездке Макиавелли в Рим. Тот тоже обходит эту тему молчанием; тон его писем становится легкомысленным; в них он в основном пересказывает пикантные флорентийские сплетни и только однажды обращается к Веттори с прямой просьбой – это происходит после того, как от него требуют уплатить 40 флоринов подати, тогда как его доход едва достигает 90. Веттори в самом деле вмешивается, настаивая на том, что Макиавелли сидит «без гроша» и с «выводком детей». Ожидание затягивается. Макиавелли приходится поторопить своего «покровителя», но это приводит лишь к тому, что он получает отказ, на сей раз окончательный. Без денег, без перспектив на будущее, Макиавелли понимает, что идет ко дну, о чем откровенно, не жалея слов, пишет «другу» в письме от 10 июня 1514 г.:

Итак, мне суждено пребывать в своем ветхом рубище, и никто не вспомнит о моем бедственном положении, никто не подумает, что я еще хоть на что-то годен. Между тем мне невозможно долго оставаться в настоящих обстоятельствах, ибо я начинаю пожирать самого себя и предвижу, что, не приди мне на помощь Господь, я буду вынужден покинуть родной дом и поступить в учителя или секретари к какому-либо синьору, раз уж ни на что иное я не способен, или уж удалиться в пустынную местность и учить ребятишек читать; семью надо будет бросить – пусть думают, что я умер. Без меня домашним будет только легче, ведь я для них – источник расходов; я привык много тратить и не умею экономить. Я пишу вам все это не для того, чтобы доставить беспокойство или просить за меня похлопотать, а для того лишь, чтобы снять с сердца тяжесть и больше не обращаться к этому предмету, подлее которого и быть не может.

На это письмо Веттори ответит после 47-дневного молчания.

Но судьба готовит Макиавелли приятный сюрприз, и уже 3 августа того же года он пишет Веттори (кому же еще?) восторженное письмо:

Здесь, в деревне, я встретил существо столь милое, столь утонченное и привлекательное как врожденным благородством, так и своими качествами, что не нахожу достаточных слов ни для ее восхваления, ни для выражения любви. <…> Довольно сказать, что на пороге пятидесяти лет меня не смущает солнечный зной, не останавливает трудная дорога и не страшит ночной мрак. Любая задача мне кажется по плечу, к любому желанию, даже чуждому и противоположному тому, что подобало бы мне, я приноравливаюсь. И хотя я вижу мучительность своего состояния, меня переполняет нежность как от созерцания этого редкостного и приятного создания, так и потому еще, что я отложил в сторону воспоминание обо всех своих печалях; и ни за что на свете я не желал бы стать свободным, если бы и мог. Итак, я оставил помыслы о серьезных и великих делах, мне больше не доставляет удовольствия читать о событиях древности или рассуждать о современных; весь мой ум занят галантными похождениями.[81]

Стиль этого письма легко узнаваем – оно написано языком страсти, унаследованным от латинских поэтов, языком влюбленных, которым нет дела до литературы… Как бы там ни было, переписка с Веттори ненадолго прервалась, пока в декабре 1514 г. посол не обратился к Макиавелли с просьбой дать папскому окружению совет относительно того, как в эти трудные времена поддерживать нейтралитет. Макиавелли, в котором вновь всколыхнулась надежда, отвечает пространным письмом; Веттори подогревает его радужные ожидания известием, что его письма читает сам папа! И добавляет, что весь папский двор восхищается его умом и прозорливостью. Впрочем, тут же Веттори признается, что ему не удалось воспользоваться благоприятной ситуацией, дескать, он «не тот человек, который умеет помогать друзьям». Макиавелли это не останавливает, и он продолжает раздавать советы, понятия не имея, кто именно будет с ними знакомиться, и уж точно не подозревая, что те, кто с интересом читает его послания, как во Флоренции, так и в Риме, ничего ему не простили. Дела не спасает даже вмешательство еще одного Веттори – Паоло, брата непостоянного Франческо, – который делится полученными советами с Джулиано Медичи, мечтавшим об основании собственного государства в составе Пармы и Пьяченцы и обещавшим Макиавелли высокую в нем должность. Папский секретарь Пьеро Ардигелли, которого Макиавелли не без оснований побаивался, пишет Джулиано:

Вчера кардинал Медичи по большому секрету спросил меня, знаю ли я, что ваша светлость пользовался услугами Никколо Макиавелли, и, поскольку я ответил, что мне ничего об этом не известно и что я в это не верю, то Его Преосвященство заявил мне буквально следующее: «Я тоже в это не верю, но, получив подобные сведения из Флоренции, напоминаю ему, что это не в его и не в наших интересах. Должно быть, тут постарался Паоло Веттори… Напишите ему от моего имени, чтобы не вмешивался в дела, касающиеся Никколо.

Нам трудно судить, понял Макиавелли, что он по-прежнему в опале, или нет, но регулярная переписка между ним и Веттори прекратилась, и о том, что с ним происходило в это время, мы узнаем лишь из его писем племяннику, купцу Джованни Верначче, написанных в самой непринужденной манере. Так, 19 ноября 1515 г. он сетует, что судьба оставила ему лишь друзей и семью: действительно, в 1514 г. у него родился третий сын, Пьеро, а перед тем – дочь Баччина, точная дата рождения которой неизвестна.

Между тем скончался Людовик XII, и трон перешел к его наследнику Франциску I, который двинулся на Италию и одержал победу в битве при Мариньяно. Папа не последовал советам Макиавелли и присоединился к испанскому лагерю, потерпевшему поражение. Макиавелли сумел в полной мере оценить тщету мудрых советов, обращенных к правителям, ослепленным призраком краткосрочной выгоды и неспособным избавиться от гнета обстоятельств. Для него пришла пора всерьез заняться сочинением, замысел которого он вынашивал уже давно и в котором намеревался собрать воедино многолетние размышления о лучшем для своего времени толкователе человеческой истории – Тите Ливии – и своим комментарием преподать соотечественникам урок истории современной.

9

«Рассуждения о первой декаде Тита Ливия»

Учредителю республики и создателю ее законов необходимо заведомо считать всех людей злыми и предполагать, что они всегда проявят злобность своей души, едва лишь им представится к тому удобный случай.

Рассуждения о первой декаде Тита Ливия, кн. I, гл. III

«Беседы» в садах Оричеллари

Анафема, которой предали Макиавелли христиане всех конфессий и толков, вне сомнения, уходит корнями в два отрывка из «Рассуждений», посвященные религии и ее оценке. В первом из них речь идет о морали как таковой (кн. II, гл. II):

Наша же религия прославляет людей скорее смиренных и созерцательных, нежели деятельных. Она почитает высшее благо в смирении, в самоуничижении и в презрении к делам человеческим. <…> Такой образ жизни сделал, по-моему, мир слабым и отдал его во власть негодяям: они могут безбоязненно распоряжаться в нем как угодно, видя, что все люди, желая попасть в рай, больше помышляют о том, как бы стерпеть побои, нежели о том, как бы за них расплатиться.

Во втором говорится о падении нравов, захлестнувшем страну: «Дурные примеры папской курии лишили нашу страну всякого благочестия и всякой религии» (кн. I, гл. XII).

Но сфера интересов автора простирается намного дальше, и его комментарии дают нам ясное представление о мировоззренческой позиции в области политики, которую Макиавелли занимал в последние годы жизни, хотя он вовсе не собирался подводить ей какой-либо итог.

Впервые изданные в Риме в 1531 г.,[82] «Рассуждения» обозначают рубеж в жизни Макиавелли: в 1513–1515 гг. он еще не утратил надежды вернуться к активной деятельности и писал на злобу дня. Но Медичи, отныне распоряжавшиеся и в Риме, и во Флоренции, твердо дали ему понять, что не нуждаются в его услугах, и Макиавелли сменил угол зрения: «Рассуждения» – это не текст соискателя должности; по сравнению с «Государем» это труд, обращенный к гораздо более широкой аудитории. Об этом прямо говорится в «Письме-посвящении»: книга адресована «не государям, а тем, кто в силу своих бесчисленных заслуг был бы достоин стать государем; не тем, кто мог бы засыпать меня должностями, а тем, кто, не имея на то возможности, желал бы это сделать». Вместе с тем «Рассуждения», как и «Государь», выдают честолюбивые помыслы автора: Макиавелли вслед за Данте («Монархия») претендует на изложение «непререкаемых истин» и, перефразируя Лукреция («О природе вещей»: «По бездорожным полям Пиэрид я иду, по которым раньше ничья не ступала нога»),[83] уже во «Вступлении» заявляет о своей решимости «идти непроторенной дорогой, каковая, доставя мне докуки и трудности, принесет мне также и награду». Судя по всему, в этом труде Макиавелли поставил себе целью, руководствуясь мудростью античных мыслителей, сформулировать законы политической жизни, – до него ту же задачу, но в других сферах деятельности, пытались решить другие, например гениальный флорентиец Леон Баттиста Альберти, который, вдохновившись трактатом Витрувия, древнеримского архитектора времен Августа, в своем сочинении «Десять книг о зодчестве» (De re aedificatoria, 1485) вывел основные принципы современной архитектуры.

Тем не менее, несмотря на столь амбициозный замысел, книга производит впечатление неоконченной. Возможно, дело в том, что Макиавелли посвятил республиканскому устройству другую книгу, о чем он упоминает в главе II «Государя»: «Я не стану касаться республик, ибо подробно говорю о них в другом месте»? Действительно, ряд историков считает, что в 1513 г. Макиавелли написал труд «О республиках», по содержанию близкий к первым восемнадцати главам «Рассуждений». Проблема заключается в том, что в книге первой содержатся намеки на события, имевшие место после 1513 г., например на разгром государства мамлюков турецким султаном Селимом I, случившийся в 1517 г. Возможно ли, что речь идет о позднейшей (1518) вставке, сделанной в ходе работы над книгой второй, в главе XVII которой упоминаются похожие события? Как бы то ни было, представляется правдоподобным, что труд, начатый в 1513 г. («О республиках» или иной), впоследствии должен был дополняться и дописываться, но Макиавелли так и не отделал его окончательно, направив все усилия на работу над «Искусством войны».

По возвращении во Флоренцию (позволение на это он получил в 1514 г.) Макиавелли регулярно посещает кружок эрудитов, вокруг которого сосредоточена тогдашняя культурная жизнь города, известный как «Орти Оричеллари» (сады Оричеллари) и созданный по инициативе аристократа Бернардо Ручеллаи и его супруги Наннины Медичи, сестры Лоренцо Великолепного. В этих тенистых садах, расположенных неподалеку от церкви Санта-Мария-Новелла, в их гротах и на берегу ручьев, собирались философы и политики и вели изысканные беседы под благосклонным оком гостеприимного хозяина Бернардо, друга Марсилио Фичино, когда-то близкого к Медичи, но в 1494 г. перешедшего на сторону аристократической оппозиции. После его смерти в 1514 г. эстафету подхватили его дети Палла и Джованни и внук Козимо, по-прежнему приглашавшие к себе оппозиционно настроенную знать. В 1515 г. в кружок был принят Макиавелли, которому внимали как наставнику. Именно прислушавшись к настоятельным просьбам молодых членов кружка, Макиавелли приступил к работе над «Рассуждениями»: «Вы принудили меня написать то, что сам я не написал бы…» Литературные, философские и исторические дискуссии завершились в 1519 г., когда скончался Козимо. Следовательно, «Рассуждения» изначально замышлялись как некий синтез, хотя для нас очевидно, что автор продолжал трудиться над текстом книги вплоть до 1524 г., а ее идею вынашивал с 1513-го.

По форме она напоминает спор и даже многоголосый «диалог», видимо напоминающий беседы, проходившие в садах Оричеллари. Тематика всех трех книг, по собственному признанию Макиавелли, довольно широка: первая посвящена внутренней римской политике; вторая – международным отношениям, третья – вопросам «морали» и беспристрастному разбору успехов коварного Ганнибала и великого Сципиона. Стилистически они выдержаны в духе sermo – беседы; повествование пестрит ссылками на разговоры автора с теми или иными персонажами, цитатами из Тита Ливия и фрагментами из писем; характерны названия глав, представляющие собой морализаторские сентенции (кн. III, гл. XLII: «Как легко люди поддаются подкупу»; кн. III, гл. XLIII: «Доблестный солдат – тот, кто сражается за свою славу») явно полемической направленности. Но главное – это назидательный тон. Автор говорит с читателем как умудренный жизнью наставник, прекрасно изучивший историю и стремящийся поделиться ее уроками с «учениками».

Зададимся вопросом: к какой традиции принадлежат «Рассуждения»? Это явно не комментарий и не толкование, скорее свободная «речь»: Макиавелли использует античный источник как опору. Кстати, за несколько десятилетий до него то же самое сделал Джероламо Кардано, автор знаменитых «Сновидений Синезия» (Somniorum synesiorum omnis generis insomnia explicantes), построивший собственное учение о толковании снов на основе некоего античного трактата. Вот и Макиавелли примерно в половине глав обращается к тому или иному эпизоду, описанному у Тита Ливия, чтобы извлечь из него урок для современности, – прежде всего потому, что верит в постоянство человеческого поведения. Эту мысль он высказывал еще в трактате «О том, как надлежит поступать с восставшими жителями Вальдикьяны» (Del modo di trattare i popoli della Valdichiana ribellati, 1503) и многократно повторил в «Рассуждении»: «Тот, кто хочет знать, что произойдет, должен поинтересоваться, а что уже произошло; и правда, все, что случается в мире, уже случалось в древности. Это объясняется тем, что все в мире делается людьми, а люди всегда одержимы одними и теми же страстями; потому-то все их действия приводят к одному и тому же результату». С другой стороны, Макиавелли сознательно выбирает те сюжеты из древней истории, которые, по его мнению, способны дать ему аргументы в споре.

На «зеркальное» сопоставление римской и итальянской истории накладывается взгляд Макиавелли-дипломата, который, по его собственному выражению, «смотрит на историю как дипломат, а на настоящее – как историк». Он опирается на свой опыт общения с сильными мира сего и свое знакомство с порядками, царящими при том или ином дворе; везде, считает он, управляет один закон – закон силы. Однако сводить дело к этой двоякой интерпретации было бы упрощением; автор «Рассуждений» в свою бытность секретарем Второй канцелярии часто выполнял дипломатические поручения, в том числе вел переговоры с Людовиком XII или герцогом Валентино, и в ходе этих переговоров сознательно тянул время и напускал туману: нам известна патологическая нерешительность флорентийской дипломатии, всегда уступавшей другим державам, куда лучше вооруженным. То же самое повторялось даже в ситуациях, когда речь шла о выживании Флорентийской республики. Поэтому, размышляя о средствах, позволивших Риму «сохранить государство», Макиавелли не просто теоретизирует – он пытается понять, какие античные тактики можно было бы использовать, чтобы продлить жизнь Флоренции.

Важен и выбор труда Тита Ливия «История от основания города» (Ab Urbe condita), хотя нельзя сбрасывать со счетов и заимствования из Полибия.[84] Макиавелли лучше всего знал это произведение, с которым познакомился еще в юности. Именно в нем Возрождение пыталось искать для себя героические образцы – Тит Ливий оставил незабываемое описание великих героев прошлого (Сципиона, Ганнибала и других) и воспроизвел речи лучших ораторов, посвященные заслуженным победам и таким же заслуженным поражениям в битвах. В этом произведении упорно поднимается один и тот же важный для историков эпохи Возрождения вопрос о связи Фортуны и добродетели, иначе говоря, вопрос о том, способен ли человек за счет личных достоинств преодолеть превратности судьбы. Все эти проблемы анализируются в конкретном политическом контексте Римской республики, находящейся в расцвете, но не свободной от постоянной угрозы тирании, страшнее которой нет ничего, и на фоне бесконечных войн, как, впрочем, и в современной Макиавелли Италии. Но если Римская республика отличается, несмотря на противостояние популяров и оптиматов, внутренним единством, то этого нельзя сказать о Флоренции и ее недавней истории.

«Рассуждения» – это первый опыт политического прочтения древнеримской истории с намерением извлечь из нее выводы и уроки, пусть и не бесспорные (о явной противоречивости некоторых утверждений автора сказано немало), зато конкретные и применимые на практике – в «Государе» Макиавелли называл их «действенными истинами». В самом деле, «Рассуждения» мало напоминают теоретические трактаты, характерные для политической культуры того времени (вспомним «О монархии» Данте, «Республику» Платона или «Политику» Аристотеля). Если это история, то динамичная, движимая противоборствующими силами – доблестью и фортуной. Для человека Возрождения образ фортуны был наполнен глубоким смыслом: с помощью метафор он пытался понять, как можно смягчить или предотвратить ее воздействие; Альберти сравнивает ее с бурным потоком, усеянным подводными рифами; кстати сказать, древнегреческий бог счастливого мгновения Кайрос изображался в виде лысого мужчины с единственной прядью волос на голове – кто сумеет ухватить за нее бога, тому и улыбнется удача. Этот подход обозначал изменение традиционного понимания того, что такое время: не только последовательность больших циклов, но и их резкий разрыв, когда происходит нечто неожиданное. «Рассуждения» Макиавелли – это попытка осмыслить хаос и непостоянство и в меру возможного предугадать, к чему они приведут. Образцом для этих размышлений служит Римская республика, героический образ которой представил Тит Ливий.

Свобода и народ

Первым по значимости, бесспорно, являлся вопрос о свободе, вокруг которого шли идеологические споры внутри республиканских факций как в Древнем Риме, так и в современной Макиавелли Флоренции. В практической плоскости он приобретал следующий вид: каким образом, ориентируясь на римскую модель, создать во Флоренции «правильную» республику? Какое нужно правительство – узкое (stretto) или широкое (largo)? Иными словами, что станет лучшей гарантией сохранения свободы? Выбор был небогат: в Спарте и «у венецианцев охрана свободы была отдана в руки нобилей; но у римлян она была поручена плебсу» (кн. I, гл. V). Но если доверить свободу народу, где гарантия, что он не ошибется, участвуя в выборах и определяя основные направления политики? Макиавелли успокаивает читателя: как в разгар Пунических войн показал хитроумный Пакувий Калавий, сумевший примирить в Капуе сенат с народом, «осмотрительный человек никогда не должен отмахиваться от народного мнения в таких особых вопросах, как распределение прав и обязанностей. Как раз в этом народ никогда не ошибается».

Еще более определенно Макиавелли высказывается по этому поводу в ключевой главе, озаглавленной «Народные массы мудрее и постояннее государя». Он вполне отдает себе отчет, что нарушает устоявшееся табу: «Не знаю, может быть, я взваливаю на себя тяжелое и трудно исполнимое дело, от которого мне либо придется с позором отказаться, либо нести его под бременем порицаний, но я хочу защищать положение, отвергаемое, как мною только что говорилось, всеми историками. Впрочем, как бы там ни было, я никогда не считал и никогда не буду считать пороком готовность отстаивать любое мнение, опираясь на разум и не прибегая к помощи авторитета и силы». Провокационно не только название главы, провокационны и первые же ее строки: «Нет ничего суетнее и непостояннее народных масс – так утверждает наш Тит Ливий, подобно всем прочим историкам». Но, заявив это, Макиавелли прикладывает все усилия к тому, чтобы реабилитировать народ: любой не управляемый законами человек, включая государя, «совершил бы те же самые ошибки, которые допускают разнузданные массы». У государей и народов одна природа: «Различие в их действиях порождается не различием их природы – ибо природа у всех одинакова, а если у кого здесь имеется преимущество, то как раз у народа, – но большим или меньшим уважением законов, в рамках которых они живут». Государь часто подвержен страстям, «каковые по силе много превосходят страсти народа»: «Что же до рассудительности и постоянства, то уверяю вас, что народ постояннее и много рассудительнее всякого государя». Подтверждением тому могут служить выборы римских трибунов плебсом, ведь «народ ни за что не уговоришь, что было бы хорошо удостоить общественным почетом человека недостойного и распутного поведения, а государя уговорить в том можно без всякого труда». Мало того, народ, даже заблуждаясь, способен прислушаться к гласу разума, тогда как «с дурным государем поговорить некому – для избавления от него потребно железо». Защищая способность народа быть субъектом политики, Макиавелли производит ревизию римских институтов и практик, одобряет одни и критикует другие, чтобы прийти к выводу, что если не идеальным, то хотя бы удовлетворительным государственным устройством является «широкое» управление с противостоянием фракций, оказывающим благотворное влияние при условии, что они действуют в законным рамках: «К совершенству Рим пришел благодаря раздорам между сенатом и плебсом». Он настаивает на этой мысли, подчеркивая, что только таким образом достигается свобода: «В каждой республике имеются два различных умонастроения – народное и дворянское, и все законы, принимавшиеся во имя свободы, порождались разногласиями между народом и грандами» (кн. I, гл. IV). Многие, в том числе друг Макиавелли Гвиччардини, упрекали его за приверженность идее о необходимости противостояния между разными партиями внутри республики, но он твердо стоял на своем, считая, что бесконечная борьба двух господствующих «классов» в итальянских городах-государствах служит движущей силой всего политического процесса.

«Для избавления от него потребно железо»

Попутно в «Рассуждениях» ставятся некоторые принципиальные для того времени вопросы, связанные с политической моралью, в том числе животрепещущий вопрос о тираноубийстве, которому Макиавелли посвящает главу «Заговоры» (кн. III, гл. VI). Бытует мнение, что эта отдельная глава нашла широкое распространение в отрыве от основного труда. Действительно, во Флоренции эта проблема волновала многих. Все еще помнили о заговоре рода Пацци, да и самого Макиавелли подвергали пыткам по подозрению в участии в заговоре против Медичи; персоны, которым посвящены «Рассуждения», вскоре (в 1522 г.) вступят в сговор с целью убийства Джулиано Медичи. Но все эти убийцы принадлежали к образованным кругам, а во Флоренции считалось хорошим тоном находить оправдание самым жестоким поступкам, ссылаясь на непререкаемые авторитеты. Впрочем, в данном случае это было не так просто: «римскими» образцами, бесспорно, служили Брут и Кассий, но убийцы Цезаря не пользовались уважением в христианской традиции; так, гениальный флорентиец Данте поместил и того и другого в последний круг ада вместе с другим предателем – Иудой:

«Тот, наверху, страдающий всех хуже, —Промолвил вождь, – Иуда Искарьот;Внутрь головой и пятками наруже.А эти – видишь – головой вперед:Вот Брут, свисающий из черной пасти;Он корчится – и губ не разомкнет!Напротив – Кассий, телом коренастей».[85]

Фома Аквинский трактовал этот сюжет с большей сдержанностью: в трактате «О правлении государей» (De regimine principum ad Regem Cypri, I, 6–7) он советует терпеть тирана, поскольку его исчезновение не обязательно приводит к концу тирании, хотя в «Сумме теологии» (Summa Theologiae) склоняется к оправданию вероятного тираноубийства: «Если бы тирания в своих бесчинствах стала, по мнению некоторых, нестерпимой, то доблестным людям надлежало бы убить тирана, подвергнув себя ради освобождения народа смертельной опасности: пример тому мы находим в Ветхом Завете [Книга Судей израилевых; III, 12 и посл.]. Некто Аод заколол мечом царя Моавитского Еглона, который держал сынов Израилевых в рабстве, и стал у них судьей. Но такое поведение противоречит учению апостолов. Святой Петр учит нас смирению и покорности перед нашими хозяевами не только тогда, когда они добры и умеренны, но и тогда, когда жить с ними мучительно трудно». Во Флоренции времен Макиавелли Данте пользовался бесспорным авторитетом и вызывал восхищение; позиция Фомы Аквинского здесь также была хорошо известна, но, поскольку проблема рассматривалась отнюдь не в одной теоретической плоскости, «республиканцы» – например, секретарь Леонардо Бруни – проявляли гораздо большую снисходительность к убийцам Цезаря, повинного в стремлении к тирании. Что касается тех, кто после 1512 г. собирался в садах Оричеллари, то для них Цезарь был фигурой малопривлекательной – они видели в нем образец тирана, хотя по очевидным причинам безопасности предпочитали обходить вопрос о его убийстве молчанием. Макиавелли не только задал его во весь голос, но и перевел в практическую плоскость.

Прежде всего, участие в заговоре чрезвычайно опасно, ибо заговор «искушает многих, но мало кто добивается желанной цели». Почему бы не согласиться с Тацитом, утверждающим, что люди «должны желать добрых государей и терпеть их, какими бы они ни были»? Макиавелли обращает свое увещевание одновременно и к тирану, и к тем, кто замышляет его убийство. Государь должен в первую очередь стараться избегать народной ненависти и остерегаться пустых угроз, которые «очень опасны, тогда как казни не несут никакой опасности, ведь тот, кто мертв, больше не может думать об отмщении». Кроме того, нельзя посягать на чужое имущество и честь – две вещи, которые «более всего оскорбительны для людей; государю ни в коем случае не следует разорять человека до того, чтоб у него не осталось ничего, кроме кинжала для мести». Попутно Макиавелли подробно разбирает опасности, грозящие заговорщикам, настаивая на необходимости втереться в непосредственное окружение предполагаемой жертвы, но главное – остерегаться доносчиков, которые в силу людской «злобности, неосторожности или легкомыслия» непременно появятся, если число потенциальных заговорщиков превысит трех-четырех человек. Лучше ограничиться всего одним сообщником, которого «вы давно и хорошо знаете и который движим теми же резонами, что и вы». Во время исполнения задуманного надо придерживаться заранее разработанного плана, учитывать, что его исполнитель может внезапно струсить, и стремиться довести дело до конца, чтобы из тех, кого предполагалось убить, в живых не остался никто. Если заговор увенчается успехом, останется всего одна опасность – возможное существование человека, желающего отомстить за смерть государя. Хуже, если идеей мщения проникнут весь народ: «Из всех опасностей, подстерегающих заговорщиков, самой большой и пугающей остается народ, дружелюбно настроенный к государю, которого вы лишили жизни». В качестве примера Макиавелли снова приводит Цезаря, вернее, его убийство: «Римский народ видел в Цезаре друга, а потому отомстил за него».

В глазах потомков «Рассуждения» выглядели республиканским манифестом Макиавелли. Этот труд, судя по всему, так и не оконченный, был опубликован только после смерти автора, в 1531 г., при поддержке Медичи, вернувшихся во Флоренцию после десятимесячной осады города Карлом V.

10

Ученые досуги, или плоды одиночества

О том, что происходило в период, последовавший за работой над «Рассуждениями», нам известно мало, но то, что мы знаем, позволяет предположить, что Макиавелли горько переживал свою вынужденную праздность. Переписка с Веттори завершилась письмом от 31 января 1515 г. После этого в нашем распоряжении нет ни одного документа, свидетельствующего о том, что между Макиавелли и Медичи существовали какие-либо отношения, – вплоть до 17 марта 1520 г., которым датировано письмо Филиппо Строцци его брату Лоренцо. Вообще от периода 1516–1518 гг. сохранилось очень мало документов: несколько писем Макиавелли племяннику Верначчи, в том числе письмо от 8 июня 1517 г., в котором он описывает шаткость своего положения: «Вынужденный оставаться в деревне из-за свалившихся на меня несчастий, кои еще продолжаются, я порой целый месяц проживаю, не помня себя…» Не сломаться окончательно ему помогают редкие поручения, которые ему доверяет (и платит за труды) Паоло Веттори, определенно более энергичный, чем его брат: именно по просьбе Паоло Макиавелли в октябре 1516 г. ездил с некоей миссией в Ливорно.

Как ни странно, эти годы, прошедшие под знаком самой черной депрессии, оказались невероятно плодотворными с точки зрения литературной деятельности. Для многих из нас писательская ипостась Макиавелли предстает неожиданной, но она открывает новые грани его личности и дает нам любопытное представление о флорентийском Возрождении.

Преклонение перед Античностью, которое демонстрировали – к вящей славе своих меценатов – интеллектуалы, близкие к Медичи, прежде всего Марсилио Фичино, имело и скрытую пружину, воплощенную в стремлении к критике политической и моральной сущности режима. «Перевод» того или иного латинского текста мог служить предлогом для нападок на те явления времени, осуждать которые напрямую было не только неуместно, но и просто опасно. Действительно, тогдашнее понятие перевода – translatio – заметно отличалось от сегодняшнего, и «переводчику» дозволялось вкладывать в текст смыслы, которых вовсе не имел в виду его автор. Сам «перевод» превращался в своеобразный литературный жанр, требовавший немалой виртуозности, что высоко ценилось в садах Оричеллари, где Макиавелли снова стал желанным гостем.

Поэзия. «Золотой осел»

Это небольшая неоконченная поэма, написанная, как и шедевр Данте, терцинами, но по античному образцу. Впрочем, от образца – романа «Метаморфозы, или Золотой осел» (Asinus aureus; Metamorphoseon, libri XI) римского поэта II в. Апулея – Макиавелли сохранил только фабулу: превращение главного героя в осла. К сожалению, в дошедших до нас фрагментах поэмы о том, что стало с героем после этой метаморфозы, ничего не говорится, хотя в начальных строках автор обещает читателю «обилье ругани и лая». Как и Апулей, Макиавелли вводит в повествование богов, вернее, богинь – только герою первого помогала Исида, а над героями второго куражится злая Цирцея: превратив людей в животных, она с помощью пастушек-дев управляет ими, несмотря на то что и в зверином обличье они сохраняют свои человеческие, как мы сказали бы сегодня, «психологические» черты. Здесь явно прочитывается едкая сатира на флорентийское общество. «Немало горя, муки и печали, / Ослом оборотясь, изведал я, / О чем и повествую»,[86] – сообщает нам Макиавелли, из чего мы можем сделать вывод, что рассказ будет автобиографическим. Усвоив горький урок «Государя», он больше не ждет от публики признательности: «И, написав свою поэму сам, / От ругани я не утрачу духа / И похвалам значенья не придам. / Уж если человеческое ухо / Не слышит голоса разумных нот, / Ослиное-то к ним тем паче глухо». Читателю предстоит услышать немало нелицеприятных истин: «И пусть осла хозяин палкой бьет, / Ослиное упрямство только гаже: / Мол, сделаю как раз наоборот. / О том поговорим еще, пока же / Скажу: явил в обличии осла / Премного я и норова и блажи». Из сохранившихся фрагментов поэмы нам известно лишь, что герой встречается с одной из пастушек, находящихся в услужении у Цирцеи, и та одаривает его неземными ласками, утешает и убеждает не спорить с судьбой: «Не перечь ей даром. / И обольщениям пустым не верь. / Она лютует в ослепленье яром, / Покамест не ушла ее пора. / Но будет все ж конец слезам и карам. / Настанет час, и сменятся ветра. / Ночь кончится, и день начнется снова, / И завтра будет лучше, чем вчера». Но героя одолевают мрачные предчувствия: «Я был во власти страха и печали / И, как слепой, смотрел в ночную мглу. / Слова и крики в горле застревали». Поутру гостеприимная пастушка удаляется к своему странному стаду, а герой предается размышлениям, и его одолевают удивительные видения: «Являются цари как привиденья. / И вижу, точно в дали голубой, / Историю их взлета и паденья. / И изумлен я общею судьбой, / Какая очень многими владела. / И долго рассуждаю сам с собой. / И понимаю ясно: то и дело / Приходит к своему пределу власть / Тогда, когда не ведает предела!» Мы снова слышим голос Макиавелли-политика: «Среди правителей лишь у того / Бывает совершенней путь и гладок, / Кто соблюдет закона торжество. / Без ссор, и передряг, и неполадок / Там воцарится благодать сама, / Где суть необходимость и порядок. / Но, коли нету здравого ума, / Не будут долговечными державы, / Где перемен сплошная кутерьма». Последнее замечание явно указывает на шаткость Флорентийской республики, в которой смена гонфалоньеров происходила каждые два месяца. Не отрицая пользы набожности, герой Макиавелли тем не менее понимает, что одного благочестия для крепости государства недостаточно: «Коль в гражданах благочестивы нравы, / В стране порядок, а в порядке том / Живут благополучнейше державы. / Но, коль иной безумец и ведом / Мечтой, что жив лишь благочестьем этим, / И не латает рушащийся дом – / Найдет конец в нем и себе, и детям!» Известный нам фрагмент заканчивается сатирическим описанием бестиария и беседой героя с «огромным хряком», который категорически отказывается снова превращаться в человека: «Ответь: у тигров ли, у поросят, / У пеликанов, у слонов, у блох ли – / Кто был себе подобными распят? / Нет, пусть кажусь я апатичней рохли. / Ты о моем возврате не радей. / Давненько слезы у меня просохли. / Не верь, когда какой-то лицедей / Кричит, что жизнь ему отрада, дескать. / Отраднее, чем жить среди людей, / Со свиньями в хлеву помои трескать». Мы не сомневаемся, что эта сатира пришлась по вкусу флорентийской молодежи, увлеченно спорившей о литературе и политике. В их числе были Луиджи Аламанни, Баттиста делла Палла и Дзаноби Буондельмонти, благодаря которому Макиавелли познакомился с Лудовико Ариосто.

17 декабря 1517 г. Макиавелли пишет письмо Аламанни, в котором в шутливой форме жалуется на великого поэта: «На днях прочел «Неистового Роланда» Ариосто. Поэма прекрасна, а в некоторых местах поистине великолепна; если у вас будет такая возможность, отрекомендуйте меня автору и скажите, что меня удручает всего одна вещь: перечисляя разных поэтов, он обошел меня вниманием и в своем «Роланде» сделал со мной то, чего я с ним в своем «Осле» не делал». Итак, мы видим, что Макиавелли-политик примерил на себя новую маску – маску поэта, которому позволяется многое из того, что не позволено другим. Как, впрочем, и драматургу…

Театр. «Мандрагора»

Мы никогда не поймем интереса Макиавелли к драматургии, если забудем о том двойственном чувстве, которое люди эпохи Возрождения испытывали к античным образцам. В нем сочетались стремление к имитации (imitatio) и к соревновательности (aemulatio), иначе говоря, с одной стороны, почтение, с другой – ревность (invidia). В основе этого сложного чувства лежало убеждение, что великие античные авторы уже разработали все законы всех родов литературы, включая драматургию и ее главный жанр – трагедию. Впрочем, существовало одно исключение из этого правила, и оно касалось жанра комедии. Вторая книга «Поэтики» Аристотеля, посвященная комедии, не сохранилась (о чем хорошо известно всем, кто читал «Имя розы»). И гуманисты Возрождения не преминули воспользоваться этим «пробелом», достаточно вспомнить великого архитектора Альберти, который, еще будучи студентом, в шутку сочинил псевдоантичную комедию-аллегорию «Филодокс» (Philodoxeos fabula) с обращением к зрителю и прологом. В 1500-х гг. в Тоскане царила настоящая мода на латинские комедии, в частности при дворе дома Эсте, чему немало способствовал гуманист Гуарино да Верона; особенно эта традиция укрепилась в правление герцога Эрколе I д’Эсте. Во Флоренции времен Лоренцо Великолепного школяры под руководством наставников играли пьесы Плавта и Теренция, а Полициано специально для постановки «Двух менехмов» написал пролог. Желающие могли прочитать сочинение Элия Доната «О комедии» (и еще одно, принадлежавшее перу менее известного латинского грамматика Эванфия), в котором приводились античные «рецепты» создания комедии. Что касается Макиавелли, то он, вероятно, осуществил переделку «Евнуха» и перевел «Девушку с Андроса» Теренция – к сожалению, мы не знаем, когда именно: то ли в 1517–1518-м, то ли двадцатью годами раньше. Одним словом, во Флоренции талант автора соотносили с его способностью вдохнуть новую жизнь в древний жанр, и Макиавелли взялся за эту задачу, тем более что республика не пожелала вознаградить его за иные, «серьезные» труды, о чем он и пишет в Прологе к своей первой пьесе «Мандрагора» (La mandragola):

Если такое содержание, по своей легкости, не достойно автора, который хочет казаться умным и солидным, извините его за то, что он пустыми вымыслами старается усладить свои печальные дни; он не знает, куда ему обратить свои взоры: ему запрещено показывать свои способности в других работах, он не имеет никакого вознаграждения за труды свои.[87]

Фабула «Мандрагоры», отчасти перекликающаяся с «Девушкой с Андроса» и явно несущая на себе отпечаток «Декамерона» Боккаччо (VII, 7; VIII, 6; III, 6), не была для любителей античного театра сюрпризом. Молодой человек по имени Калимакко влюблен в прекрасную донну Лукрецию, у которой, к несчастью, есть муж – старый мессер Нича. Калимакко сгорает от любви, но не видит способа добиться благосклонности красавицы. Ему на помощь приходит парасит Лигурио, который предлагает такой план: поскольку у супружеской четы нет детей, пусть Калимакко представится лекарем и убедит Ничу, что Лукреция, чтобы забеременеть, должна принять питье, приготовленное из мандрагоры. Правда, питье ядовито, поэтому тот, кто первым возляжет с Лукрецией после приема зелья, через восемь дней умрет. Значит, надо найти бедолагу, который согласится принести себя в жертву. Разумеется, это будет Калимакко, только на сей раз он предстанет в роли «молодого повесы». Для пущей убедительности к делу привлекают – не безвозмездно – монаха Тимотео и мать Лукреции Сострату. Все проходит как задумывалось; Лукреция, которой Калимакко в конце концов открывает правду, весьма довольна, а обманутый старик объявляет, что пригласит Калимакко в крестные будущему ребенку и позволит ему в любое время бывать у него в доме. Таким образом, мы видим, что все античные каноны соблюдены, по меньшей мере в том, что касается интриги: богатый и глупый старик остается в дураках, а молодые возлюбленные торжествуют, хотя хитроумный план принадлежал не им, а наперснику героя.

Пьеса понравилась публике. Кое-кто даже сравнивал Макиавелли с Аристофаном (впоследствии это мнение выскажет Вольтер). Первое упоминание о постановке пьесы встречается в письме от 1520 г., но, если верить Паоло Джовио и его «Похвале знаменитым мужам», ее играли уже с 1518 или 1519 г. – сначала во Флоренции, а затем, по требованию папы Льва Х, и в Риме, и она заставляла хохотать «самых угрюмых зрителей». В 1522 г. пьесу показали в Венеции, в 1524-м – снова во Флоренции и в 1526-м – еще раз в Венеции. Других постановок при жизни Макиавелли не было (если не считать неподтвержденной гипотезы о постановке в Фаэнце во время карнавала 1526 г.), но пьеса выдержала с полдюжины изданий в Венеции и Флоренции, пока в 1559 г. не попала в Индекс запрещенных книг.

Как оценить значение пьесы? Сводилась ли она к чисто развлекательному зрелищу, снискавшему популярность благодаря остроумию автора и его виртуозному умению пользоваться просторечиями? Действие «Мандрагоры» разворачивается во Флоренции в 1504 г. (в тексте есть привязки к топографии города и прозрачные аллюзии на тогдашние события, например угрозу турецкого вторжения). Ее игривая тональность местами приближается к скабрезности – вспомним сцену, в которой Нича подробно объясняет, как лично убедился, что «молодой повеса» вполне готов выступить в роли производителя. Текст изобилует пикантными шутками и словесной игрой, нам, незнакомым с тонкостями тогдашнего языка, уже непонятной. Наряду с этим в нем есть и зашифрованные намеки на канонических философов (Тимотео в точности воспроизводит максиму Фомы Аквинского: «Грешит воля, а не тело»), и полемика об абортах, и псевдоученые рассуждения, заимствованные из трактата Галена «О моче»… Не будем забывать и о мини-цитатах из Теренция, распознать которые был в состоянии только образованный зритель. Имела ли пьеса политическое значение? Может быть, прообразом Ничи («мало у него смысла, еще меньше решимости; ему трудно расстаться с Флоренцией») послужил Пьеро Содерини, столько лет опекавший Макиавелли и заслуживший от него чудовищную эпитафию? У Содерини, отметим в скобках, была красавица-жена и не было детей… Возможно, Лукреция олицетворяет саму Флоренцию? Не случайно в постели героини сменяют друг друга старый Нича, воплощение утратившей влияние аристократии, и молодой Калимакко – «новый человек», то есть как раз гонфалоньер Содерини? Тем более что, несмотря на имя (Калимакко означает «прекрасный воин») герой, согласно канонам античной комедии, предстает перед нами вечно хнычущим и неспособным к смелым поступкам плаксой. Как бы там ни было, «Мандрагора», высоко оцененная и элитой, и широкой публикой, позволила Макиавелли вырваться из беспросветного существования, на которое его обрек клан Медичи, и заставить снова говорить о себе. Много десятилетий спустя Лафонтен использует сюжет «Мандрагоры» в своем памфлете «Флорентинец» (Le Florentin).

Сказка. «Бельфагор»

Итак, годы вынужденного безделья обернулись для Макиавелли периодом плодотворной литературной деятельности, возможно, содержательно гораздо более серьезной, чем представляется на первый взгляд. К этому периоду, тесно связанному с кружком эрудитов, собиравшимся в садах Оричеллари, относится и его сказка «Бельфагор» (Belfagor arcidiavolo), созданная, вероятно, в 1518 г. и опубликованная во Флоренции под именем автора в 1549-м, хотя пятью годами ранее вышло ее же «пиратское» издание. Озаглавленная «Черт, который женился», она вписывается в средневековую (и ренессансную) традицию антиклерикальной и антифеминистской прозы. В начале повествования про́клятые мужские души жалуются, что попали в ад лишь потому, что в свое время женились. Чтобы разобраться, так ли это, старший черт Плутон отправляет на землю своего подручного архидьявола Бельфагора с заданием жениться на смертной, прожить в браке десять лет и вернуться с подробным отчетом. Бельфагор появляется во Флоренции под именем благородного Родериго из Кастилии и обращает свой взор на самую красивую из девушек – Онесту, дочь Америго Донати. Эксперимент приносит вполне убедительный результат: вскоре после женитьбы милейшая девушка оборачивается настоящей мегерой и доводит Бельфагора до разорения, хотя он прибыл на землю, имея при себе 100 тысяч дукатов. За Бельфагором гоняются кредиторы, а спасает его крестьянин по имени Джованни Маттео, спрятав в куче навоза. В благодарность черт предлагает крестьянину сообща провернуть мошенничество: Бельфагор вселится в тело какой-нибудь девушки, а Джованни Маттео, выдав себя за экзорциста, его оттуда «изгонит» и получит за труды изрядную сумму денег. Трюк срабатывает как нельзя лучше. Слава о чудесных способностях Джованни Маттео достигает Франции, и король Людовик VII, дочь которого «одержима бесом», обращается в Синьорию с просьбой прислать ему экзорциста. Однако Бельфагор считает, что сполна оплатил крестьянину свой долг, и отказывается ему помочь. Король разгневан; он объявляет, что если Джованни Маттео не избавит его дочь от вселившегося в нее беса, то бедолагу повесят. И тогда хитроумный крестьянин требует, чтобы на площади, где будет проходить сеанс экзорцизма, большой оркестр играл громкую музыку. Бельфагор спрашивает, что это за грохот, и слышит в ответ: «Пришла твоя жена, которая хочет вернуть тебя».[88] Перепуганный Бельфагор предпочитает убраться обратно в ад, только бы не тянуть вновь супружескую лямку. Разумеется, в этой вещице явственно слышны отзвуки новелл Боккаччо, но, поскольку Макиавелли, как обычно, переносит место действия во Флоренцию, она приобретает новую перспективу; пусть автор использует классическую канву, а композиционно его сказка напоминает «Сто новых новелл» или произведения Поджо и Банделло, он сумел рассказать ее так живо, остроумно и изобретательно, что все тот же Лафонтен использовал ее как источник вдохновения для своей басни «Бельфагор» (Belphégor), посвященной актрисе Мари Шанмеле…

Политическое языкознание. «Диалог…»

По всей вероятности, в этот же период Макиавелли пишет очень важный текст, озаглавленный «Речь, или диалог о нашем языке» (Discorso o dialogo intorno alla nostra lingua). В первую очередь это признание в любви к своей родине: «Всякий раз, выказывая почтение к моей родине, даже рискуя собой, я делал это от чистого сердца; именно родине человек обязан всем, включая свое существование; именно родина позволяет ему пользоваться всеми благами, какие предоставляет ему природа и судьба». Но это также полемический текст, в котором Макиавелли ведет воображаемый диалог с Данте, в своем трактате «О народном красноречии» (De vulgari eloquentia) утверждавшем, что он пишет не на флорентийском, а на изысканном, аристократическом «придворном» языке, обогащенном латинскими заимствованиями. Макиавелли считает подобный подход преступным, вызванным ненавистью изгнанника к покинутой родине, и пытается доказать Данте, что тот пишет на флорентийском – «самом пригодном из всех итальянских наречий для стихов и прозы». Причины тому следует искать в истории: «Все знают, что первыми стихи сочинять начали провансальцы; из Прованса это изобретение перекинулось на Сицилию, с Сицилии – в Италию, где оно проникло в Тоскану, а оттуда – во Флоренцию». Преимущество Флоренции, по Макиавелли, состояло в том, что здесь говорили на языке, «наиболее приспособленном для этого высокого искусства; именно Флоренция первой дала миру великих писателей, и этим обязана не своему положению, не уму своих жителей и не каким-то своим особенным качествам, а лишь своему языку, сумевшему, как ни один язык других итальянских городов, овладеть этой наукой». Любопытно, что в этой языковедческой работе, автор которой опровергает Данте, опираясь на поэтические тексты самого Данте, присутствует своего рода вставная новелла – краткий экскурс, посвященный жанру комедии. В нем Макиавелли, сам отдавший дань этому жанру, рассуждает о «серьезных и полезных» уроках, которые можно извлечь из конфликта между потешными персонажами при условии, что персонажи будут изъясняться соответствующим языком, то есть употреблять выражения, «бьющие в цель. Но они не могут бить в цель, если не исходят из народной гущи и не воспринимаются одинаково всеми без исключения». Поэтому тосканский писатель должен шутить на тосканском наречии. Поэтому Данте, чтобы быть понятым и услышанным всеми, заговорил на своем, то есть тосканском языке. Однако особое значение, возможно, имеет та часть этой небольшой работы, в которой Макиавелли рассуждает о грамматической сущности языка, настаивая на том, что его связность держится на глаголах; затем он задает Данте вопросы семантического порядка, заставляя того «признаться», что он и в самом деле говорит по-флорентийски.

Складывается впечатление, что Макиавелли, на годы погруженный в атмосферу политического вакуума, пытался в меру сил способствовать расцвету любимой родины и непрерывно посылал местной элите сигналы о своей к ней привязанности. В это трудное для него время, обратившись в основном к изучению тогдашней эстетики и отдавая явное предпочтение народному языку, он подчеркивал его благородство. Храня верность гуманистическому знанию, о чем свидетельствуют «Государь» и «Рассуждение», он, в отличие от своих предшественников и учителей, таких как Скала и Адриани, с блеском доказал, что владеет и новыми, якобы «народными» жанрами, будь то новелла, комедия или… труд по прикладной лингвистике.

11

«О военном искусстве»

Наш рассказ о литературном творчестве Макиавелли «периода Оричеллари» будет неполным, если мы не упомянем диалог, первоначально озаглавленный автором по-латыни De re militari. По всей видимости, он подолгу беседовал с другими членами кружка о «Рассуждениях», и не исключено, что те убедили его собрать свои обширные и точные комментарии в отдельную книгу. С другой стороны, трактат «О военном искусстве» заполняет лакуну, оставленную в «Рассуждениях» и, главным образом, в «Государе», в том, что касается военной культуры, которой так не хватало итальянским правителям времен Возрождения.

De re militari

Из всех значительных политических текстов Макиавелли только трактат «О военном искусстве», опубликованный в августе 1521 г., увидел свет при жизни автора, но главное – под его надзором. Посвященный исключительно подробному анализу военного дела, он продолжает, развивает и систематизирует мысли, высказанные в «Государе» и «Рассуждениях», в первую очередь мысль о том, что «основой всякого государства является хорошая армия» (кн. III, гл. XXXI). Макиавелли на протяжении многих лет имел возможность убедиться во врожденной военной слабости Италии по сравнению с другими государствами. Суть этой слабости выражалась одним словом – condotta, то есть практика наемничества. Не он один обращал внимание современников на этот изъян: на него яростно нападал Петрарка, его осуждал Альберти в своей книге «Мом, или О государе» (Momus o de principe); канцлер Салютати называл наемников «изгоями, вечно умышляющими против мира и порядка». В Италии наемные воины образовали нечто вроде отдельной касты: из 170 наиболее известных в конце XV в. кондотьеров 60 % вели происхождение из тридцати семейств; в результате всевозможных альянсов они окончательно оторвались от реальной политической жизни Италии – не говоря уже о том, что нередко кондотьеры захватывали власть в городе, который обязались защищать, как, например, поступил Сфорца с Миланом…

Макиавелли знал, на какие крайности решился Чезаре Борджа, чтобы избавиться от наемников, несущих постоянную угрозу бунта, – всех этих Вителлоццо Вителли, Оливеротто да Фермо и прочих Орсини, которых он уничтожил в Сенигаллии, после чего набрал войско из жителей Романьи, a priori более надежных. В 1505–1506 гг. он сам по поручению республики занимался набором солдат, и все помнили, к каким разногласиям во Флоренции привело это предприятие, слишком похожее на формирование наемного ополчения для клана Содерини. Но в 1519 г. ситуация изменилась. Макиавелли уже семь лет как отстранен от активной политики, но мечтает в нее вернуться, чтобы – почему бы и нет? – посвятить себя делу, в котором прекрасно разбирается, – созданию армии. Таким образом, его трактат преследовал двоякую цель: с одной стороны, оправдать его прошлые действия, а с другой – предложить свои услуги новой власти. Не случайно Макиавелли посвящает свой труд Лоренцо Строцци – человеку, который вместе со своим могущественным братом Филиппо станет главным сторонником возвращения Макиавелли из опалы.

По форме книга представляет собой изложение беседы, которую ведут между собой пять персонажей: хозяин приема Козимо Ручеллаи (недавно скончавшийся в возрасте 25 лет), три молодых флорентийца из хороших семей и военный «эксперт», в прошлом сам кондотьер, Фабрицио Колонна. Встреча происходит в садах Оричеллари, созданных, как мы уже говорили, Бернардо Ручеллаи, дедом Козимо. Фабрицио Колонна – реальный персонаж, воин, участвовавший в том числе в 1503 г. в битве при Гарильяно, в 1512-м – в битве при Равенне, а в 1515-м – в Ломбардийской войне в качестве великого коннетабля Неаполитанского королевства. Эта война закончилась 13 августа 1516 г. заключением Нойонского договора, и Колонна, которому больше нечего было делать в армии, направился в Рим, но по пути, если верить Макиавелли, заглянул по приглашению Козимо во Флоренцию. Именно этот высокопоставленный кондотьер, отвечая на вопросы своих юных собеседников, защищает в «Военном искусстве» систему, именуемую ordinanza.

Переосмысление войны

При разработке своей теории Макиавелли опирался на труд, хорошо знакомый гуманистам Возрождения, – сборник «Древние писатели о войне» (Veteres de re militari scriptores), изданный в 1496 г. во Флоренции; в него вошли трактат христианского военного историка и теоретика IV в. Вегеция «Краткое изложение военного дела», в котором рассматривались вопросы вербовки воинов, их боевой подготовки, структуры легионов и организации тыла, а также четыре книги римского претора I в. Фронтина «Военные хитрости», посвященные описанию тактических приемов, применявшихся греческими и римскими полководцами. Обильно цитируя обоих авторов, Макиавелли постоянно сопоставляет их описания с тем, что ему довелось видеть собственными глазами, и пытается оценить эффективность (или неэффективность) предлагаемых мер. Так, греческую фалангу он сравнивает с швейцарскими копейщиками, а римский легион – с устрашающей испанской пехотой, хорошо экипированной и способной быстро перемещаться. Он явно отдает предпочтение последней и на протяжении всех семи книг, составивших трактат, без конца приводит примеры ее надежности и гибкости. Особенно запоминается пассаж из книги III, в которой Фабрицио с увлечением рассказывает об идеальном сражении: легионы, построенные по новым правилам, совершают под звуки музыки безупречные маневры (кондотьер специально подчеркивает, в каких именно местах должны находиться музыканты!). Но в первую очередь сочинение Макиавелли – это учебное пособие, в котором автор, подкрепляя свои мысли цифрами и схемами, описывает устройство военного лагеря, боевые порядки, искусство построения войск, роль пехоты, кавалерии и артиллерии. Для Макиавелли несомненно, что «королевой» армии является пехота (в книге VII он называет ее «жизненной основой каждого войска»); не вполне доверяя коннице – излюбленному виду войск кондотьеров (хотя в том же пассаже он утверждает, что конница «не так испорчена», как прочие войска), с особым сомнением он относится к артиллерии, повторяя свои замечания, высказанные еще в «Рассуждениях» (кн. II, гл. XVII) относительно того, что ядра обычно пролетают над головой пехотинцев и зарываются в землю. Применению артиллерии мешает любая неровность местности, каждая рощица или лесок, не говоря уже о том, что пушечный дым слепит пехотинцев. Поэтому Макиавелли устами Колонны отводит артиллерии второстепенную роль.

Что касается вербовки пехоты, то солдат для нее надо набирать из деревенских жителей. Здесь Макиавелли дает настоящий социологический анализ населения контадо, как обычно, руководствуясь принципом эффективности. Военные писатели, рассуждает Фабрицио, «настаивают на призыве прежде всего земледельцев, а затем слесарей, кузнецов, плотников, мясников, охотников и тому подобных. Я же обращал бы мало внимания на эти различия, поскольку надо было бы заключать о доброкачественности человека по его ремеслу, но я бы очень считался с ними, поскольку они показывают, каким образом можно с большей пользой применять различные способности людей. По этой же причине крестьяне, привыкшие обрабатывать землю, предпочтительнее кого бы то ни было другого, ибо из всех существующих это ремесло применимо в войске лучше всего. Затем идут слесаря, плотники, кузнецы, каменщики, которых в войске должно быть много; ремесло их часто может пригодиться, и очень хорошо иметь в войске солдат, от которых бывает двойная польза».

Немаловажен и физический облик солдата, у которого «должны быть живые и веселые глаза, крепкая шея, широкая грудь, мускулистые руки, длинные пальцы, втянутый живот, полные бедра, худые ноги; такой человек всегда будет ловок и силен – два качества, которые в солдате ценятся выше всего». Не следует забывать и о моральных качествах: «Особенное внимание надо обращать на нравственность: солдат должен быть честен и совестлив; если этого нет, он становится орудием беспорядка и началом разврата, ибо никто не поверит, что дурное воспитание может создать в человеке хотя бы крупицу достохвального воинского мужества».

Собственно дидактическая часть трактата завершается, как и у Вегеция, перечислением двадцати семи «общих правил», в которых автор в самом сжатом виде («Обезоруженный богач – награда бедного солдата») резюмирует сказанное выше по поводу ведения сухопутных операций («О морском деле я говорить не решаюсь, потому что совершенно его не знаю»), но главным образом призывает к подлинному воспитанию солдата:

Могу ли я заставить нынешних солдат носить другое, более тяжелое оружие, кроме трехдневного запаса продовольствия и кирки? Как заставлю я их рыть окопы или каждый день обучаться по нескольку часов в полном вооружении, чтобы сделать из них настоящих воинов, годных для большой войны? Как могу я отучить их от игры, разврата, богохульства и ежедневных безобразий? <…> Какими средствами могу я пристыдить людей, родившихся и выросших без понятия о чести?[89]

Эту задачу невозможно решить, пока итальянские государи сами не изменятся:

Наши итальянские князья еще не испытали на себе ударов войны, нагрянувшей с севера, они считали, что правителю достаточно уметь написать ловко составленное послание или хитрый ответ, блистать остроумием в словах и речах, тонко подготовить обман, украшать себя драгоценностями и золотом, есть и спать в особенной роскоши, распутничать, обирать и угнетать подданных, изнывать в праздности, раздавать военные звания по своему произволу, пренебрегать всяким дельным советом и требовать, чтобы всякое слово князя встречалось как изречение оракула. Эти жалкие люди даже не замечали, что они уже готовы стать добычей первого, кто вздумает на них напасть. Вот откуда пошло то, что мы видели в 1494 г., – весь этот безумный страх, внезапное бегство и непостижимые поражения; ведь три могущественнейших государства Италии были несколько раз опустошены и разграблены (кн. VII).

Государи-гуманисты, предающиеся ученым занятиям в тиши кабинетов, не способны, по мнению Макиавелли, понять, что время требует от них совсем иного: «Но самое страшное даже не в этом, а в том, что уцелевшие властители пребывают в прежнем заблуждении и живут в таком же разброде. Они никогда не подумают о примерах людей древнего мира, которые в своем стремлении к власти делали сами и заставляли других делать все, о чем мы сегодня говорили, закаляли свое тело и приучали свою душу ничего не бояться». Новый государь должен брать пример с великих правителей прошлого – Цезаря и Александра: «Их можно отчасти упрекнуть в чрезмерном властолюбии, но в них не было никогда и тени дряблости, изнеженности или робости. Если бы наши князья когда-нибудь прочли их жизнеописание и прониклись их примером, они не могли бы не изменить своего образа жизни, а с этим, конечно, изменились бы и судьбы их стран». Отсюда – призыв, перекликающийся с последними строками «Государя»: «Я утверждаю, что тот итальянский князь, который первым вступит на мой путь, будет властелином всей страны». Действительно, для Италии еще ничего не потеряно: «Наша страна как бы рождена для воскрешения всего, что исчезло, и мы видели это на примере поэзии, живописи и скульптуры», но молодые друзья Макиавелли по садам Оричеллари должны подхватить факел из его рук: «Вы молоды, занимаете высокое положение и, если согласитесь со мной, можете в нужный момент воспользоваться благосклонностью к вам князей и быть их советниками в преобразовании военного дела». Фабрицио Колонна, за репликами которого нам слышен голос Макиавелли, сокрушается: «Я считаю себя вправе роптать на судьбу, потому что она должна была либо отказать мне в возможности познания таких истин, либо дать мне средства осуществить их в жизни. Теперь, когда я стар, случая к этому, конечно, больше не представится». Это горькое сожаление об утраченных возможностях: «Если бы судьба в прошлом дала мне необходимую власть, я в самое короткое время показал бы всему миру непреходящую ценность античных воинских установлений. Верю, что мог бы вознести свою родину на высоты могущества или, по крайней мере, погибнуть без позора».

Адресованный правителю в качестве учебного пособия, трактат «О военном искусстве» многих сбил с толку своей дотошностью; его критики утверждали, что применить на практике подобные рекомендации невозможно. Макиавелли упрекали в том, что он, не имея специальных знаний, лишь теоретизирует. В «Новеллах» Банделло выведен персонаж Формиона – философа-болтуна, о котором Ганнибал (представленный в образе Джованни делле Банде Нере), послушав его рассуждения об искусстве войны, говорит: «Много я повидал на своем веку безумных старцев, но этот хуже всех». Брантом назвал его «никогда не воевавшим военным наставником», а Бонапарт во время ссылки на острове Святой Елены писал, что его мысли о ведении войны напоминают ему рассуждения слепца о красках. Вместе с тем Монтень упоминает его имя в одном ряду с такими авторитетными стратегами, как Цезарь, Полибий и Коммин, а маршал Мориц Саксонский использовал трактат Макиавелли при работе над своей «Теорией военного искусства». Фактически подробнейшее описание устройства военного лагеря и ведения боевых операций, в связи с которыми об убитых и раненых говорится исключительно с точки зрения заполнения образующихся в боевых порядках брешей, интереса у потомков не вызвало, чего не скажешь о предложениях автора, касающихся воинской повинности. Сама по себе эта идея была отнюдь не нова, а войско, собранное Макиавелли во время осады Прато, оставляло желать много лучшего, но он первым ясно и недвусмысленно заявил, что с войнами прошлого покончено. Национальные армии доказали свою эффективность, и городам-государствам следовало взять их за образец. Идея всеобщей воинской повинности носилась в воздухе, и Макиавелли сумел ее точно сформулировать. Трудно определить, в какой степени концепция «вооруженного народа» обязана своим появлением трактату «О военном искусстве», но не будем забывать, что этот труд не остался незамеченным во вновь созданных Соединенных Штатах: президент Джефферсон держал его в своей библиотеке, а в 1815 г. в Олбани вышел его перевод, озаглавленный «О военном искусстве. Сочинение в семи книгах Никколо Макиавелли с приложениями относительно ведения боевых действий, составленными джентльменом из штата Нью-Йорк».

12

Последние искры

Поручения локального характера

10 марта 1520 г. Макиавелли наконец выходит из тени. Из письма его друга банкира Филиппо Строцци мы узнаем, что брату последнего Лоренцо с помощью некоторых друзей удалось добиться для Макиавелли встречи с кардиналом Джулиано Медичи. День 26 апреля принес опальному политику еще одну хорошую новость: Баттиста делла Палла, его добрый знакомый по садам Оричеллари, сообщил ему из Рима, что папе Льву X понравилась пьеса «Мандрагора» и он одобрил ее постановку, а также выдал кардиналу разрешение назначить Макиавелли денежное содержание, которое позволит ему продолжать заниматься литературной деятельностью «или чем-либо иным». Это было не бог весть что – никакой должности Макиавелли не получил, зато приобрел признание как писатель, против чего он, насколько мы можем судить, нисколько не возражал. Деньги ему должны были заплатить только в сентябре, а пока этого не произошло, в июле он отправился в Лукку (по всей видимости, по личному поручению кардинала) для улаживания запутанной коммерческой сделки, в которую было вовлечено родственное папе семейство Сальвьяти. Речь шла о банкротстве купца Микеле Гуиниджи. Макиавелли, явно обрадовавшись возможности приложить усилия хоть к чему-то, берет на себя роль бухгалтера и юриста: ему предстоит оценить стоимость имущества этой ветви клана Гуиниджи – одного из двух самых влиятельных в городе, а затем добиться приоритетной выплаты долга тем, кто его нанял, то есть настоять на том, чтобы коммерческие долги были выплачены в первую очередь в ущерб другим, менее достойным уважения, иначе говоря, карточным.

Когда-то Макиавелли еще в Генуе доказал, что обладает кое-какими познаниями в данной области. 17 июля он тронулся в путь, снабженный рекомендательными письмами к Совету девяти старейшин Лукки (ревнивые члены Синьории уничижительно именовали его «неким Макиавелли»), и в кратчайшие сроки исполнил поручение. Но к нему по-прежнему относились как к человеку, готовому на любые услуги, и по завершении основной миссии попросили разобраться еще с парой мелких дел: какой-то темной историей, связанной с печатанием денег, и поиском пизанских студентов, повинных в некоторых излишествах и укрывшихся в Лукке. Это заняло определенное время и потребовало от Макиавелли обращения с письмами к множеству лиц, но он находился не в том положении, чтобы отказываться от какой бы то ни было работы. В промежутках между решением этих пустяковых задач он еще успевал ознакомиться с историей и устройством Лукки. Годы вынужденной праздности нисколько не ослабили его хватки, и очень скоро он направил во Флоренцию мемуар под названием «Краткий очерк о положении дел в Лукке» (Sommario delle cose della città di Lucca). За несколько лет до того он писал подобные очерки о «положении дел» во Франции и Германии, но на сей раз его внимание привлек небольшой, но типично итальянский – богатый и беспокойный – город, с которым Флоренция поддерживала неровные отношения. За критической оценкой институций Лукки угадывается подспудное стремление Макиавелли убедить власти Флоренции в необходимости реформирования системы управления городом.

Джулиано Медичи оставил традиционные флорентийские институты без изменений, но пытался улучшить их функционирование, для чего привлекал многочисленных советников. В их числе были аристократ и неплохой поэт, писавший на латинском языке, Алессандро Пацци, друг Макиавелли Дзаноби Буондельмонти и… сам Макиавелли, который спешно пишет и 6 ноября 1520 г. направляет в Рим «Рассуждения об истории Флоренции после смерти Лоренцо Медичи Младшего». В этом труде он ратует за возвращение пожизненной должности гонфалоньера, поскольку папа и кардинал по определению не могут оставить после себя наследников, следовательно, их кончина будет означать освобождение Флоренции, то есть ее возврат к традиционным институтам управления. Если это произойдет, то оба выдающихся деятеля присоединятся к славной когорте «реформаторов, менявших жизнь в республиках и королевствах посредством законов». Неизвестно, польстились ли папа и кардинал на посмертную славу, которую сулил им Макиавелли, но, насколько нам известно, никаких последствий его обращение к ним не имело. Справедливости ради отметим, что флорентийский кардинал довольно скоро убедился в том, что, наугад подбирая себе политических советников, проявил не слишком большую предусмотрительность…

И все же история наконец-то повернулась к Макиавелли лицом. Его прежний «работодатель», бывший гонфалоньер Пьеро Содерини предлагает ему на первое время место секретаря в канцелярии небольшого княжества Рагуза, а затем, 13 апреля 1521 г., – должность секретаря известного кондотьера Просперо Колонны, родственника Фабрицио Колонны, выведенного в «Военном искусстве», с годичным содержанием 200 золотых дукатов (плюс оплата издержек). Но Макиавелли верит, что его час пробил: папская курия, вспомнив о его талантах, призывает его на службу и доверяет важнейшую работу в области, с которой он до сих пор лишь соприкасался, но никогда не занимался вплотную. Речь шла о современной истории.

Макиавелли-историограф. «История Флоренции»

Действительно, в 1520 г. Макиавелли примеряет на себя последнюю из выпавших ему на его веку ролей – роль историка, не забывая, впрочем, о своем прежнем амплуа политического мыслителя. В 1519 г. умирает Лоренцо Медичи и во главе Флоренции встает его племянник Джулио, будущий папа Климент VII. Джулио поддерживал дружеские отношения с Лоренцо Строцци, который, в свою очередь, был близок к Макиавелли – именно ему тот посвятил свой трактат «О военном искусстве».