Помоги проекту - поделись книгой:
Жан-Ив Борьо
Макиавелли
Jean-Yves Boriaud
MACHIAVEL
© PERRIN 2015
© Шумилова Г., перевод на русский язык, 2016
© Шумилова И., перевод на русский язык, 2016
© Троицкая М., перевод на русский язык, 2016
© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2016
КоЛибри®
Пролог
Макиавелли как исторический персонаж – фигура в высшей степени парадоксальная. Первый из парадоксов Никколо Макиавелли – в явном несоответствии между его политическим статусом и всемирной славой, сопутствовавшей его творчеству: каким образом чиновник средней руки, не занимавший высоких должностей и не облеченный властью, сумел предложить универсальный анализ хаотичной картины мира, в котором он жил, и войти во всемирную историю политической мысли?
Во Флоренции эпохи Возрождения право принятия решений сохранялось за магистратами, избираемыми путем голосования и/или по жребию. Но Макиавелли не принадлежал к касте магистратов и лишь служил ей по дипломатической части, больших чинов не имел и во всех своих многочисленных дипломатических миссиях был на вторых ролях, нередко состоя при особе официального посла Флорентийской республики.
Можно ли его отнести к разряду великих гуманистов, знатоков и страстных поклонников древнеримской и древнегреческой литературы, которых правители того времени призывали к себе на службу в деликатных обстоятельствах? По всей видимости, нет. Макиавелли был человеком просвещенным, имел классическое образование, впрочем весьма ограниченное и не выходившее за рамки того, что надлежало знать флорентийскому буржуа: он читал Тита Ливия, Лукреция, Плутарха в латинском переводе, римских стратегов. Однако его примеры из классических текстов не отличаются большой оригинальностью и порой повторяют расхожие цитаты, которые мы находим у авторов того времени.
Был ли Макиавелли солдатом, стратегом, который лишь распространил анализ военного опыта на сферу политики? К такому выводу можно прийти на том основании, что в каждом из своих произведений он размышляет о путях обновления военного дела. Действительно, уступая его настойчивым просьбам, Флоренция поручила ему набор в флорентийскую армию, которой предстояло сменить наемные отряды кондотьеров, давно отжившие свой век. Однако результат этого начинания не оправдал ожиданий, как стало ясно после осады Прато в августе 1512 г., когда испанское войско вице-короля Неаполя Рамона де Кардоны наголову разбило флорентийцев; поражение вызвало во Флоренции целую бурю насмешек над военными доблестями макиавеллиевских рекрутов.
Как же случилось, что чиновник на вторых ролях благодаря своим политическим произведениям приобрел мгновенно и на века европейскую – и весьма скандальную – славу, а его мысль была обобщена, точнее, заключена в прокрустово ложе прочно устоявшегося термина «макиавеллизм», ставшего синонимом циничного лицемерия? И сразу же, во времена Возрождения, возникли в изобилии антиподы Макиавелли. Само по себе это явление далеко не ново: любые сколько-нибудь оригинальные идеи порождали в ту пору целый шквал злобных пасквилей. Но в случае с Макиавелли реакция была мгновенной и резкой: дело дошло до прямых нападок, начало которым положил вышедший в 1576 г. трактат гугенота Иннокентия Жантийе. Он стоит у истоков долгой традиции заблуждений[1] относительно политических идей Макиавелли. Но были и другие труды, столь же полемически направленные, но более конструктивные, написанные по образцу «Воспитания христианского государя» (Institutio principis Christiani) Эразма Роттердамского (эта работа была начата в 1516 г. и предназначалась Карлу V). «Воспитание» было задумано как оптимистический трактат о природе человека и, следовательно, по сути своей, было «антимакиавеллистским». Макиавелли действительно не повезло: с самого начала его имя оказалось в центре полемики, развернувшейся в рядах гуманистов между чистыми теоретиками, такими как Эразм – он был смел в вопросах теологии, но до конца оставался кабинетным ученым, – и практиками, такими как автор знаменитых «Шести книг о государстве» (Les six livres de la République) Жан Боден, – им приходилось приспосабливаться к условиям жесточайших военных конфликтов, сопровождавших возрождение наук, литературы и искусств в Европе. Одни, невзирая на суровые времена, оставались неисправимыми оптимистами и при любых обстоятельствах утверждали веру в то, что человек по своей природе добр; другие, от Макиавелли до Гоббса, строили свои системы на идее об изначальной и неизменной порочности человеческой натуры. В конечном счете Макиавелли имел несчастье приобрести весьма необычную посмертную славу; его искаженный в истории образ, своего рода «черная легенда», дал основание последующим поколениям критиков для демонизации (в буквальном смысле слова) этого исторического персонажа вне всякой связи с его произведениями.
Для того чтобы фигура Макиавелли, освободившись от наслоений мифотворчества и домыслов, заняла достойное его политического гения место, Италии понадобилось обрести собственную государственность. В конце XIX в., после национального объединения, страна в порыве гордости воздавала почести своим героям, о которых редко вспоминала в смутные времена. В городских парках Рима, новоиспеченной столицы Италии, на специально выделенные средства были установлены памятники великим итальянцам. У ведущей на Капитолийский холм лестницы работы Микеланджело была воздвигнута поныне существующая статуя «народного трибуна», злополучного героя римской коммуны 1347 г. Кола ди Риенцо, которому Вагнер посвятил одну из своих опер. Тогда же появились монументальные труды о
Для прославления Макиавелли в качестве героя Италии было необходимо заступничество влиятельных фигур нового светского государства. В этой роли выступили сенатор Итальянского королевства, депутат, позднее министр народного образования Паскуале Виллари, выпустивший внушительный труд «Никколо Макиавелли и его время» (Niccolò Machiavelli e i suoi tempi), и еще один весьма уважаемый итальянский сенатор Оресте Томмазини, автор трактата «Жизнь и сочинения Никколо Макиавелли в их отношении к макиавеллизму» (Niccolò Machiavelli nella loro relazione col machiavellismo).
Собственно говоря, для того чтобы причислить Макиавелли к сонму героев, имелись все основания. В 1559 г., то есть через двадцать семь лет после выхода в свет «Государя», сочинения Макиавелли – к несчастью или к чести его – попали в объемный Индекс запрещенных книг, учрежденный по наущению инквизиции суровым папой Павлом IV (Джанпьетро Карафой). Впрочем, появление Индекса обернулось выгодой для швейцарских издателей, регулярно переиздававших «Государя», датируя издания предшествующими годами, а также его переводы, формально не подпадавшие под папский запрет. После выхода папского указа в Индекс запрещенных книг включались произведения приверженцев самых разных идей и направлений, и в результате со временем сложилось на удивление разношерстное братство, куда вошли и Жантийе, и Фридрих II, и Монтескье, и Вольтер.
Работы Виллари и Томмазини, замечательным образом дополнявшие друг друга, стали литературным памятником Макиавелли. Они показали, как благодаря документам эпохи можно преодолеть устоявшиеся за три века гонений стереотипы и восстановить исторический контекст, в котором родилась его политическая мысль. И кроме того, понять, каким образом рассуждения скромного дипломата на вторых ролях, жившего в республике с населением в пятьдесят тысяч жителей, обрели универсальность и возродили многовековую политическую науку, а бурные события, сотрясавшие Северную Италию, столь мучительно расстававшуюся со Средневековьем и вступавшую в эпоху Возрождения, дали повод к анализу и умозаключениям, воспринятым последующими поколениями как безоговорочно пагубные. Сочинения Макиавелли символизировали недопустимый для общественного сознания разрыв с политическими схемами, возникшими еще в Античности и переосмысленными в Средние века, обновленная версия которых была предложена учеными-эрудитами Возрождения. Очевидно, для того чтобы понять истоки и глубину пропасти, отделявшей идеи Макиавелли от этих классических схем, необходимо остановиться на обстоятельствах личного и исторического характера, в которых расцвел «гений Макиавелли».
1
Род Макиавелли
Консортерия[3]
Никколó ди Бернардо деи Макиавелли родился 12 мая 1469 г. во Флоренции, в приходе Санта-Феличита. Он появился на свет в фамильном гнезде Макиавелли, расположенном на юге города в Ольтрарно, то есть «за рекою Арно». Родовое
Откуда вела свое происхождение вся эта многочисленная братия? Из ближайших окрестностей, так называемого
Еще до рождения Никколо из семьи Макиавелли вышли двенадцать гонфалоньеров,[5] а также несколько приоров (членов Синьории, высшего органа выборной власти во Флоренции). Этот факт явно свидетельствует об их принадлежности к числу влиятельных флорентийских родов, хотя они и не оставили сколько-нибудь заметного следа в истории города. Впрочем, было одно исключение из этого правила: адвокат Джироламо д’Аньоло Макиавелли, ярый противник клана Медичи. Он был арестован, подвергся пыткам, затем был выслан из города и закончил свои дни в тюрьме. Иными словами, Макиавелли были частью городской верхушки, то есть popolo grasso (
Отец
Итак, наше повествование дошло до Бернардо ди Никколо ди Буонинсенья Макиавелли, отца Никколо. Он родился во Флоренции в 1428 г. в семье Никколо ди Буонинсенья. События его жизни дошли до нас благодаря рукописи, которая была найдена незадолго до Второй мировой войны и ныне хранится в Библиотеке Рикордиана во Флоренции. Эта рукопись – книга записей (
Бернардо учился юриспруденции и даже был доктором права, однако доподлинно неизвестно, сумел ли он извлечь выгоду из своего диплома, хотя некоторые утверждают – пусть и не имея на то оснований, – что он состоял юрисконсультом при казначействе. В 1458 г. Бернардо женился на молодой вдове Бартоломее ди Стефано (ди Алессандро Нелли). Она умерла предположительно в 1496 г. Был ли этот союз браком по расчету? Первый муж Бартоломеи аптекарь Никколо Беници принадлежал к роду, состоявшему в открытой оппозиции к Медичи, которые находились у власти с 1434 г. Однако сам он, в отличие от многих своих сородичей, не участвовал ни в одном заговоре. Беници и Макиавелли жили по соседству, и, верно, именно благодаря этому обстоятельству и был заключен брак Бернардо с Бартоломеей. По некоторым сведениям, у Бартоломеи была дочь от первого брака Лионарда, однако нам о ней ничего не известно. Бернардо часто упоминает о жене в своих записках («la mia donna», «la Bartolomea»), но лишь одна деталь говорит о том, что она была в семье чем-то большим, чем классическая домохозяйка: для своего сына Никколо она сочиняла стихи религиозного содержания, что указывает на серьезное воспитание и «культуру», явно превосходившую требования, которые предъявлялись к молодой женщине в те времена… От этого брака родились две дочери, получившие цветочные имена: в 1465 г. на свет появилась Примавера (примула), а в 1468 г. Маргарита; затем 3 мая 1469 г. родился Никколо (его крестили на следующий день после рождения в церкви Санта-Мария-дель-Фьоре) и в 1475 г. Тотто, названный так в честь щедрого дядюшки, который, как уже говорилось, оставил Бернардо, помимо кое-каких долгов, имение Альбергаччо, расположенное в приходе Сант-Андреа в Перкуссине, где после возвращения Медичи во Флоренцию в 1512 г. Никколо провел часть своей многолетней ссылки.
Ricordi Бернардо Макиавелли, которые открываются записью от 30 сентября 1474 г. и заканчиваются 19 августа 1487 г., рисуют нам, с одной стороны, образ землевладельца средней руки, хозяйственные амбиции которого не идут дальше выращивания традиционных культур, а с другой – деревенского нотабля, который вершит третейский суд в банальных, но при этом весьма затруднительных ситуациях. Назовем для примера дело служанки Лоренцы, которая попала в «историю» – впрочем, далеко не оригинальную, – на радость социологам, изучающим Флоренцию эпохи кватроченто. Несчастная служила в семье Макиавелли и жила в доме самого Бернардо. Она совсем некстати «понесла», и с просьбой рассудить это дело и определить вред, который был причинен Лоренце, обратились… к мессеру Бернардо. Убоявшись пятна, которое может лечь на доброе имя Макиавелли из-за этой досадной истории, он, оценив ущерб, в наказание за настойчивые домогательства присудил своему соседу и кузену Никколо д’Алессандро Макиавелли возместить его жертве.
Однако настоящей страстью Бернардо были, по счастью, книги. В те времена это разорительное увлечение было доступно только богатым семьям, увлеченным идеями гуманизма. Макиавелли не принадлежали к этому кругу, и потому Бернардо пришлось прибегать к различным малоприятным уловкам, чтобы заполучить издания, необходимые для домашней библиотеки во Флоренции конца XV в. Известно, что по заказу флорентийского издателя немецкого происхождения Никколо ди Лоренцо делла Манья он составлял перечень географических названий (городов, поселений, рек и гор) к изданию произведений Тита Ливия и в качестве платы за свой тяжкий кропотливый труд получил это самое издание. Обладая обширными познаниями, он, вследствие своего юридического образования, в основе которого в те времена лежало прежде всего изучение позднего римского права – Пандектов и Кодекса Юстиниана, – имел особый вкус к трудам по истории. В своих записках Бернардо довольно точно описывает книги, составлявшие его библиотеку или проходившие через его руки. Это была библиотека, достойная подлинного гуманиста. Здесь был, конечно, Цицерон. Его извлекло на свет божий и издало предыдущее поколение – поколение искателей рукописей, таких как Поджо Браччолини или Бьондо. Сам владелец библиотеки обращался к этим томам, стремясь обнаружить в них тайные пружины политики и принципы политической морали. И Никколо в свое время найдет случай вспомнить о них. В своих записках Бернардо «заимствовал» мысли и рассуждения из цицероновых «Филиппик», опасного политического памфлета, направленного против его врага Антония, который так и не смог простить их Цицерону… В 1480 г. Бернардо читал диалог «Об ораторе» (De oratore), ставший библией гуманистов эпохи Возрождения, настоящим учебником риторики для современников, полагавших, что в нем содержатся все секреты искусства убеждения… Читая «Записки» Бернардо, мы узнаем, что в 1470-х гг. он не раз обращался к трактату De officiis («Об обязанностях»), который рисует образ идеального политика в условиях республики. В библиотеке Бернардо хранилась также работа гуманиста Флавио Бьондо «Декады истории начиная от упадка Римской империи» (Historiarum ab inclinatione Romani imperii). Сочинение представляло собой масштабный проект, охватывающий период с конца Римской империи до второй половины XV в. До конца жизни он успел завершить только три «декады», дойдя до 1440-х гг. В своих книгах Флавио Бьондо, которому приписывают термин «Media Aetas» (Средние века), подробно осветил этот, по всеобщему признанию, «темный» период истории. Успех его труда был велик, а сам труд оставил глубокий след в историографии.
Юрист по образованию, Бернардо Макиавелли сам стал героем сочинения известного юриста своего времени, первого консула Флоренции Бартоломео Скала «О законах и юриспруденции» (De legibus et iudiciis, 1483). Это трактат в форме диалога между автором и Бернардо Макиавелли, который назван «его близким другом» (
…он был сама рассудительность и спокойствие. Время свое проводил он в неустанных трудах: вставал спозаранку, шел в церковь, распоряжался по дому; затем – если бывала нужда – отправлялся на площадь, на рынок, в присутственные места; если нужды в том не было – уединялся с кем-нибудь из сограждан для степенного разговора или шел к себе и погружался в деловые бумаги и счетные книги; после чего приятственно обедал в кругу семьи, а отобедав – занимался с сыном, наставлял его, рассказывал назидательные истории о доблестных мужах и при помощи многоразличных примеров из античной и современной истории обучал его жизни; затем снова выходил из дома либо по делам, либо для честного и серьезного времяпрепровождения. Возвращался же всегда до вечерней молитвы. Немного посидев с нами возле камелька – если дело было зимой, – он направлялся в свою комнату и работал. А около девяти вечера все весело садились за ужин. Таковой его образ жизни являлся примером для всех домашних, и всякий устыдился бы не следовать его примеру. Так размеренно и приятно текла наша жизнь.[7]
Бернардо тяжело болел во время эпидемии чумы, которая свирепствовала в этих краях в 1479 г. Он выжил, но с этого времени его имя все реже упоминалось в флорентийских хрониках, и так продолжалось вплоть до его смерти 10 мая 1500 г.
Годы ученичества Никколо Макиавелли
Как уже было сказано выше, Макиавелли родился 3 мая 1469 г. До нас дошли лишь немногие сведения о его раннем детстве. Причиной тому – характер его творчества, по сути своей исключительно политического содержания, который не предполагал откровений или хотя бы простых упоминаний об этом периоде его жизни. Да и в целом сама мысль окинуть ностальгическим взглядом детство и юность, осмыслить этот период жизни человека, считавшийся временем ошибок, первых робких шагов и – в лучшем случае – ученичества, не соответствовала литературным устремлениям того времени. Что до «Записок» отца, в них лишь изредка упоминаются сведения практического характера, которые касаются образования Никколо. Благодаря «Запискам» мы знаем, когда и под чьим руководством он учил латынь. Статус этого языка был очень высок во Флоренции той поры: латинский в том виде, в каком он имел хождение в Средние века, отчасти утратил свою социальную роль. Благодаря обращению к древнеримским текстам язык стал очищаться от средневековых наслоений, и потому латынь, на которой писали в XVI в., имеет уже мало общего со средневековой латынью. Она становится языком документа и юридических актов; их составлял нотариус, опираясь на указания, данные ему на тосканском диалекте, после чего он же по-тоскански пересказывал их договаривающимся сторонам. Латынь была также языком литературы, который обессмертили Боккаччо и Петрарка. Без знания латыни не мыслили себя те, кто исповедовал гуманизм, ставший модной «идеологией» во Флоренции XV–XVI вв. В ее основе лежал определенный набор древних текстов, от Платона, которого читали в переводах, до Цицерона. Гуманизм провозглашал примат человека в системе ценностей того времени, выдвигал постулат о том, что эпоха Античности обладала абсолютным недостижимым знанием, при этом языком древней науки была латынь. Следовательно, с самого раннего возраста детей следовало учить латыни (заметим, что начальное образование было очень развито во Флоренции уже в XIII в.).[8] Для этого учителя располагали всем необходимым педагогическим инструментарием, а самым известным был учебник «Донателло» (Малыш Донат). 6 мая 1476 г. Бернардо оставил запись о том, что юный Макиавелли осваивал латынь именно по этому учебнику под руководством «учителя грамматики маэстро Маттео», который проживал «a piè del ponte a Santa Trinita» (
Из записок мессера Бернардо нам также известно, что Никколо обучался счету у «мастера» Пьеро Марии самым популярным в те годы способом, на абаке. Существовали разные системы счета на абаке, как старинные, так и новейшие, включавшие новые, имевшие практическое значение понятия, такие как ноль, как известно, заимствованный европейцами у арабов.[9] Отметим, что счету во Флоренции обучали, как правило, детей, которых готовили к занятиям торговлей. Существовали «школы абака», где особый учитель (
Получил ли Макиавелли университетское образование?
Знание не терпит пустоты, и потому уже не раз историки выдвигали различные предположения относительно этого десятилетия, которое некоторые называют «потерянной декадой» Макиавелли. Так, в 1973 г. профессор Сиенского университета Доменико Маффеи предпринял попытку доказать, что молодой Никколо учился с 1489 г. финансовому делу у банкира Берто Берти в Риме. Эта гипотеза не только позволила бы заполнить досадный пробел в биографии «флорентийского секретаря», но и объяснила бы, откуда он черпал свои познания в этой области. Именно там, через своего наставника и друга Берти, он мог завести знакомство с влиятельными флорентийцами, обитавшими в Риме и входившими в братство Пьета деи Фьорентини. Однако гипотеза не подтвердилась: в следующем же году один из лучших специалистов по Макиавелли Марио Мартелли без труда доказал, что Макиавелли-банкир был полным тезкой интересующего нас Макиавелли. Некоторые приписывали ему в этот таинственный период разного рода литературные занятия, тексты популистского толка, в традиции Доменико Буркьелло (1404–1449)[10] и Луиджи Пульчи (1432–1484), которые послужат основой его будущих сочинений на тосканском диалекте. Однако нам доподлинно известно, что в это самое время он собственноручно выполнил один или несколько списков поэмы «О природе вещей» (De rerum natura) латинского поэта-материалиста Лукреция, тем самым как бы дистанцируясь от философии Платона, официального кредо флорентийских эрудитов, особенно тех, кто состоял на содержании Медичи… Известно также, что он копировал «Евнуха» (Eunuchus) комедиографа Теренция. Но очевидно одно: достоверно нам ничего не известно о молодых годах Макиавелли, и в отсутствие надежных свидетельств ничто, на наш взгляд, не может заполнить этот пробел в его биографии. Этот период продолжался вплоть до 1497 г., когда он поступил на государственную службу.
Тогда встает правомерный вопрос: учился ли Макиавелли в университете? Его жизнь и творчество, безусловно, свидетельствуют о том, что он был человеком университетски образованным, но точные сведения на этот счет катастрофически отсутствуют… И все же одна «зацепка» есть: это свидетельство знаменитого хроникера, епископа Павла Иовия (Паоло Джовио), которого во Франции называли Полем Жовом, бывшего одновременно врачом, философом и историком. Большой знаток Флоренции этого периода, он написал «Историю моего времени с 1494 по 1547 год» и сборник биографий под названием «Похвала знаменитым мужам» (Elogi degli uomini illustri, 1546), среди которых фигурирует и Никколо Макиавелли. Поскольку в целом Паоло Джовио был настроен по отношению к Макиавелли критически, его трудно заподозрить в излишней к нему симпатии, и он скорее заслуживает доверия, когда пишет, что «лучшими сторонами» своего гуманистического образования Макиавелли был обязан некоему Марчелло Вирджилио Адриани.[11] Он хорошо нам известен с разных сторон и прежде всего как политик: он возглавил канцелярию Синьории вслед за другим гуманистом, признанным ставленником Медичи Бартоломео Скала, управлявшим канцелярией с 1465 г. и в 1486 г. избранным гонфалоньером. Скала был оплотом Флорентийской академии неоплатоников, его перу принадлежит история города, написанная конечно же в апологетических тонах. После его смерти в 1497 г. можно было ожидать, что ему на смену придет гуманист, принадлежащий к тому же кругу, что и Скала. И действительно, выбор Синьории пал на эрудита, воспитанника двух университетских профессоров, Кристофоро Ландино и Анджело Полициано. Этим избранником стал Марчелло Вирджилио Адриани («Marcellus Virgilius»). Адриани был назначен первым секретарем Синьории, но сохранил за собой кафедру греческого и латинского красноречия в Флорентийском университете, Студио Фьорентино, где оставался с 1494 по 1503 г. И именно он, если верить Джовио, выпестовал, в свою очередь, другого блестящего ученика, Никколо Макиавелли…
Все так, но, если принять в расчет детали, обстоятельства ему не благоприятствовали: клан Макиавелли был не из тех, на кого обращали взоры в поисках молодых, подающих надежды талантов ради того, чтобы предложить им высокую должность, и своим возвышением Никколо был, по всей видимости, обязан высокому покровительству. Легко вообразить, что Адриани, которому молодой Макиавелли был обязан своим солидным гуманистическим образованием, необходимым для начала политической карьеры, поддержал юношу и способствовал его выдвижению летом 1498 г. на первую важную государственную должность… Тем более что речь шла о должности «секретаря», то есть ответственного за дипломатическую почту, и исполнять ее надлежало человеку образованному… Гуманистическая традиция многим обязана целой череде поколений этих «секретарей». Это были, как правило, молодые люди, носители латинской культуры, обладавшие широкими познаниями в юриспруденции; они занимались составлением кратких отчетов по письмам и донесениям, написанным по-латыни или на современном разговорном языке, для важных особ, на которых они работали. Среди сих «великих» был собиратель латинских рукописей Поджо Браччоллини, теоретик архитектуры Леон Баттиста Альберти, два папы римских первой половины XV в., Евгений IV и Николай V, при которых они исполняли роль «апостольских составителей кратких справок». Макиавелли, как мы увидим вскоре, в возрасте двадцати девяти лет был нанят флорентийской администрацией для исправления подобной должности: в его обязанности, в числе прочих, входило ведение дипломатической переписки Флорентийского государства; до него это дело доверялось исключительно людям, известным своими литературными и юридическими познаниями. Протекция Адриани не помогла бы ему, не обладай он такими же навыками и знаниями, как и его предшественники. Следовательно, мы можем предположить, и только, что Макиавелли учился в университете Студио Фьорентино (который с 1473 по 1503 г. размещался в разных местах: главным образом в Пизе, но также и в Прато, а в 1497 г., когда над городом нависла угроза чумы, снова перебрался во Флоренцию), где его покровитель вел свои основательные и глубокие научные изыскания (studia humanitatis).
Макиавелли входит в историю
Впервые имя Никколо Макиавелли всплывает в официальных источниках, хотя и по незначительному поводу, 2 декабря 1497 г. благодаря дошедшему до нас письму. В нем от имени своей семьи он обращается к официальному лицу, епископу Перузскому Хуану Лопесу. Хотя Бернардо Макиавелли был еще жив, именно Никколо составил и подписал прошение с ходатайством по поводу бенефиций при церкви Санта-Мария-делла-Фанья в приходе Фанья в Муджелло, находившейся под патронатом семьи Макиавелли. Право на эти земли оспаривалось заклятыми врагами Медичи – семейством Пацци. Возвратившись незадолго до этого из ссылки, Пацци постарались вернуть себе имущество, конфискованное после неудавшегося заговора 1478 г. против власти Медичи. Борьба была нелегкой, но Макиавелли в обращении к Хуану Лопесу поддержала Синьория, и они победили в этой тяжбе. Епископ Хуан Лопес был фигурой влиятельной: он принадлежал к ближайшему кругу будущего папы Александра VI еще в бытность его кардиналом Родриго Борджа. Став папой римским, Борджа не забыл его и в феврале 1496 г. даровал ему кардинальский сан, а чтобы обеспечить его материальное благополучие, назначил апостольским администратором Каркассона и Олорона. Именно этого человека сумел убедить своим красноречием молодой Никколо к выгоде консортерии Макиавелли.
Однако его политическая карьера начинается только в следующем году, с первого из долгой череды непростых донесений, которых вскоре потребуют от него Советы и канцелярии Синьории. Первый отчет был заказан ему монахом Риччардо Бекки, послом Флорентийской республики в Риме, направленным туда для переговоров по делу Савонаролы.[12] К этому времени Савонарола уже отчасти утратил свое влияние, но у него по-прежнему оставалось много сторонников, что вызывало беспокойство у флорентийских властей, не понимавших, куда его мощное красноречие может завести. Поэтому Бекки было необходимо знать содержание опасных проповедей Савонаролы. В письме от 9 марта 1498 г. Макиавелли пересказывает две из них, по книге Исхода, которые тот произнес в монастыре Сан-Марко, куда перебрался после беспорядков в Санта-Мария-дель-Фьоре, вызванных его обличительными речами. В своем подробном основательном отчете Макиавелли рассматривает механизмы воздействия речей Савонаролы, который обрушивал на сограждан свою громоподобную риторику («Он начал с запугиваний, приводя доводы очень убедительные для тех, кто не умеет рассуждать»),[13] вольно обращался с библейскими текстами (в первой проповеди он толковал слова «Quanto magis premebant eos, tanto magis multiplicabantur et crescebant» («Но чем более изнуряли его [народ], тем более он умножался и тем более возрастал»)[14] и примерами (в данном случае из жизни Моисея) для того, чтобы укрепить свою позицию, манихейскую и упрощенческую, и ослабить враждебную партию: «…он выстроил две шеренги – в одной воинствующие под водительством Божьим, здесь он и его сторонники, в другой находятся приспешники дьявола, то есть его враги». В понимании Макиавелли Савонарола – приспособленец, напуганный тем, что в Синьории нового состава большинство за его противниками. Он искажает действительность, исходя из минутных интересов («сообразуется с обстоятельствами момента и приукрашивает свое вранье»), для того чтобы опорочить своих противников во Флоренции и папу Александра VI. Подводя итог, можно сказать, что доклад не содержит критики «по существу» предлагаемой Савонаролой политики (например, учрежденного им Большого совета), а изобличает порочные приемы, с помощью которых он, занимая в течение четырех лет кафедру в монастыре Сан-Марко, манипулировал своими сторонниками. Однако для нас интересно, что Макиавелли был хорошо знаком с историей Савонаролы и мог в интересах дела извлечь важнейшие уроки из поражения этого «безоружного пророка».
Первое избрание Никколо Макиавелли секретарем Второй канцелярии приходится на конец этого эпизода, хотя некоторые еще недавно и считали, основываясь на одном, вероятно, неправильно истолкованном письме, что с 1494 или 1495 г. он уже состоял на государственной службе в качестве помощника секретаря, то есть на более низкой должности. Избрание прошло не слишком гладко. В феврале 1498 г., еще в тот период, когда Савонарола не утратил своего влияния, ему предпочли Антонио делла Валле, ближайшего помощника Бартоломео Скала. Но после падения Савонаролы вся администрация сверху донизу была полностью заменена, и это сыграло на руку Макиавелли.
На этот раз все происходило иначе: двое из троих его конкурентов были хорошо известны по разным причинам. Один из них, университетский профессор, пятидесятитрехлетний Франческо Гадди, был обязан своей карьерой клану Медичи. Второй – личность малопривлекательная, бывший секретарь Совета восьми,[15] Франческо ди сер Бароне известен тем, что подделал многие документы по процессу Савонаролы. О третьем кандидате, нотариусе Андреа ди Ромоло, сведений мало, в дальнейшем он станет помощником Макиавелли. 15 июня[16] 1498 г. Совет восьмидесяти (также упоминающийся под названием Совета по искам – Consiglio dei Richiesti) принял решение о назначении Никколо, который был намного младше своих поседевших на государственной службе конкурентов (тогда как сам он не мог быть избран по возрасту даже в Большой совет), а затем 19 июня Большой совет одобрил это назначение, тем самым утверждая Макиавелли в роли управляющего Второй канцелярией. А 14 июля декретом Синьории он был также назначен «секретарем» Совета десяти по поддержанию мира и свободы (Dieci di Pace e Libertà), исполняющего основные функции дипломатического ведомства в Флорентийской республике. Это был очень ответственный пост, и, хотя Макиавелли не числился ни доктором наук, ни нотариусом, так как в официальных актах его имя упоминается без титулования мессер или сер, к тому времени его уже хорошо знали во Флоренции как чиновника, занимавшего важную государственную должность.
Времена менялись. Влиятельные секретари, такие как Салютати, Поджо Браччолини, Бруни, были знатоками словесности и виртуозами пера (Салютати приписывают авторство восьми тысяч посланий). Их достоинства признавались всеми, в основе их прочной репутации лежали глубокие познания и, следовательно, политическая мудрость… То же можно сказать и об Адриани и, уже в меньшей степени, о Скале. Но с приходом в политику таких фигур, как Макиавелли, эта традиция прервалась. Его предшественник на посту секретаря Второй канцелярии, человек высокообразованный, гуманист Алессандро Браччези был ярым сторонником Савонаролы, и в этом качестве в 1497 г. его послали в Рим, чтобы «споспешествовать» постоянному флорентийскому послу в Ватикане Риччардо Бекки, известному своим враждебным отношением к Савонароле. Синьория в ту пору еще находилась под влиянием Савонаролы и спешно направила Браччези, чтобы, поелику возможно, сгладить впечатление от того, что сообщал папским властям Бекки, добиться для Савонаролы минимальных уступок (разрешения на проповедь) и уберечь Флоренцию от наложения интердикта.
После падения Савонаролы он, как и следовало ожидать, лишился должности, и следом «loco ser Alexandri Braccesi» (
2
Уроки Новой истории: Флоренция, юность Макиавелли
Мы не знаем обстоятельств жизни молодого Макиавелли, но можем оценить атмосферу тех лет, так как располагаем хоть и более поздним, но от этого не менее важным историческим документом, написанным в конце жизни им самим: это «История Флоренции» (Istorie Fiorentine), документ a priori малодостоверный, поскольку он был написан по заказу Медичи. Тех самых Медичи, творцов флорентийской истории с 1434 по 1736 г., чьи взлеты и падения в явной или скрытой форме определили все творчество Макиавелли. Однако мы можем сравнить его детальное историческое повествование с другой «Историей Флоренции» (Storie Fiorentine), сочинением 1508–1509 гг. историка и дипломата Франческо Гвиччардини, с которым в 1520-х гг. Макиавелли связывала тесная дружба.
Набег варваров
Карьера Макиавелли начиналась в нелегкое время. Прошло всего четыре года с того потрясения, которое пережила вся Италия, от Милана до Неаполя, осенью 1494 г. Это было событие, вошедшее в историю Италии под именем «discesa» (
В 1494 г., двадцатипятилетним, вполне зрелым человеком, Никколо, как и все, пережил потрясение от французского нашествия, навсегда изменившего тактику и саму ментальность итальянских политиков, а также совпавшие с ним по времени не менее бурные события, связанные с падением Медичи, которые управляли Флоренцией в течение шестидесяти лет. 1494 г. стал вехой, обозначившей конец определенного исторического периода. Это был год смерти двух великих гуманистов, ставших символом эпохи, – Полициано и Пико делла Мирандолы. В тот же год лопнул банк Медичи, и последнему представителю клана пришлось бежать. Невозможно понять творчество Макиавелли, не проникнув в атмосферу, в которую он был погружен в те годы, когда мы теряем его из виду, – годы, наполненные драматическими событиями, развернувшимися в самом сердце Флоренции на излете этой яркой эпохи.
В общей сложности Никколо пережил в юности два ключевых момента в истории клана Медичи, определившего историю Флоренции Нового времени: правление Лоренцо Великолепного (1469–1492) и злоключения Пьеро ди Лоренцо Невезучего. Именно он привел Медичи к полному поражению, а окончательную точку поставила французская армия, перед которой он позорно капитулировал. Тень Медичи витает над всеми начинаниями и рассуждениями Макиавелли. И творчество, обессмертившее его имя, рождается из сопоставления этих двух режимов: он был внимательным наблюдателем во времена первого и активным деятелем второго.
История смуты
Флоренция времен Макиавелли была свободным государством. Независимая Флорентийская коммуна, выйдя из-под власти Священной Римской империи в 1100 г., управлялась коллегией консулов из числа нобилей (знати), которых, как принято считать, избирали сами члены коллегии путем кооптации. При жизни Макиавелли во Флоренции сохранялась республиканская форма правления, но не было демократии, поскольку на 100 000 жителей (некоторые историки называют цифру 70 000 или даже 50 000) только 3000 были вовлечены в политическую деятельность. Политическая жизнь Флоренции, как и других городов Северной Италии, сосредоточивалась вокруг двух полюсов – враждующих между собой партий гвельфов и гибеллинов. Одни были сторонниками папы римского, другие – императора Священной Римской империи. Обе партии сложились в середине 20-х гг. XII столетия, после смерти императора Генриха IV, который не оставил наследника. Когда встал вопрос о его преемнике, в средневековой Италии, находившейся под властью германских императоров, разгорелась борьба между сторонниками Конрада из династии Гогенштауфенов, владевших Швабией и Вайблингеном, и кланом баварских Вельфов. Выступавшие на их стороне «гвельфы» добивались для своих городов автономии в союзе с папой. Избираемый кардиналами и потому независимый от власти императоров папа римский должен был стать гарантом привилегий итальянской аристократии. Им противостояли гибеллины, лояльные императору, который гарантировал их вековые права.
Не следует думать, что между ними шло мирное состязание на выборах, как в наших современных демократиях. В крупных городах Италии, таких как Генуя или Флоренция, разворачивалось смертельное противостояние, сопровождавшееся стычками и уличными боями. В то время еще не существовало слова «партия», кланы носили название «brigate» (
Впрочем, границы между кланами были довольно подвижны, и, когда один из них долгие годы оставался у власти, происходил раскол. Так было в конце XIII в. во Флоренции, когда партия гвельфов распалась на «белых» и «черных». Белые опирались на поддержку пополанов, а черные были ставленниками местной аристократии.
Жизнь Флорентийской республики была далеко не безмятежной; сама архитектура города в XIII–XIV вв. отражает накал политических схваток: она представляет собой ряды высоких башен-крепостей, разделенных узкими улочками и небольшими площадями (piazzette). Эти благородного вида крепости постоянно находились в состоянии войны, кровавой и беспощадной. При взятии такой башни ее срывали, а обитателей убивали или изгоняли из города. От вражеской цитадели не оставляли камня на камне, и само место ее расположения считалось проклятым. Поэтому в разных частях города периодически появлялись незастроенные пустыри, guasti, которые со временем коммуна присваивала себе для строительства общественных зданий, большинство из которых дошли до наших дней, – и это за много веков до появления подобных построек в Париже.
В ходе ожесточенных столкновений Флоренция едва совсем не исчезла с лица земли. Как пишет Макиавелли в своей «Истории Флоренции», в 1257 г. гибеллины, победив в союзе с войсками императора гвельфов, собирались полностью ее разрушить. По счастью, один из них, Фарината дельи Уберти, воспротивился этому, сказав, что он воевал за то, чтобы «жить на родине», а не ровнять ее с землей. Его послушали и «ограничились» тем, что разрушили 103 дворца гвельфов, 85 башен и 580 домов. В двух из трех кварталов остались только церкви и коммунальные здания. Замки и окрестные деревни, населенные гвельфами, постигла та же участь…
Надо было восстанавливать город, и городские стены, возведение которых началось в 1284 г., давали нобилям новое пространство для развития городской среды. Но война сильно отразилась на коллективных вкусах и представлениях: влиятельные флорентийские семьи не желали селиться вдали от центра и своих родовых замков, расположенных посреди лабиринта труднодоступных улочек, надежно их защищавших от внешних посягательств. Кроме того, покинуть эти малопригодные для жизни строения означало растерять всех своих арендаторов, так как помимо самих аристократов, их владельцев, здесь проживали семьи пополанов, снимавших жилье и лавки. Поэтому на новых территориях селились семьи попроще, например бывшие деревенские жители Медичи, которые в XIII в. обосновались со всеми родственниками и союзниками в районе церкви Сан-Лоренцо и только днем появлялись в квартале, где располагались крупные банки, снимая переносные «лавки» возле Понте-Веккьо, чтобы пересчитывать деньги, которые они ссужали горожанам.
Правление Медичи
Медичи начинали свое дело как ростовщики, но были предприимчивыми и дальновидными и сумели вложить капитал в очень прибыльную в те времена торговлю шерстью. Банковское дело и торговля заложили основу их состояния, которое не поддается точному подсчету. Однако уже в XIV в. они владели в самом городе двумя лавками, где торговали шерстью, а в их «вотчине» в Муджелло селились наемные ткачи. В этих красивых местах на северо-востоке от Флоренции до сих пор можно встретить Castelli Medicei (замки Медичи). Очень быстро семья приобрела большой политический вес во Флоренции: мы находим упоминания о Медичи в связи с самыми драматическими событиями политической жизни города. Так, в 1343 г. они участвовали в заговоре, в результате которого был низложен и изгнан печально известный герцог Афинский Готье VI де Бриенн, в течение года безраздельно властвовавший во Флоренции. Они также приняли участие в постыдной расправе над сторонниками герцога, один из эпизодов которой, казнь Гульельмо д’Ашези и его сына, Макиавелли описывает в «Истории Флоренции»:
Мессер Гульельмо и сын его попали в руки бесчисленных врагов, а сын этот был почти мальчик, еще не достигший восемнадцати лет. И все же ни молодость его, ни невиновность, ни красота не могли спасти его от ярости толпы. Те, кому не удалось нанести удара отцу и сыну, пока они были еще живы, кромсали их трупы и, не довольствуясь ударами мечей, рвали тела их пальцами. А чтобы насытить мщением все свои чувства, они, насладившиеся их криками, зрелищем их ран, впивавшиеся в их плоть, захотели и на вкус попробовать ее, так чтобы мщение утолило не только внешние чувства, но и нутро.[18]
Надо заметить при этом, что для Макиавелли герцог Афинский был воплощением тиранства:
Был этот герцог, как видно по его правлению, жаден, жесток, труднодоступен и высокомерен в обращении. Стремился он не к расположению народа, а к порабощению его и потому хотел вызывать страх, а не любовь. Внешность его была не менее отвратительна, чем повадки: был он мал ростом, чернявый, с длинной, но реденькой бородой, так что, с какой стороны на него ни смотреть, он заслуживал только ненависть. Так вот через десять месяцев по злобности нрава своего лишился он верховной власти, которую захватил по зловредным советам своих сторонников.
Медичи также принимали участие в знаменитом заговоре чомпи: в 1378 г. один из представителей клана Медичи, гонфалоньер справедливости по имени Сальвестро Медичи, возглавил мятеж чомпи (мелких ремесленников, красильщиков, чесальщиков шерсти, прядильщиков, ткачей), которые представляли popolo minuto (
Одним из таких «благоразумных» столпов семейства Медичи был заложивший основы его будущего процветания Джованни ди Биччи Медичи (1360–1429). В 1397 г. он основал банк, который, став успешным предприятием, выдавал ссуды королям и папам, и кроме того, два банковских филиала (в Венеции и Риме), необходимых для его торговой деятельности – вывоза за границу шерсти и шелка. На пике его торговой экспансии их было уже на семь больше (добавились также представительства в Неаполе, Милане, Пизе, Авиньоне, Лионе, Брюгге и Лондоне). Банковские филиалы переросли по масштабам флорентийский банк. К концу жизни доходы семьи состояли на 90 % из банковского капитала и только на 10 % из торгового. В качестве признания заслуг гениального негоцианта в 1421 г. он был избран гонфалоньером Флоренции, то есть стал главным человеком в республике…
Сын Джованни ди Биччи, Козимо Медичи, продолжил его мудрую политику… и восхождение клана Медичи к власти. Однако это не всем пришлось по нраву, и в 1433 г. Козимо Медичи, гуманист, владевший французским, немецким, латинским и греческим языками, человек весьма искушенный в торговом деле (в свое время отец доверил ему управление одной из шерстяных мастерских), был арестован и брошен в тюрьму по приказу главы олигархии Ринальдо Альбицци. Он избежал смерти и был приговорен к десятилетнему изгнанию, и, уже находясь в Венеции, продолжил управлять делами. Ему удалось задушить экономику Флорентийской республики, потребовав одновременно погасить все займы, выданные его банком. В результате в 1434 г. он с триумфом вернулся во Флоренцию, отплатил своему врагу той же монетой, добившись его изгнания, и тут же, как и его отец, был избран гонфалоньером. Человек глубоко образованный, он быстро понял, что для торжества своих интересов должен окружить себя самыми прославленными учеными мужами, объединять и направлять их усилия, что послужит к его собственному прославлению. Ничто не могло способствовать этому лучше, чем создание академии. И в 1459 г. он основал Платоновскую академию, куда вошли признанный мэтр неоплатонизма Марсилио Фичино, Пико делла Мирандола, Анджело Полициано и… Лоренцо, сын Козимо, который скоро станет известен под именем Лоренцо Великолепного. В «Истории Флоренции» (кн. VII, гл. V) Макиавелли так превозносит доблести этого «государя»:
Козимо был самым знаменитым и прославленным из всех граждан, не занимавшихся военным делом, притом не только из граждан Флоренции, но и всех других известных городов. Он превзошел всех своих современников не только влиянием и богатством, но также щедростью и рассудительностью, и из всех высоких качеств, благодаря которым он стал в отечестве своем первым человеком, главным было его превосходство надо всеми в щедрости и великолепии.
Медичи во времена Макиавелли
1469 г., когда родился Макиавелли, стал также и годом смерти Пьеро Подагрика (он пришел к власти после смерти своего отца Козимо в 1464 г.). Пьеро страдал артритом и значительную часть времени был прикован к постели, оставаясь при этом отличным дипломатом: так, например, он сумел завязать очень плодотворные личные отношения с таким непростым в общении человеком, как Людовик XI. К несчастью, Пьеро был менее удачливым финансистом, и дела семьи, которые и при Козимо Старшем не слишком процветали, при нем пошатнулись еще сильнее. Но это не помешало ему заниматься, по примеру своих предков, меценатством, и можно предположить, что именно он заказал Беноццо Гоццоли знаменитую фреску «Шествие волхвов», на которой в образе волхвов изображены члены семьи Медичи. Именно они составляли верхушку власти в государстве и контролировали все выборы. Пьеро Подагрик в конце концов стал жертвой дурного советчика, о пагубном влиянии которого Макиавелли пишет в «Государе». Отец Пьеро Козимо растратил бо́льшую часть состояния, принадлежавшего Медичи, ссужая в долг большие суммы влиятельным флорентийцам, чтобы заручиться их благосклонностью. Подозревая об этом, Пьеро, чтобы составить себе точное представление о размерах ущерба, поручил одному из советников своего отца, Диотисальви Нерони, услугами которого он продолжал пользоваться, провести проверку состояния семейных финансов. Решение было на удивление верным: потери оказались невероятно велики. По совету Нерони Пьеро обратился к своим влиятельным должникам с просьбой вернуть долг. Те в ответ возмутились, обвинив Пьеро в неблагодарности, в том, что он забыл об услугах, которые они оказывали его отцу. Скандал только сплотил лагерь противников Медичи. В «Истории Флоренции» Макиавелли пишет, что этот дурной совет был дан с умыслом, чтобы ускорить падение Медичи… Впрочем, нобили постоянно устраивали заговоры против Пьеро Подагрика. В результате в городе образовались две партии, противостоящие друг другу и политически, и географически: партия с виа Ларга (на этой улице располагался дворец Козимо) и партия квартала Коллина (collina,
Был ли Лоренцо Великолепный идеальным «государем»?
После смерти Пьеро Подагрика власть перешла к его сыну Лоренцо по прозвищу Великолепный,[19] то есть «любитель роскоши». Он был очень молод, и все считали, что управлять государством должен самый уважаемый из нотаблей Томмазо Содерини. Но он происходил из небогатой семьи, которая не пользовалась влиянием во Флоренции, и к тому же хорошо знал Медичи. Содерини предпочел отказаться от роли правителя и объявил об этом в речи, содержание которой нам пересказал Макиавелли. Это была речь в духе древнеримской риторики; своей сдержанностью и чисто римским достоинством она напоминала лучшие речи Тита Ливия… Что до Лоренцо Великолепного, он рано проявил свой дар обращать любое дело в зрелище во славу себе самому. Знаток латинской словесности, танцор, хореограф, друг ученого и архитектора Альберти, композитор, автор canti carnascialeschi – песнопений, которыми сопровождались карнавальные процессии, – он являл чудеса изобретательности, придумывая колесницы для карнавала, на которых разыгрывались символические сцены, имевшие невероятный успех в эпоху Возрождения. Официальной идеологией во времена Лоренцо Великолепного была идеология счастья, из-за постоянных празднеств у народа не оставалось ни малейшего желания бунтовать. Чего нельзя сказать об аристократии, недовольной тем, что Медичи контролировали жеребьевки и выборы в основные Советы и Синьорию. Единственным выходом из тупиковой ситуации были заговор и убийство. Отсюда необходимость в использовании тактики запугивания в борьбе против оппозиции. Первым, в ряду прочих, было дело Прато. Этот город находился в подчинении у Медичи, однако два флорентийских изгнанника, братья Нарди, вознамерились прогнать подеста, навязанного Флоренцией. Горожане не поддержали заговор, и тогда Лоренцо направил в Прато войска, чтобы схватить зачинщиков заговора. Бернардо Нарди был обезглавлен, 35 смутьянов казнены. Следом, в 1471 г., было печально известное дело о рудниках Вольтерры (где шла добыча квасцов). Жители восстали против концессионера одной из шахт, связанного с кланом Медичи. В ответ Лоренцо отправил на усмирение Вольтерры войска под командованием знаменитого кондотьера Федерико да Монтефельтро. Он без труда взял город и отдал его солдатам на разграбление. Вольтерра была присоединена к флорентийскому контадо, а рудники, не приносившие дохода, заброшены…
Но самая великая смута поднялась в 1478 г. Против Медичи выступили члены старинного, богатого и влиятельного семейства Пацци. Они пользовались поддержкой папы Сикста IV, но из-за режима Медичи оказались отстранены от власти. Заговор Пацци против Джулиано и Лоренцо Медичи не раз привлекал внимание Макиавелли. Он пишет о нем в знаменитой главе VI из 3-й книги «Рассуждений о первой декаде Тита Ливия» (Discorsi sopra la prima deca di Tito Livio), посвященной цареубийцам и озаглавленной «О заговорах». Это был крупный заговор: в нем участвовало больше 50 человек; и, что удивительно, по мнению Макиавелли, он вплоть до самого последнего дня держался в секрете. Макиавелли приводит подробный рассказ о ходе заговора, чтобы показать, к каким последствиям может привести изменение плана в процессе его осуществления:
Предполагалось убить Медичи на обеде, который они хотели дать кардиналу ди Сан-Джорджо. Все роли были уже розданы: было назначено, кому убивать, кому овладеть дворцом, кому объезжать город и призывать народ к свободе. Но в тот же день на торжественной службе в флорентийском кафедральном соборе, где присутствовали Пацци, Медичи и кардинал, заговорщики узнали, что Джулиано не будет на обеде. Тогда они тотчас решились выполнить свое намерение тут же в церкви. Эта перемена разрушила весь план. Джован баттиста да Монтесекко отказался совершить убийство в церкви. Пришлось искать новых исполнителей, которые, не привыкнув к мысли о предстоящем им деле, не успели окрепнуть духом и сделали свое дело так дурно, что предприятие кончилось гибелью заговорщиков.[20]
Джулиано был убит на следующий день в соборе Санта-Репарата: он упал, раненный кинжалом в грудь, «и тогда на него набросился Франческо Пацци, нанося ему удар за ударом, притом с такой силой, что в ослеплении сам себя довольно сильно поранил в ногу.[21]
Лоренцо удалось спастись, укрывшись в ризнице. Тогда горстка заговорщиков попыталась завладеть дворцом Синьории, но их быстро окружили. Некоторых, например Франческо и Якопо Пацци, убили на месте, а архиепископ Сальвьяти был повешен толпой. Народ носил их растерзанные тела, наколов на копья, по всему городу. Тело старого Якопо Пацци, наскоро похороненного соседями, вырыли из могилы и таскали по улицам, пока наконец не бросили в Арно. Дети выловили его, повесили, потом расчленили и лишь после этого снова бросили в реку.
Папа Сикст IV, оскорбившись тем, как флорентийцы обошлись с архиепископом, отлучил Лоренцо от церкви, и вскоре вспыхнула война, ставшая серьезной угрозой для Флоренции. Однако южным городам Италии стало угрожать турецкое войско визиря Османской империи, албанца по происхождению, Гедика Ахмед-паши. Перед лицом такой угрозы был образован священный союз итальянских городов, и это спасло положение. Несмотря на состоявшееся в 1480 г. примирение, еще долго продолжались вооруженные стычки или скрытое противостояние между Флоренцией и ее внешними врагами. Что касается внутренней политики, то урок, каким стал для Медичи заговор Пацци, был хорошо усвоен. Лоренцо еще больше укрепил свою власть (свой dominium eminens), создав очередной Совет, которыми так богата флорентийская политическая жизнь. Им стал Совет семидесяти, большинство в котором, естественно, принадлежало сторонникам Медичи. Он имел широкие полномочия, например право назначать магистратов. Но амбициозного Лоренцо, стремившегося расширить пределы государства, все же ожидал полный провал, когда он попытался собрать ополчение и для этого провести набор рекрутов в Тоскане, территория которой составляла 15 000 км. В конце концов ему пришлось вернуться к обычной практике той эпохи и создать наемную армию. Кондотьеры пользовались дурной славой: они были готовы в любую минуту переметнуться в стан врага, продаться тому, кто больше заплатит, и не спешили рисковать своей жизнью. Неудивительно, что результаты такой тактики были малоутешительными. Макиавелли и в данном случае выступает в качестве внимательного наблюдателя; его трактат «О военном искусстве», по сути своей настоящий памфлет, направленный против системы кондотты, в которой он видел причину расстройства армейских дел, являлся реакцией на царящую в них нерадивость. Флоренция была городом, где процветала торговля тканями, где жили гуманисты, поэты, ученые-аристократы, придворные, а не воины, и потому государство не могло рассчитывать исключительно на свои собственные силы. Об этом Макиавелли напишет в заключении к своему трактату:
Пока наши итальянские князья еще не испытали на себе ударов войны, нагрянувшей с севера, они считали, что правителю достаточно уметь написать ловко составленное послание или хитрый ответ, блистать остроумием в словах и речах, тонко подготовить обман, украшать себя драгоценностями и золотом, есть и спать в особенной роскоши, распутничать, обирать и угнетать подданных, изнывать в праздности, раздавать военные звания по своему произволу, пренебрегать всяким дельным советом и требовать, чтобы всякое слово князя встречалось как изречение оракула. Эти жалкие люди даже не замечали, что они уже готовы стать добычей первого, кто вздумает на них напасть.
Вот откуда пошло то, что мы видели в 1494 г., – весь этот безумный страх, внезапное бегство и непостижимые поражения…[22]
Что же до Лоренцо Великолепного, он, простолюдин, банкир и негоциант, долгие годы общался с государями – и был велик соблазн сравняться с ними. Потакая своему честолюбию, он вынашивал план строительства в самом центре Флоренции роскошного дворца. Проект был поручен Джулиано да Сангалло, но так и не был осуществлен. Все же Лоренцо Великолепный в глубине души оставался дельцом, и потому он ограничился крупной операцией с недвижимостью, более соответствовавшей его природным наклонностям. В результате появился целый квартал, где он продавал или сдавал мастерские и лавки. Его желанием было дать кварталу название Лоренциано, но оно не прижилось… Когда Лоренцо женился на Клариссе, происходившей из знатного римского рода Орсини, флорентийцы оскорбились: за кого принимает себя этот выскочка, если вопреки флорентийским традициям, точно князь, берет себе в жены иностранку? Лоренцо понял это и, снова проявив недюжинное чутье, выдал дочерей за местных аристократов из кланов Сальвьяти и Ридольфи, тем самым упрочив свои матримониальные связи. Макиавелли посвятил три последние книги «Истории Флоренции» периоду правления Лоренцо Великолепного. Повествуя о смерти этого «государя», он рисует в хвалебных тонах его образ: «Были к нему в высшей степени милостивы судьба и Господь Бог, ибо все его начинания давали счастливый исход, все же враги его кончили плохо. <…> Этот его образ жизни, его удачливость и мудрость были известны не только итальянским государям, но и далеко за пределами Италии, и у всех вызывали восхищение». Безусловно, Лоренцо, чьи личные воинские заслуги невелики, не был образцовым правителем. Макиавелли пишет, что в нем уживались две противоположные, несовместимые личности: «Видя, как он одновременно ведет жизнь и легкомысленную, и полную дел и забот, можно было подумать, что в нем самым немыслимым образом сочетаются две разные натуры». Политическая деятельность Лоренцо Великолепного (Макиавелли не придает большого значения экономическим факторам) дала ему множество антипримеров: в своих основных трактатах «Государь», «О военном искусстве», в «Рассуждениях о первой декаде Тита Ливия» он пишет о сбоях в политической системе, виновником которых был или сам Лоренцо Медичи, или военно-политический режим, сложившийся в Флорентийской республике времен Возрождения, который Медичи не пытался реформировать. Он умел внушать любовь или страх, ни у кого не вызывая презрения.[23] Лоренцо Великолепный не был военачальником, которого Макиавелли хотел видеть во главе Флорентийской республики, однако некоторые усматривают в его правлении черты «гражданского единовластия», которому посвящена глава IX «Государя».
Конец правления Медичи, или Период больших разочарований
После смерти Лоренцо к власти пришел его сын Пьеро Невезучий. Переход власти не вызвал осложнений: после многолетнего правления Лоренцо Великолепного в умах флорентийцев, казалось бы, утвердился монархический принцип верховной власти. Может быть, поэтому Пьеро Медичи быстро забыл, что Флоренция по-прежнему является республикой, и стал проводить антифранцузскую внешнюю политику, сблизившись с арагонцами, укрепившимися в Неаполе. Это было двойной ошибкой: Франция оставалась крупнейшей политической державой того времени, обладающей военной мощью и политическим влиянием, и флорентийцы испокон веков стремились поддерживать с ней добрые отношения. Ходили даже легенды – а легенды в ту эпоху имели большое влияние на общественное сознание, – объяснявшие эту вековую симпатию: Карл Великий лично восстановил город после его разорения варваром Тотилой. А совсем недавно Карл Анжуйский прислал свое войско, чтобы защитить Флоренцию от притязаний гибеллинов. Пополаны, зная, что французы будут отстаивать наследственное право герцогов Анжуйских на неаполитанскую корону и обязательно пройдут через владения Тосканы, требовали, чтобы их беспрепятственно пропустили, а Пьеро в это же самое время довольно бесцеремонно выпроваживал все французские посольства. Это сулило неминуемую войну – войну заранее проигранную в союзе с заведомо более слабыми арагонцами против сильнейшего противника, армия которого насчитывала 6000 пехотинцев, а тяжелая кавалерия – 1200 всадников, войну силами флорентийского гарнизона, более подходящего для парадов, и при открыто враждебном общественном мнении. Пьеро заколебался и, как всякий нерешительный политик, проиграл: он опрометчиво втянул свою страну в бессмысленное противостояние, опираясь на поддержку незначительной части населения. У него оставался только один выход – сдаться на милость победителя. Что он и сделал: выступил навстречу неприятелю, стоявшему в Сарцане, и принял все его условия, по которым Флоренция лишалась многих стратегически важных территорий, теряла Пизу, Ливорно, Пьетрасанту и выплачивала победителям «ссуду» в 200 000 дукатов. Не стоит и говорить, что, когда Пьеро вернулся во Флоренцию, его ожидала не слишком теплая встреча: ему был запрещен вход во дворец Синьории, точнее, он мог туда являться только в одиночку и безоружным. Он понял, что это означало, и в тот же час покинул Флоренцию вместе со своими братьями, будущим папой Львом X и будущим герцогом Немурским. 17 ноября 1494 г. Карл VIII с триумфом вступил в город. Он становился его покровителем и защитником свобод, а взамен Синьория взялась финансировать неаполитанскую кампанию, выплатив ему 120 000 дукатов. Пьеро Невезучий, отправившись в изгнание, обосновался в Венеции, где попытался весьма неудачно подготовить заговор, чтобы вернуться во Флоренцию. Не имея поддержки флорентийских кланов, в 1497 г. он все же предпринял попытку войти в город с шестьюстами всадниками и четырьмястами пешими воинами, но потерпел поражение из-за проливных дождей, которые задержали продвижение его отряда. Свои дни он закончил в 1503 г. во время знаменитой битвы в устье Гарильяно, где сражался на стороне французской армии. Перегруженное судно перевернулось, и он утонул.
Итальянские элиты того времени восприняли поход Карла VIII как набег варваров. Он вселил в них такой же веками неистребимый «великий ужас», как переход через Альпы армии Ганнибала вместе с боевыми слонами – в души римлян в 218 г. до н. э. Обитатели Рима, услышав шум приближающейся карфагенской армии, который они приняли за потоп, подумали, что настал их последний час: «Hannibal ad portas!» (
Парадоксальным последствием катастрофы было возникновение образа золотого века: время до нашествия рисовалось теперь итальянцам как потерянный рай, тоску по которому выразил историк Гвиччардини:
Бедствия итальянцев, едва они начались, так огорчили и напугали их оттого, что раньше дела их были веселее и счастливее. Определенно, с тех пор, как тысячу лет назад Римская империя, ослабленная из-за перемены в тогдашних нравах, утратила величие, которого она достигла благодаря редким добродетелям и фортуне, еще никогда Италия не знала такого процветания и таких завидных условий, как те, которыми она услаждалась, живя в покое и безмятежности в году 1490-м от Рождества Христова и в годы предшествовавшие ему и следующие за ним. Достигнув состояния высшего мира и покоя… она блистала великолепием своих государей, роскошью и благородным обликом своих неисчислимых красивых городов, крепостью и величием христианской веры; она благоденствовала под правлением умудренных в государственных делах людей и процветала стараньями благородных умов, самых прославленных и виртуозных, постигших все науки и искусства…
К нашему сожалению, «История Флоренции» Макиавелли заканчивается 1492 г., но он не раз писал в своих сочинениях о том потрясении, каким стал для Италии 1494 г. Прежде всего чтобы дискредитировать Карла VIII, которого не любил, но главным образом чтобы снова и снова обличать нерешительных политиков, приведших свои государства к гибели; писал, призывая к созданию армии с опорой на народ, способной сопротивляться такому сильному неприятелю, как французы. Во главе этой армии он видел истинного государственного мужа, «искупителя», способного объединить все силы Италии.
Республика Савонаролы
Когда молодым человеком Макиавелли поступил на службу (в Палаццо, как тогда говорили), то своим успехом он был обязан тому обстоятельству, что период влияния доминиканца, или, по выражению некоторых, «момент Савонаролы», подошел к концу. С 1492 г. монах-доминиканец из Феррары, брат Джироламо Савонарола, читал во Флоренции свои апокалиптические проповеди с политическим подтекстом, предрекая ей грядущие несчастья. И вторжение французов в 1494 г. было воспринято как исполнение его пророчеств, о чем Макиавелли пишет с досадой в «Рассуждениях о первой декаде Тита Ливия»: «…всякий знает, что нашествие французского короля Карла VIII на Италию было предсказано братом Джироламо Савонаролой» (кн. I, гл. LVI). В четырех воскресных проповедях по книге Бытия, произнесенных в предрождественский период 1492 г., и в проповедях в пост 1494 г. он говорил о пришествии нового Кира, который подчинит себе Флоренцию и всю Италию.[24] Естественно, авторитет этого «проповедника отчаявшихся», как его называл Лоренцо Великолепный, сильно возрос после прихода французов. После бегства Пьеро Невезучего во Флоренции образовался политический вакуум, система государственного управления, сфальсифицированная Медичи в своих интересах, чтобы выборы и жеребьевки всегда оборачивались в их пользу, бездействовала. Не имея достойного выбора, флорентийцы стали следовать «советам» страстного проповедника, внушенным, как они полагали, Господом. По этому поводу Макиавелли, которого не трогали гневные излияния брата-доминиканца, с иронией писал:
Так, флорентийский народ не считает себя ни невежественным, ни грубым: однако брат Джироламо Савонарола убедил его в своих сношениях с Богом. Я не хочу разбирать, говорил он правду или нет, потому что о таком человеке до́лжно говорить не иначе, как с уважением; я говорю только, что этому поверили очень многие, хотя не видели никакого чуда, которое могло бы внушить им эту веру; для внушения веры им было достаточно его жизни, учения и предмета его речей.[25]
Савонароле было поручено вести переговоры с Карлом VIII об условиях его «вступления» в город. Он встретился с Карлом в Пизе, куда прибыл как minister Dei (
Безусловно, Савонарола, будучи священником, если и пытался влиять на политику, то исключительно проповедью и своим церковным служением. Отсюда его гневные проповеди в церкви Сан-Марко и в соборе Санта-Мария-дель-Фьоре, а позднее, когда в 1495 г. папа запретил ему проповедовать, не менее страстные послания, в том числе обличительное «Письмо к другу» (Epistola a un amico), отражающее радикализацию его политического дискурса: в нем он заявляет, что те, кто противится правде, «не достойны жить на земле». Небесный Иерусалим нельзя построить за один день. Савонароле это было прекрасно известно, и потому в начале 1498 г., когда его звезда уже клонилась к закату, он открыто и четко изложил свои политические взгляды в «Трактате брата Джироламо из Феррары о том, как управлять и повелевать городом Флоренцией» (Trattato di frate Girolamo Savonarola circa il reggimento e il governo della città di Firenze). Сейчас, когда пробил час политики, писал он, нужно не мешкая закладывать основы новой Флоренции, и оплотом ее должны стать священники и, конечно, монахи, чья непорочная жизнь привлечет к городу Божью благодать, правительство, коему надлежит поддерживать связь между Богом и людьми устроительством религиозных шествий, и конфратерии, чей долг молиться о процветании города. И все это должно привести к единению всех и благоденствию каждого. Начало этого нового государства было положено в конце декабря 1494 г. принятием законов, целью которых была демократизация системы управления. По образцу венецианского совета был создан Большой совет народа и коммуны, состоявший из 3000 членов; он был наделен широкими полномочиями в вопросах избрания на государственные должности, подготовки и контроля за соблюдением законов и рассмотрения петиций… При поддержке своих сторонников-антипапистов, которых прозвали «плакальщиками» (
Так продолжалось до тех пор, пока во время неудавшейся попытки Пьеро Невезучего вернуться во Флоренцию он не совершил своей основной, по мнению Макиавелли, ошибки. Тогда Синьория, не имея убедительных доказательств, обвинила пятерых аристократов из клана Медичи в пособничестве заговору и приговорила их к смертной казни. Родственники приговоренных пытались оспорить приговор, но предводитель народа[29] Франческо Валори, подстрекаемый Савонаролой, отказался рассматривать апелляцию, несмотря на недавний закон, который был принят по настоянию самого Савонаролы:
Во Флоренции после 1494 года государственное устройство было преобразовано под влиянием брата Джироламо Савонаролы, сочинения которого доказывают его ученость, ум и добродетель. В числе постановлений, ограждавших гражданскую свободу, был установлен закон, дозволявший апеллировать к народу на приговоры, вынесенные Советом восьми и Синьорией за государственные преступления. Закон этот прошел с большими затруднениями и после долгой борьбы. Но едва он был утвержден, как Синьория приговорила к смерти пятерых граждан за государственные преступления, и, когда они хотели апеллировать, им не позволили этого, нарушив таким образом закон. Это обстоятельство больше всего повредило авторитету брата Джироламо, потому что, если право апелляции было полезно, его следовало уважать; если же оно было бесполезно, то его не стоило так упорно отстаивать. Кроме того, заметили, что во всех последующих проповедях своих он никогда не обвинял и не оправдывал нарушителей этого закона, не желая осуждать их поступок, потому что он был ему выгоден, и не имея возможности оправдать его. Это обнаружило все его честолюбие и пристрастие, повредило его репутации и подвергло порицанию.[30]
Это было серьезнейшей политической оплошностью: в глазах Макиавелли она дискредитировала все реформы государственного управления, инициированные фра Джироламо. Такая непоследовательность была непростительна, потому что обнаруживала «все его честолюбие и пристрастие». В письме к Гвиччардини от 17 мая 1521 г. Макиавелли назвал Савонаролу «ловкачом», а в изданной в 1506 г. первой части поэмы-хроники «Десятилетия» (Decennali) разоблачал «секту, которая подчинила себе город».
Макиавелли был абсолютно чужд этот «боговдохновенный» пророк, который, призывая к единению, очернял своих врагов; провозглашал повсюду: «Non far sangue!» (
О другой ошибке фра Джироламо Макиавелли пишет в главе из «Рассуждений о первой декаде Тита Ливия» о зависти и завистниках, которые, соперничая с правителем «в славе и почестях», не могут «терпеливо переносить его превосходство» и, «чтобы удовлетворить преступные стремления своей души», «с удовольствием смотрели бы на гибель своего отчества»: Савонарола не понял, что существует лишь один радикальный способ подавить сопротивление тех, кто не желает нововведений:
Чтобы победить эту зависть, есть только одно средство: это смерть завистников. Если судьба так благоприятствует добродетельному человеку, что удаляет соперников его естественной смертью, то он может без сопротивления достигнуть верха славы, так как может беспрепятственно выказать всю свою добродетель, никого не оскорбляя. Но если он не имеет этого счастья, то ему нужно стараться освободиться от своих соперников какими бы то ни было средствами, и прежде, чем что-нибудь предпринять, он должен употребить все усилия, чтобы восторжествовать над этим препятствием.[31]
Монах Савонарола не сумел «как до́лжно» понять Библию и извлечь из нее правильный урок:
Каждый, понимающий как до́лжно Библию, увидит, что Моисей был принужден, чтобы упрочить свои законы и постановления, предать смерти множество людей, только из зависти противившихся его намерениям.
Джироламо Савонарола был убежден в этой необходимости; Пьеро Содерини, гонфалоньер Флоренции, тоже понимал это; но Савонарола не мог сделать этого, потому что у него не было должной власти, и те, кто мог бы это сделать, не понимали его. Он со своей стороны делал все, что мог, и проповеди его наполнены обвинениями и упреками мудрых мира сего, как он называл завистников и всех, кто противился его преобразованиям.
Содерини, со своей стороны, думал, что время, его собственная доброта, богатство его, которое он расточал всем, наконец заглушат эту зависть; он был во цвете лет – и почести, доставляемые ему постоянно его поведением, убедили его, что он без насилия и беспорядков возвысится над людьми, из зависти противившимися его намерениям; он не знал, что от времени ничего ожидать нельзя, что доброты недостаточно, что счастье часто изменяет и что злоба не удовлетворяется никакими дарами. Поэтому оба погибли, и единственной причиной их гибели было нежелание или невозможность победить зависть.[32]
Ни в одном из своих сочинений Макиавелли не высказывается ни по поводу религиозной морали, которую насаждал во Флоренции Савонарола, ни по поводу сфальсифицированного процесса, который привел его к гибели. Не оценивая содержание его реформ, он анализирует феномен Савонаролы в традиции гуманистов, сопоставляя примеры из древней и современной истории. Так, в трактате «Государь» (гл. VI) он пишет:
Поделиться книгой: