Буйный бродяга 2016 №5

Предисловие

Мудрецы говорят, что марксизм, как политическая и экономическая теория, умер.

Говорят довольно долго, слаженно и гладко. Правда, вот незадача: заглянув в очередную работу, предлагающую разоблачение коммунистических бредней, основанную якобы на новейших достижениях экономики, социологии, а то и антропологии, находишь практически всегда тезисы родом из девятнадцатого века, суждения, над которыми успели вдоволь посмеяться в своих произведениях еще Каутский и Плеханов. Из девятнадцатого века, например, пришло к нам положение о том, что акционерный капитал, в котором принимают участие, разделяя прибыли и убытки, трудящиеся, способен если не устранить, то сгладить материальное неравенство. В веке двадцатом это открытие превратилось в целую концепцию «народного капитализма». Занудные марксисты, конечно, объясняли, что акционерные общества являются не более чем средством перекачивания накоплений «среднего класса» в карманы крупных воротил, что на практике они лишь увеличивают концентрацию капитала в руках немногих крупных собственников — но какой уважаемый и солидный человек станет слушать марксистов? Стоит ли напоминать, что за последнее столетие в капиталистическом мире неравенство в доходах между богатыми и бедными непрерывно возрастало (недавно был преодолен еще один «психологический» рубеж — выяснилось, что один процент человечества владеет половиной мирового богатства)? В плане объяснения того, как работает экономика, практические результаты и объективная реальность неизменно оставались на стороне бородатых классиков и их ортодоксальных последователей.

Правда, с былинных времен у антимарксистов появился-таки один относительно новый и достаточно предметный аргумент: это — «Неудача Коммунистического Эксперимента» двадцатого века. Оставляя за бортом споры о том, насколько «эксперимент» был коммунистическим на разных своих этапах, надо признать: тысячи преподавателей марксизма-ленинизма, в одну ночь обернувшихся апологетами Мизеса, Хайека, Ивана Ильина, а местами и вовсе какой-нибудь «Рухнамы» — это неопровержимый исторический факт, и в мешок его, безусловно, не спрячешь. Вот только проблема: за время, прошедшее с крушения «реального социализма», успели последовательно обанкротиться все сколько-нибудь «прогрессивные» политические течения, все оттенки социал-реформизма и «левого» либерализма, которые нам ставили в пример еще при жизни СССР. Демонтаж европейского «социального государства» западные трудящиеся, честь им и хвала, встречают масштабными забастовками и ожесточенными уличными боями — но, порабощенные «тиранией бесструктурности», провозглашающие «деполитизацию» протеста, каждый раз проигрывают и отступают. Демонтаж ближневосточных «светских диктатур» привел не к торжеству буржуазной демократии (которая, если верить либеральным философам, является единственной соответствующей человеческой природе формой правления), а к торжеству исламизма и разгулу террора. Мультикультурализм, как оказалось, работает настолько плохо, что не в силах интегрировать в европейское общество не только современных беженцев, но даже детей эмигрантов, родившихся и выросших в Париже или Брюсселе (достаточно вспомнить, кто является исполнителями большинства последних терактов в Европе). В итоге все громче становятся голоса тех, для кого уже и либерализм является непростительно «левым», тех, кто считает, что «все пошло не так» не в шестьдесят восьмом или семнадцатом году, а в тысяча семьсот восемьдесят девятом. За относительно «умеренными» правыми популистами типа Ле Пэн и Трампа (готовящегося, между прочим, к прыжку в кресло президента Вселенной) на очереди стоят уже совершенно пещерные мракобесы, слабо отличающиеся от процветающего ныне в Ираке и Сирии Исламского Государства. И в мире социально-политической деградации это еще далеко не дно, от которого можно оттолкнуться...

Именно поэтому признать поражение коммунизма сегодня — значит признать поражение человеческой цивилизации. И единственным выходом из планетарного кризиса может стать новая пролетарская революция. Именно этому, наилучшему для нас исходу, посвящены рассказы Александра Рубера («Последнее слово») и Ии Корецкой («Ход конем»). А Велимир Долоев в своей повести «Цветы прорастают сквозь кости» описывает мир первых десятилетий после революции, мир, в котором человеческая солидарность и братство распространяются за пределы собственно человечества — хотя далеко еще не все опасности и проблемы, унаследованные от прошлого, полностью устранены.

В разделе переводов впервые на русском языке представлен рассказ классика арабоязычной научной фантастики, сирийского ученого и писателя Талеба Омрана «На Луне не бывает бедных» — о том, как перед лицом всеобщей гибели человечества, в условиях предательского бегства всей «элиты» с Земли, люди обнаружили, что другой мир, без богачей и господ, вполне возможен. Мы надеемся в своих поисках еще не раз выходить за рамки евроамериканской культуры, расширяя как свой собственный кругозор, так и горизонты наших читателей.

В разделе критики Александра Голикова рассказывает о творчестве британской писательницы Фрэнсис Хардинг; Евгений Кондаков на примере нового романа Питера Уоттса «Эхопраксия» показывает, как честный, но не способный выйти за рамки буржуазного мировоззрения писатель приходит к идее банкротства не только человеческой цивилизации в целом, но и человечества как биологического вида; Велимир Долоев рассматривает сборник «антитоталитарной» фантастики «Нежные объятия железной девы» — обнаруживая, как легко сближаются в войне против общего врага ярые «либералы» с не менее ярыми «охранителями».

Мир грядущий не будет лишен ни проблем, ни противоречий. Однако тот, кто учит, что история движется по кругу, что менять мир бессмысленно и опасно, может привести нас только в пещеры. И чтобы инопланетяне, которые посетят нашу планету лет этак через двести, не нашли здесь безжизненную пустыню, взорванный мост и скелет фашиста, прикованный к пулемету, нам придется разорвать еще очень много заколдованных кругов и разрубить массу гордиевых узлов. Сумеем ли мы это? Должны.

Просто потому что иначе не стоило и затевать в далеком плейстоцене всю эту возню с антропогенезом.

Проза

Ия Корецкая

Ход конем

Третьи сутки напролет мировые биржи трясло. Известия о массовых убийствах неверных в Казани, выходе Мальты из европейского содружества и перевороте на независимых островах Джерси вызвали целую лавину. Соленскому некогда было даже переключиться на миелофон и заказать вегетарианскую пиццу.

Взяв у выхода спальный номер, он опрокинулся сходу в крошечную кабинку энергодуша, где сведенные от напряжения мышцы массировала и разминала воздушно-капельная струя. Через полчаса влажный туман рассеялся, кабинка ушла в стену, и вместо нее выдвинулся кухонный блок с линией доставки. Со вздохом облегчения Глеб щелкнул по привычному коду белого чая из провинции Шандунь, добавил салат из рукколы с двумя ломтиками искусственной индюшатины и нашарил на столике девайс.

Их команда, собравшая лучших асов в разных концах мира, уверенно выигрывала у Альянса. Сен-Мар, замечательный тактик, и на этот раз не подвел! Целых три сеттинга Глеб, подключившись, удерживал превосходящие силы противника на узком плацдарме третьего континента Му. Эскадра Чжоу прочесывала подземный лабиринт, а Рори тем временем налаживал логистику и снабжение. Где-то в недрах шарового скопления разворачивались эскадренные крейсера осьмоглавцев, чья лояльность могла смениться в любой момент. Карима умело нейтрализовала чужую разведывательную сеть, так что силы Юниона могли перегруппироваться и подготовиться к наступлению. Чистая победа по очкам!

Ясная беспримесная эйфория омывала душу Соленского, убравшего столик и рухнувшего на открывшуюся взамен постель перед новым трудовым днем.

До конца недели пришлось работать сверхурочно. Акции нового частного спейс-консорциума резко пошли вверх после долгожданного успеха запуска исследовательского робота на Фобос. Вряд ли кто-нибудь мог определить, какую пользу или свежую научную информацию принесет человечеству робот, но все коллеги Глеба от души радовались очередному рывку прогресса. Сам босс демократично спустился в общий зал торгов, лично открыл бутылку безалкогольного шампанского из высокогорного непальского виноградника за двести тысяч евро и пошутил о будущих репродуктивных успехах своего карликового бегемота на выставке в Рио.

В созвездии Змееносца, тем временем, дела шли ни шатко ни валко. Куда-то пропал Рори, да и Чжоу против обыкновения не блистал, ограничиваясь патрулированием. Потрепанные было противники ободрились и стянули резервы. Осталась надежда на долгожданный отпуск, в течение которого Соленский сумеет наконец-то сосредоточиться и вывести ребят в финал.

К субботе обрушился сингапурский валютный рынок, сикхи запустили по позициям правительственных войск ракету с ядерной боеголовкой, а белорусы заключили таможенный союз с киргизами.

Но Глебу на это уже было плевать. Пробежавшись по бутикам Милана и хорошо оттянувшись в арльском бистро, он погрузился в беспилотный уберджет до Мальдив. Там его обслуживали по высшему разряду миниатюрные филиппинки, вежливый голландский дайвер прокладывал подводный маршрут у коралловых островов, и, выпив настоящего мохито от гениального сальвадорского сомелье, совершенно невозможно было понять, кому и для чего нужны эти демонстрации, столкновения и конфликты.

Удар был нанесен в самое сердце Альянса. От струй раскаленной плазмы корчились и испарялись бесследно наземные конструкции, плавились, схлопываясь внутрь самих себя, бункеры высшей защиты и бесшумно взрывались стратосферные спутники. Фейерверк победных залпов уступил место торжественному хоралу радиомолчания, и Соленский поймал себя на том, что вытирает слезы счастья тыльной стороной ладони.

Дверь открылась, и в номер вошла девчушка в синей гостиничной униформе.

— Да, — сказала она, — в последний момент успели.

— Вы кто?

— Я из нашей команды, Глеб.

Соленский вспомнил, что мельком видел эту девушку со скромным хвостиком выбеленных волос на ресепшене. Что-то с ней сегодня было не то. Точно, волосы другие — розовые с фиолетовым.

— Ты прическу сменила?

— Ну да, решила отметить. День-то сегодня какой!

— Ты здесь работаешь, что ли? Вот это встреча! Как же ты, извини... играла? Тут Ивентиум нужен!

— У нас у всех Каприхорды. Джонни достал.

— Джонни?

— Он, типа, Джон Голт у нас. Техником на Майкросвифте работал.

— Не понял.

— Не бери в голову. Нет больше Джонни. Ты его все равно не знал. Это еще до Керима было. Ну, который Карима.

— Тоже из наших, да?

— Можно и так сказать.

— Мы же победили! Вместе! Давай праздновать!

— Я, собственно, и зашла тебя поблагодарить за помощь. Думаю, так правильно. Хотя ты не сознавал, что помогаешь, конечно. Все равно спасибо.

— Ты бургонское какого года предпочитаешь?.. Извини, прослушал, за что? Вам спасибо всем, ребята, мы же одна команда! Следующий сезон против кого пойдем?

— Вряд ли я дальше буду играть. Да и ты тоже.

— Почему?

— Дел прибавится.

— И не говори, от работы этой никакой жизни, — Глеб ловко откупорил пришедшее по пневматичке вино.

— Не переживай, работу сменишь.

— Это почему?

— Так ведь каюк твоей бирже, Глеб. Всем биржам, электронным расчетам, банкам. Ты выйди в Сеть.

— Что-то я не понимаю...

— Мы все биткойны обнулили. Ты нам и помог, когда в игру со своего планшета входил. Помнишь, в сентябре два раза? Джонни у нас был компьютерный гений, настоящий. Все коды подобрал. Ему только хаб показать надо было.

Не говоря ни слова, с крепнущим дурным предчувствием, Соленский щелканул по девайсу. Через три минуты волосы его поднялись дыбом.

— Ты что? Вы кто такие? Вы, это самое, террористы?

— Какие же мы террористы, Глеб. Мы мирных жителей не взрываем и не мучаем. Ничего не взрывали, кроме этих складов.

— К-к-каких складов?

— Оружия. Арсеналы мы заблокировали так, что никто не доберется, а склады разбомбили. Ты же и взрывал, только думал, что это игра. На экране, конечно, была система Тау Кита, а на самом деле — военные базы всякие.

— Биржи! Это же кровь мировой экономики! Сейчас воцарится полный хаос! Что вы натворили?!

— А то у нас до этого полный парадиз был, — усмехнулась девушка. — Кому такая экономика нужна? Кровососам и паразитам? У твоего шефа четыре яхты! Это значит, что тысячи людей никогда не воспользуются ни катером морским, ни бесплатным пляжем.

— Работать надо было, а не ныть. Я же вот пользуюсь!

— Неужели ты думаешь, что все как ты живут? Знаешь, в каких условиях твой шандуньский чай собирают? И кто? Безработные за миску риса, оплачивают рабским трудом социальный пай. Моя мама так на плантации и умерла, потому что не было медицинской карточки. А кто клепает ваши джеты, миелофоны, роботов?

— Ты из этого, как его, айсис? Против прогресса, что ли?

— Мы всецело за прогресс, Глеб. В первую очередь социальный прогресс. Вот накормим всех и выучим, подлечим на морских курортах — тогда и на Фобос можно слетать. А то при капитализме от этого прогресса только больше ракет с автоматами заводится для айсисов. Плавали, знаем. Ты на игру эту долбаную посмотри. Неужели ты хочешь, чтоб и в космосе так: все эти империи, альянсы, войны, сепаратизмы — вечно?

— И что же будет теперь… — простонал Соленский. — Что делать?

— Найдется что! Тебе твое место нравилось? Продавать, покупать, фантики перекладывать? Ты ведь нормальный парень. Одного жилья сколько построить нужно!

— Какого жилья? Сейчас власть захватят банды... маргиналы! Кто строить будет?

— Люди сами и будут. Если бедные, так, по-твоему, обязательно бандиты и воры, значит? Чжоу сейчас, кстати, народную милицию создает. Знаешь, сколько записалось? Выборы скоро пройдут в советы, рабочие комитеты.

— А Сен-Мар тоже... он что делает?

— В Сети выступает, разъясняет положение. Прирожденный агитатор! Когда два года сидел за беспорядки, так ячейку создал не только из заключенных, но из самих надзирателей. Побег устроил и всем документы сменил. Вот какая у нас команда! Это тебе не континент Му зачищать.

— Подожди, а ты кто такая?.. Как тебя зовут?

— Рори. Ну, полное имя — Аврора.

Велимир Долоев

Цветы прорастают сквозь кости

Последнее, что сегодня собирался сделать Тадеуш, это обезвредить бомбу — тот самый тщательно запечатанный в чертежном тубусе адский снаряд, который он получил от представителя ЦК позавчера. Для его замысла это было, в общем-то, не принципиально, но раз уж бомба не в деле — зачем рисковать случайным подрывом в тесной толпе? Пусть даже толпа эта состоит более чем наполовину из штатных сотрудников охранки — роскошь сторонних жертв организация себе давно уже не может позволить.

Когда через пять минут ударный взрыватель был уже в его руках, Тадеуш разогнул спину... и едва не уронил хрупкую ампулу, натолкнувшись на взгляд стоящей в дверях Али. Взгляд без единого намека на укор, просто усталый и непонимающий, но оттого не становящийся менее обжигающим. В простом черном платье, со стянутыми на затылке в пучок волосами цвета воронова крыла, с дешевой папироской в тонких пожелтевших пальцах, она выглядела куда старше своих лет. Тадеуш не раз прозрачно намекал, что не с ее здоровьем смолить такую дрянь, но Аля только смеялась, и было в этом смехе что-то жутковатое — как будто вам удалось развеселить Смерть с картин Мальчевского. В самом деле, что может быть нелепее, чем забота о здоровье смертников? Покойники на каникулах, затянувшихся по недоразумению, но всего лишь каникулах — вот кто мы, думал Тадеуш. С этим непросто смириться, но это, в конце концов, очень удобная позиция для той борьбы, что ведет организация. С точки зрения голой целесообразности — практически идеальная.

— Ты просил меня ничего не спрашивать, — Аля устало прислонилась к дверному косяку. — До самого последнего момента. Мне кажется, дальше тянуть уже некуда. Рассказывай.

— Ты права, — Тадеуш отложил ампулу. — Этим я и собирался заняться. Тем более что главная и единственная моя надежда — ты.

— Надежда на что? — спросила Аля.

— В организации предатель, — невпопад ответил Тадеуш. — В самом ее сердце.

— Кто?

— Это совершенно неважно. Важно только то, что наша попытка была изначально обречена. За нами следили от самого Липецка — очень аккуратно, я и то обнаружил по дороге далеко не всех. Следят и теперь, так что к окну без надобности лучше не подходить. Впрочем, арестовывать нас пока тоже никто не собирается.

— Думаешь, цесаревича хотят убрать на самом верху? — Аля присела рядом, рассеянно стряхнула пепел прямо себе на платье.

— Напротив. Это как раз нашему дорогому наследничку, пес его морду погром остатков организации, сенсационные расследования, очередная разоблачительная статья господина Мамонтова в «Московских ведомостях», — Тадеуш задумался на секунду, невесело улыбнулся. — «Физиология террора» или что-то в этом роде. Господин Мамонтов любит научную терминологию. Дальше — показательный процесс в духе нечаевского. Революционные бесы — смертельная угроза вере, отечеству и доходам Russian General Oil Corporation. Что может всему этому противопоставить наше движение? Ничего.

Тадеуш встал, прошелся по комнате, освещаемой лишь последними лучами заходящего солнца. Совсем скоро наступят долгие летние сумерки, за которыми придет, наверное, последняя в их жизни ночь. Это, впрочем, неважно. Главное, чтобы ночь оказалась последней для него, будущего тирана, достойного наследника всей трехвековой династии душегубов и кровопийц.

— Мы уже давным-давно разбиты, — продолжал Тадеуш. — Разбиты всем этим взрывом холуйского патриотизма. «Радуйся, Маш: Царьград наш, Эрзерум наш, и турку — шабаш». Какой позор: каторжане с двадцатилетним стажем шлют поздравительные адреса в Зимний Дворец! Опаснейшие террористы, матерые безбожники пишут слезливые стишки про православный крест над Святой Софией! Теоретики социализма и анархизма за рубежом публикуют длинные статьи, в которых русский царь объявляется вождем революционного движения! Хорошо, что никто из настоящих не дожил до этого. «Славянское единство», «православный мир», «общая историческая судьба» — как же! Единство общего ярма и общей плети — вот что они получат, кретины.

— Это все понятно, — Аля взяла со стола взрыватель, сфокусировала взгляд на стеклянной поверхности, пытаясь поймать хоть намек на собственное отражение в полутьме. — Только что нам делать теперь? Здесь и сейчас?

— Как что? Действовать по плану. Лично я буду завтра в двадцать минут одиннадцатого аккурат на перекрестке Императорской и Магистратской. Нехорошо огорчать господ из Охранного отделения — меня там будут ждать с нетерпением.

— Погибнешь ведь напрасно.

— А это зависит от тебя.

— То есть?

Тадеуш присел рядом с Алей.

— Наш милый и прогрессивно настроенный присяжный поверенный — провокатор. Завтра утром он должен умереть.

На этот раз — никаких вопросов, только сухой кивок и отрешенный взгляд были ему ответом.

...Пять лет назад Аля поступила на вновь открывшиеся в Петербурге высшие женские медицинские курсы. Ее мечтой тогда было стать врачом, причем не просто врачом — хирургом, пробив таким образом дорогу сотням, тысячам молодых целеустремленных девушек, которым и в самые либеральные времена в сфере медицины вряд ли светило что-то лучше профессии акушерки. Учебу все равно предстояло продолжить за границей, для чего требовалось солидное состояние, но питерские курсы в любом случае были хорошим началом пути в Цюрих или Лозанну. Целый год до черных кругов под глазами Аля корпела над учебниками и пособиями, но вскоре министерством народного просвещения был издан печально известный «циркуляр о бородатой женщине». Новый министр искренне считал, что у девушек, предающихся ученым занятиям, перестает расти грудь и, напротив, начинает расти борода, а бородатые женщины — это европейская зараза и подрыв устоев православной империи. Таким образом, женщинам необходимо запретить получать высшее образование. Медицинские курсы были ликвидированы, как и множество других подобных учреждений по всей стране. Все попытки сопротивления были подавлены полицией, да их и не было в сущности, за исключением четырех-пяти студенческих «историй» в обеих столицах. Организация, конечно, пополнила после этого свои ряды множеством озлобленных молодых девушек, но и для нее ситуация обернулась скорее проигрышем, лишний раз показавшим бессилие революционеров.

Бывшая курсистка Аля примкнула к террористическому крылу партии, считавшему, что сегодня, в условиях исчезновения массового рабочего движения образца начала века, необходимо возвращаться к методам «Народной воли», бомбой отвоевывая базовые политические свободы. И здесь она стала человеком крайне полезным и в некотором роде незаменимым. Когда в Москве был раскрыт провокатор, на совести которого оказались десятки повешенных и отправленных на каторгу борцов, именно Аля вызвалась его казнить, чем потрясла своих товарищей. Но куда больше на следующий день их потряс способ казни — стилетом в основание черепа. Так Аля стала партийным палачом, и не просто палачом — палачом-теоретиком. Хорошее знание человеческой анатомии и физиологии давало ей все новые и новые идеи в области ликвидации разоблаченных врагов, и анонимная брошюра «Механика убийства», распространявшаяся среди членов организации, пользовалась такой же популярностью, как и теоретические работы выдающихся социалистов Европы...

— ...Он должен умереть. Но — не раньше прибытия поезда. То есть в десять часов примерно. До этого ты должна будешь сидеть на телефоне. Несколько звонков по не имеющим отношения к делу номерам, «кодовые фразы» типа «передайте Александру Михайловичу, что мы с Лизой благополучно вернулись из Бирюча» — это все заставит филеров побегать и приведет их в некоторую растерянность. Номера и примерное содержание бесед мы с тобой выучим сегодня. А теперь самое главное — слева на чердаке, за деревянным сундуком, который у местных жителей называется, кажется, «скрыней», ты найдешь своего старого друга — винтовку братьев Маузеров.

— Подожди, какую винтовку? Ту самую, из Старой Руссы? — Аля была потрясена. — Но как? Она же...

— Настоящий фокусник не имеет права раскрывать свои секреты, — Тадеуш позволил себе улыбнуться. — Знаешь, меня очень сильно заняла твоя идея насчет использования снайперской стрельбы в деле террора. В самом деле, ведь еще штуцеры времен Крымской войны теоретически позволяли вышибать дух из власть имущих без особой опасности для убийц.

Но нет — револьвер и бомба были вне конкуренции что у европейских анархистов, что у наших народовольцев. И хорошо еще, если бомба: Кравчинский и вовсе заколол Мезенцова кинжалом, словно какой-нибудь Равальяк — Генриха Четвертого. И это называется конец девятнадцатого века! Инерция человеческого сознания представляла убийство царя или жандарма как некий религиозный акт, в ходе которого и сам террорист обязан погибнуть — и почти всегда погибал. Идея о том, что убийство это можно поставить на поток, что можно отстреливать царей и президентов, словно бешеных собак, была для революционеров старой закалки совершенно крамольной. Даже бурская война ничему никого не научила.

Однако все случается когда-нибудь в первый раз. Наш любезный хозяин примечателен не только своим многолетним сотрудничеством с охранкой, но и тем, что с чердака его дома открывается роскошный вид на известный нам перекресток. На это наша надежда. И еще на твою меткость.