Востоковед

– И он отправился в Газу? – спросил Торобов.

– Да, это было пять дней назад.

– И по сей день он в Газе?

– Этого мы не можем сказать. Он больше не давал о себе знать.

Им принесли сладости – пахлаву, хрустящий снаружи и сочный внутри «Балах Эль-Шам». Торобов вкушал арабские лакомства, от которых отвык за годы жизни в России. Думал, что Фарук Низар вновь ускользнул, играет с ним, заманивает в ловушки, изматывает, готовясь нанести разящий удар.

– Я слышал, что после прихода к власти ваших военных блокада сектора Газа снова усилилась. Как попадают в Газу?

– Со стороны Израиля это исключено. Там стена, войска, пулеметы. Попадают из Египта, нелегально, через туннели.

– Я могу попасть?

– Поезжайте на машине к границе, к пропускному пункту. Там есть проводники-бедуины. Заплатите, и они приведут вас к туннелям. Еще заплатите, и через туннель попадете в Газу.

Его кружение в водовороте войн, революций продолжалось. С Фаруком Низаром их сочетала тайная связь, создающая из людей неразрывные пары. Художник и модель. Врач и пациент. Жертва и палач. С Фаруком Низаром они сложились в такую пару, меняясь в ней местами.

– Я вам благодарен за встречу. Вы оказали мне неоценимую услугу, – сказал Торобов.

– Завтра на площади Тахрир состоится митинг студентов. Они требуют стипендий, протестуют против дороговизны. В их требованиях нет политики, но за ними стоят «братья». Мы не сломлены, продолжаем борьбу. Революция победит. Приходите на площадь, вам будет интересно.

– Непременно приду.

Он не заметил, как черный нос баржи разрезал отражение. Только увидел, как за кормой винты взбивают кипящее золото. Ресторан качнуло, и голова сладко поплыла.

Он вернулся в отель поздно ночью. Лег на огромную двуспальную кровать, которая утопила его в своей глубине. На тумбочке лежал Коран в кожаном переплете с лазурной арабеской. Торобов взял книгу. Не раскрывая, положил на грудь, чувствуя ее тяжесть. Не страниц, не плотной бумаги, украшенной изысканными орнаментами и волшебной арабской вязью, похожей на электронную волну с молниеносными всплесками. Тяжесть была не материальной. Была тяжестью имен, которыми были наречены все сущие во вселенной явления.

В этой книге, как в чудесном ларце, таились зори, звезды и луны. Весенние цветы и бури пустыни. Львы, и орлы, и крохотные твари с прозрачными тельцами и крыльями. В этой книге сберегались царства, дворцы и храмы, земные дороги и морские пути. В ней жили правители и богословы, хулители и святотатцы. В ней было начало мира, восхитительного, как молодая заря, и его конец, ужасный, как черный труп. И если открыть ларец, из него бесконечным потоком польется божественная речь, перетекая из невидимого в видимый мир.

Торобов держал на груди Коран, и ему казалось, что сердце сквозь кожаный переплет читает восхитительные вероучения и грозные предостережения. И это чтение сердцем наполняло его благоговением.

Он прочел наизусть несколько аятов и услышал благоухание, словно в номер внесли и поставили в вазу букет цветов. Он продолжал читать и услышал музыку, которая была прекраснее всех симфоний и опер. В ней был звук упавшего с дерева яблока, песнопение пролетевшей по небу звезды и ночной женский шепот.

Он лежал, закрыв глаза, и видел лазурь. Из лазури раздался голос, громогласный, как камнепад, и нежный, как шелест лепестков. Этот голос вопрошал: «Кто ты?» И тут же отвечал: «Это ты!»

Торобов чувствовал к Тому, Кто вопрошал, обожание и любовь. Сон, который внезапно его одолел, был сном о милой бабушке, что держала его детскую руку и вела по Тихвинскому переулку среди сверкающих весенних ручьев.

Глава 12

Утром Торобов собирался вызвать такси и отправиться из Каира по долгой дороге через Синай к сектору Газа. Этот ломтик Палестины, находящийся под контролем ХАМАС, истерзанный израильскими бомбами, влек его к себе. Он знал, что все пропускные пункты были закрыты. В Газу попадали нелегально, через туннели, соединяющие палестинский анклав с Египтом. Граница с Израилем был непроницаема, укреплена бетонной стеной с видеокамерами и пулеметами. И он был готов, нарушая египетский закон о границе, воспользоваться туннелем.

Торобов был знаком с лидерами ХАМАС, оказывал им услуги, осуществлял контакты Хамас с российским МИДом и внешней разведкой. В Газе оставались его знакомцы, в их числе Хабаб Забур, один из командиров боевого крыла ХАМАС. Автор громких нападений на израильские блокпосты и диверсий на Западном берегу реки Иордан. К нему собирался пробраться Торобов и разведать местонахождение Фарука Низара.

Он уже вызвал такси, но вдруг вспомнил сообщение «братьев» о митинге студентов. Ему захотелось очутиться среди бурлящей толпы, увидеть множество коричневых, как смола, лиц, ощутить жар «арабской весны», которая все еще тлела в глубинах народа. Он поддался странному искушению и отправился на площадь Тахрир.

Было солнечно. Площадь казалась огромной, с размытыми краями. Синяя дымка окутала правительственные здания, Национальный музей, отель «Нил», помпезную громаду «Мугаммаа». Памятник Омару Макраму плыл в голубом тумане. Стоял гул и рокот, какой бывает на море. Площадь заполнялась толпой, но оставалось еще много свободного места. Подходили колонны. Одна изливалась из улицы Каср аль-Айн, бренча, скандируя, взмахивая кулаками, развевая черно-бело-алые флаги. Другая – из улицы Талаат Харб, распевая, танцуя, неся над головами смешные чучела президента Сиси и его министров. Люди шли группами, поодиночке, от моста Каср аль-Нил, из метро. Толпа вязко наполняла площадь, колонны смешивались, образуя медленные водовороты.

Торопова затягивали эти медленные течения. Он радовался тому, что становился частью этого месива, оно не отторгало его, вовлекало в огромный плавильный котел, который медленно разогревался. Было множество молодых, очаровательных лиц, сияющих глаз, белоснежных зубов. Иногда попадались девушки в розовых и зеленых хиджабах. Но большинство длинноволосые, с модными прическами, чернобровые, с малиновыми губами, пленяющие своей смуглой арабской красотой. Юноши не стеснялись их обнимать, некоторые целовались, и все вместе, впадая в раж, скандировали веселую чепуху:

– Господин президент, поживи как студент! У студента в животе как воды в решете!

Кругом сновали торговцы. Предлагали апельсины, орехи, выпечку. Другие раздавали листовки, брошюры, полосатые, черно-бело-алые флажки. Вдалеке, у памятника Омару Макраму стояла хрупкая цепь полицейских. Высилась трибуна, на которой расхаживали устроители митинга.

Торобов чувствовал молодую энергию толпы, которая питала его силой и свежестью. Он был среди тех, чей язык понимал, чьи лица любил, чье стремление к свободе и благополучию разделял. Знал, среди какой тьмы рождалось это стремление. В толпе был заметен тучный старик в чалме, с посохом и всклокоченной бородой, которого течение принесло из тусклых и грязных предместий. Он что-то проповедовал, открывал беззубый рот, топотал изношенными сандалиями.

Становилось тесно. Площадь нагревалась, как тигель. Торобов, стиснутый, чувствовал, как по площади из конца в конец перекатывались упругие сгустки. Достигали места, где он стоял, сдавливали, так что становилось трудно дышать, и катились дальше.

Над головами летало прозрачное электричество, жгло, сыпало искры. Люди касались друг друга, и их било током. Кукла президента Сиси, воздетая на шест, дергала руками и ногами. Качался плакат с надписью: «Студенты хотят есть». Пожилой человек в вязаной шапочке, с седеющей бородкой поднял вверх Коран.

Вдалеке на трибуне заговорил микрофон, гулко, с металлическими перезвонами, бессловесно отражаясь от зданий, улетая в синюю дымку, где знойно туманился Нил, и дальше, к мечети Омара Макрама. Площадь казалась огромной квашней, в которой взбухало черное тесто. Торобов чувствовал магму, которая изливалась из бездонных глубин Востока. Из таинственных недр, откуда исходили народы, пламенные пророки, мистические вероучения. Этому извержению не было конца. В глубине земли зарождались новые народы, зрели новые вероучения, обитали неродившиеся пророки. И он, Торобов, востоковед и разведчик, был не в силах заглянуть в эту живородящую бездну.

Он увидел, как далеко, за трибуной, со стороны моста Каср аль-Нил показались броневики и стали выстраиваться за цепью полицейских, уродливые, грязно-зеленые, похожие на толстых жаб. Ораторы сменялись у микрофона, насылали на площадь волны звенящего звука, и казалось, в небе гремит огромный лист кровельного железа.

«Студентам нужен хлеб!», «Студентам нужен хлеб!» – молодые люди зло скандировали, вздымали кулаки, подпрыгивали. Кругом были возбужденные лица, горящие глаза, гибкие тела.

Торобов был един с толпой. Ему хотелось кричать и подпрыгивать. В него ударило электричество, когда соседний парень с кудрявыми волосами и золотой серьгой в ухе случайно задел его рукой. На него накатил металлический звук мегафона, оросив железной влагой. И стоящий рядом человек в вязаной шапочке стал потрясать над головой Кораном, выкликая «Аллах Акбар!».

Торобов видел, как на трибуну взобрались полицейские. Отпихивали ораторов, сбрасывали с помоста. Полицейский овладел микрофоном, и лязгающие звуки приказа полетели в толпу. Каждый больной удар отзывался ревом. Толпа литой стеной двинулась к трибуне. Заглушая лязг мегафона, раздалось: «Аллах Акбар!» Нестройно, разрозненно, затем все слаженней, единым дыханием, клекотом. Казалось, великан бьет молотом по наковальне. Огненно летели грозные слова, от которых шатались здания, качался мост через Нил, разбегались полицейские. Кукла президента Сиси задымилась. Ее подожгли, она роняла липкий огонь. Упала с шеста, и ее топтали, плевали.

Толпа повалила к трибуне. Торобов слепо, вместе со всеми колыхнулся, сжатый толпой. Услышал, как тупо застучали пулеметы. Броневики, как ромбовидные жабы, палили в толпу. Трассы били по головам, рикошетили вверх, и казалось, что толпа, как бронированная плита, отшвыривает пули. Но там, куда били очереди, возникали пустоты. Часть толпы все еще кричала «Аллах Акбар!» и подскакивала, но другая, попавшая под пули, стенала, визжала. И среди этой разноголосицы стучали пулеметы.

Торобов почувствовал, как слепо качнулась толпа, темный сгусток сдавил его и понес в сторону Каср аль-Айн. Он бежал в толпе, молча, задыхаясь, стремясь не упасть, чувствуя под ногами живые тела, по которым бежала толпа. Девушка, бежавшая рядом, споткнулась о чье-то тело, упала, на нее наваливались, падали, и толпа огибала живой стенающий холм.

Он добежал до зданий и прижался к стене, боясь, что рухнет от разрыва сердца. Видел, как мимо несутся люди. Пробежал безумный старик в чалме, отталкиваясь клюкой. Скачками пронесся парень с кудрями, и в ухе его сверкнула серьга. Торобову показалось, что мимо пробежал доктор Ибадат в разорванном пиджаке.

Торобов стоял, прижавшись к гранитной облицовке дома, слыша рев и топот толпы, стук пулеметов. Ему казалось, что из мутной синевы смотрит на него грозный лик, указывает отточенным перстом.

«Это ты! – неслось из неба. – Это ты!»

Площадь пустела, с нее убегали остатки толпы, лежали тела, валялись транспаранты. Медленно катили уродливые, как зеленые гробы, броневики, били вслед убегавшим редкими очередями. Рядом с Торобовым прижался к стене пожилой человек с сухим кадыком, седой копной волос. Задыхался, хватался за грудь, умоляюще водил глазами. Очередь ударила в стену дома. Крупнокалиберная пуля снесла человеку полголовы. И пока тот падал, Торобов видел его развороченный череп, язык, оскал зубов и в этом оскале узнал хохочущую баранью башку, которую в Бейруте послал ему на тарелке Фарук Низар.

Он вернулся в отель и принял горячий душ, лил на себя шампунь, стараясь смыть гарь, ужас, парные запахи ревущей площади. Не понимал, как мог поддаться искушению и отправиться на митинг, рискуя погибнуть и сорвать задание.

Это был непростительный промах, еще одна смертельная ловушка, поставленная на путях погони.

Собрал саквояж, вызвал такси и среди полицейских сирен и фиолетовых мигалок устремился прочь из Каира по северной трассе, в сторону сектора Газа.

Чем дальше он уносился от Каира, тем спокойней билось его сердце, ужас слабел, темный ком безумия, страдания и ненависти постепенно отставал, таял вдали вместе с туманным городом.

Он сидел на заднем сиденье, отделенный от шофера прозрачной перегородкой, видел его сутулую спину, бритый затылок и кепку. Брелок в виде скарабея, который болтался на лобовом стекле. Хотел завязать с ним разговор. Спросил:

– Скажи, когда было легче жить? При Мубараке, Мурси или теперь, при Сиси?

Шофер подумал и, не оборачиваясь, ответил:

– Сегодня в Египте хорошо живут только мумии.

Они катили по пустынному шоссе, среди солнечной сизой равнины. Иногда попадались армейские блокпосты. Блестели гусеницы транспортеров. Стрелки стояли по пояс в люках, сонно смотрели на трассу, не останавливая машин.

По стальному мосту пересекли Суэцкий канал. Сразу за мостом Торобов попросил таксиста остановиться. Вышел из машины.

Среди серых холмов текла огромная голубая протока, исчезая в туманной дали. По каналу в обе стороны двигались суда двумя непрерывными вереницами. Торобов следил за движением сухогрузов, танкеров, самоходных барж, пассажирских теплоходов. Среди них серыми стальными уступами выделялись военные корабли. Плыли гигантские газовозы, многоэтажные перевозчики автомобилей. В их молчаливом движении было упорство и сила земных цивилизаций, которые обменивались изделиями, товарами, идеями, сокровенными знаниями. И бог весть, какое тайное знание перетекало теперь из одной половины мира в другую. Какой невидимый замысел, благой или ужасный, двигался по этой бирюзовой воде. В Торобове, созерцавшем канал, дрогнула и налилась невидимая вена.

У дороги продавец торговал апельсинами. Оранжевые плоды сияли на солнце. У продавца было смуглое, почти черное лицо, фиолетовые губы и прямой неарабский нос. Он был наследником народа, строившего пирамиды и поклонявшегося древним богам. Торобов купил два апельсина и один протянул шоферу. Тот принял апельсин, достал маленький ножичек с перламутровой ручкой и надрезал кожуру. Разделил ее на лепестки, обнажив сочную, в белых волокнах сердцевину. Подал плод Торобову. Они стояли, ели апельсины, глядя, как по синему каналу беззвучно плывут корабли.

За каналом начинался Синай. Тянулись лысые холмы. У обочин росли кактусы, колючие лепешки, прилепившиеся одна к другой. Торобов смотрел на волнистую пустыню и думал, что сюда, на эту пепельную землю, упал из неба ворох тел и горящих обломков. И та безвестная женщина с распущенными волосами, и ее дочь, сжимавшая руку матери своей мертвой рукой, и ребенок в люльке, и стюардесса с фирменным красным платком, и вальяжный старик, читавший газету, которая в падении облепила его лысую голову. Все это сыпалось, повисало на колючках, расплющивалось кляксами, рождая невидимый вихрь, который подхватил Торобова, ввергнул в погоню, в кружение по странам среди стреляющих мечетей и рынков.

У машины лопнула шина. Шофер, охая и ворча, стал менять колесо. Торобов спустился с шоссе и пошел на ближайший холм, шурша бурьяном.

Зимняя пустыня уже прогревалась солнцем. Сухой бурьян металлически блестел. Волнистая даль полнилась таинственным свечением, будто там скользили прозрачные тени, туманились миражи. То были исчезнувшие племена и народы, от которых не сохранилось имен. Они заблудились в холмах, где пространство сворачивалось в спираль, небо менялось с землей местами, открывались ходы в иные миры. Туда уходили народы, пропадая бесследно. И только один предводитель вывел свое племя из лабиринта, блуждая сорок лет по пустыне, путаясь среди земных перекрестков, проваливаясь в бездну времен.

Торобов смотрел на прозрачные миражи, чувствуя таинственные прогалы, загадочные спирали, от которых голова начинала кружиться. Здесь не было покоя душе, и эта тощая земля плодоносила пророками, а душа неутолимо ловила из неба невнятные гулы, превращая их в священные тексты.

Торобов увидел, как вдали двинулся с места кусок пустыни, заструился, заблестел, превращаясь в живой поток. Этот поток приближался, трепетал. Множество лисиц, серых, пепельно-бурых, выгнув худые спины, вытянув хвосты, мчались по пустыне, гонимые то ли страхом, то ли заветной звериной мечтой. Пронеслись мимо Торобова, не замечая его, высунув страстные языки, и пропали, быть может, в одном из лабиринтов земли.

Машина достигла границы Египта и сектора Газа. Таможня, погранзастава, контрольно-пропускной пункт перегораживали трассу. Множество автомобилей скопилось на границе, изнуренные люди ожидали, когда им позволят пересечь границу.

Торобов расплатился с шофером. Тот пошел разыскивать пассажиров, уезжавших в Каир, а Торобов, не смешиваясь с толпой, встал в стороне, стараясь привлечь внимание проводников-бедуинов, помогавших нелегально пересечь границу.

Вскоре к нему подошел человек в матерчатой куртке с кожаными заплатами на локтях. Такие же заплаты были у него на коленях. Его лицо было черным от солнца пустыни, вяленым, сморщенным, как сухофрукт. Но из морщин смотрели зоркие, цепкие глаза, как у хищной птицы.

– Куда? – спросил человек, держа руки в карманах.

– Туда. – Торобов кивнул в сторону границы.

– Чего не идешь?

– Тебя жду.

– Заплатишь?

– Тебе заплачу.

– Пойдем.

Бедуин отвел Торобова в сторону, где у обочины стояла замызганная «тойота», с красным цветком на дверце. Они съехали с шоссе и долго тряслись по ухабам, пока не достигли поселка с серыми домами и высокими заборами. «Тойота» въехала во двор, где расхаживали овцы и куры, и навстречу им вышел хозяин, такой же вяленый, сморщенный, как и шофер, с тем же осторожным и цепким взглядом. Обменялись сердечными приветствиями. Когда входили в дом, низко, с треском, прошел вертолет, и хозяин кулаком погрозил ему вслед:

– Стреляет. Вчера у соседа овцу убил.

Вошли в дом, но вместо жилой комнаты Торобов увидел помещение с колодцем и тусклой лампочкой, освещавшей ступени вниз.

– Плати, – сказал шофер. – И ему плати.

Торобов расплатился и, прихватив саквояж, полез вниз, чувствуя сырой земляной запах, не зная, увидит ли он снова белый свет или будет погребен здесь, вместе с другими, безвестными.

Дно колодца было утрамбовано, от него уводил туннель. Лежал пластмассовый короб, похожий на открытый гроб. Стальной трос, привязанный к коробу, тянулся в туннель.

– Ложись, – приказал хозяин. – Голову не поднимай, а то снесет. – Достал из кармана рацию и что-то пробулькал в нее.

Глава 13

Трос натянулся, дернулся. Узкая щель всосала Торобова. Гроб шелестел, дрожал. Лицо чувствовало холод близкой проплывавшей земли. Спина ощущала вмятины и бугры туннеля. В полном мраке, стиснутый со всех сторон, он испытал ужас. Ему показалось, что трос оборвется и он застрянет здесь, сдавленный могильной тьмой.

Не знал, как долго продолжалось движение, как долго длился страх. Чуть забрезжило, посветлело. Его подземная ладья выплыла в тусклое свечение. Он оказался на дне колодца, где продолжал рокотать мотор и горела мутная лампочка. Двое с неразборчивыми лицами помогли ему встать. Подвели к лестнице, неся его саквояж. Над колодцем, из которого выбрался, был натянут брезентовый тент. Грязная, наполненная жижей колея вела из-под тента.

Его встретили двое, в камуфляже, с недобрыми глазами.

– Иди за нами, – приказал один, другой подхватил саквояж.

Он следовал за ними под вечереющим небом, и вокруг было множество рыхлых земляных куч, будто их нарыл огромный крот. Серые, черные, розовые, с примесью разноцветных глин, груды были извлечены из туннелей. Этих подземных коридоров, ведущих в Египет, было множество. Величина каждой груды была соразмерна длине и широте туннеля.

Его подвели к будке, почти втолкнули в замызганное помещение, где находился человек, утомленный, небритый, в жилете с множеством карманов, из которых торчали рация, фонарь, блокноты.

– Ты кто? – спросил Торобова человек.

– Писатель. Из России.

– Документы.

У него отобрали паспорт, обыскали, раскрыли саквояж и вытряхнули содержимое.

– Зачем ты здесь? – Ел аза человека смотрели с неприязнью, почти с ненавистью. Казалось, появление Торобова причиняет ему страдание. – Что тебе нужно?

– Хочу повидать моего друга.

– Кто он?

– Хабаб Забур.

Взгляд человека дрогнул, сошелся на переносице Торобова, словно там зажглась красная точка прицела. Молчал, рассматривал пришельца, одного из многих, стремящихся в палестинскую Газу сквозь заслоны Израиля, – беженцев, торговцев, журналистов, разведчиков. Пытался понять, кто перед ним.

– Свяжись с Хабабом. Сообщи обо мне. И у тебя больше не будет забот.

Человек не ответил. Поднялся и вышел. Щелкнул дверной замок. Торобов присел на освободившийся стул и закрыл глаза.

Под веками стало взбухать, наливаться, словно поднимались грунтовые воды. Клубилась площадь Тахрир с перекрестиями пулеметных трасс, в которых металась толпа. Сползала вдоль стены оскаленная, с высунутым языком голова. Струилось синее шоссе, мелькнули провисшие гусеницы броневика и сонное, в танковом шлеме лицо стрелка. Уходила вдаль бирюзовая лента канала, и по ней медленно, оставляя клиновидные следы, плыли суда. Лепешки кактуса, усеянные иглами, были готовы зацвести, и на них, словно капли крови, набухли бутоны. Стая лисиц, как волна, переливалась по пустыне, выгнув седые спины.

И внезапное озарение, – этой же дорогой, из Вифлеема в Египет спасался Младенец Иисус. Дева Мария сидела на осляти, держа у груди Младенца. Иосиф брел, с трудом переставляя сандалии. И тот черный каменный выступ был местом их отдыха, где они скрывались в тени. И та синяя кромка холмов была все той же, и по ней скользили усталые глаза Богородицы.

Эта мысль была столь остра, лицо Младенца с растворенными очами, крохотными ноздрями, бутончиком розовых губ было столь живо, что Торобов испугался этого видения. Оно возникло не из глубин его памяти, а пришло извне, было ниспослано. Он, Торобов, отправился в дорогу, чтобы совершить убийство, и встретил на этой дороге Иисуса, Который шел прекратить убийства, укротить бушующую в человечестве ненависть.

Но чудо этой встречи не остановило Торобова, он лег в черный гроб, и железный трос утянул его в преисподнюю. Вспоминая чудесную встречу, любя Иисуса, винясь перед Ним, он все равно совершит убийство.

Хлопнула дверь. Тот, кто недавно его грубо допрашивал, ворошил саквояж, теперь внес подносик с прозрачной чашечкой чаю, блюдце с коричневым сахаром.

– Вам надо согреться, – сказал он, стараясь быть любезным, – Хабаб Забур пришлет за вами машину.