Операция «Гроза плюс»

Дмитрий Рогозин кивнул, — Владимир Владимирович, для нас и Китая прямая военная угроза не так велика, мы с Сергеем Кужугетовичем хорошо поработали, и нас голыми руками не взять. Куда опасней экономическое и политическое давление, которое окажут на нас их европейские и азиатские союзники. Замораживание счетов, ограничение или полный запрет, наложенный на торговлю. Мы прекрасно знаем, как это делается. Мы, конечно, ответим им симметричными мерами, только Америке от этого будет ни холодно, ни жарко. Пострадает не она, а ее европейские и азиатские сателлиты, завязанные на наши энергоресурсы. Грабить же они будут того, кто слабее их, и не имеет ядерной дубины. К примеру, ту же Латинскую Америку.

Это может случиться в том случае, если новому американскому правительству удастся оттянуть дефолт еще на год-два. В случае если этот дефолт наступит раньше, то произойдет экономический конец света. По расчетам специалистов Глазьева, экономический крах грозит нашим основным торговым партнеров. Так же пострадают связанные с Америкой экономики ЕС и Японии. Чуть позже, немного потрепыхавшись вокруг пресловутого «внутреннего спроса», рухнет Китай, крепко завязанный своим экспортом на США и на ту же Европу.

А потом придет и наша очередь. Мы, конечно, готовимся смягчить последствия. Но, все равно, удар по нам будет примерно такой же, как это было в начале 90-х. Падение уровня жизни ожидается в пределах 30–40 % от нынешнего уровня. Ожидается массовое закрытие предприятий, чья продукция ориентирована на экспорт. И это коснется не только Газпрома и Роснефти. Сильно пострадают сталелитейная, алюминиевая, химическая и нефтехимическая промышленность. И это при острейшем дефиците всего того, что Россия импортирует: медикаментов, некоторых видов продовольствия, бытовой электроники и прочего ширпотреба. По медикаментам, например, можно создать запасы в Росрезерве, что мы и делаем. А все остальные позиции запасать просто бессмысленно.

— Понятно, — тихо сказал президент, — А что скажет Секретарь Совета Безопасности России?

Голос Дмитрия Николаевича Козака был хриплым и скрипучим, — При сохранении в России нынешней политической и экономической системы, нам будет сложно удержать страну. В тот раз подобное падение после распада СССР стоило нам двух Кавказских войн, и предельного ослабления государства. В этот раз, боюсь, что идеологического обоснования в виде «суверенной демократии» будет недостаточно для принятия жестких и решительных мер.

— Очень хорошо, коллеги, — кивнул президент, — то есть, абсолютно все хреново. Получается, что нам в немыслимо короткие сроки каким-то образом необходимо провести реиндустриализацию, с целью возместить импортируемые сейчас товары, и в то же время, найти пути сбыта для производимого у нас сырья, металла, машин и оборудования. При этом мы должны спаять народ Великой Национальной Идеей, и сократить совершенно безобразный, просто-таки африканский разрыв между богатством и нищетой. Ведь так, коллеги?

Ответом президенту было гробовое молчание, и напряженные взгляды. Президент смотрел на своих соратников, а соратники на президента. Один лишь Павел Павлович Одинцов имел спокойное, почти безмятежное выражение лица. Теперь он, кажется, понял — куда клонит президент, но по старой гэбэшной привычке не торопился совершать начать бег впереди паровоза.

Тем временем в голосе президента зазвенела сталь, — Коллеги, внимание! Сейчас я вам сообщу то, ради чего и собрал вас здесь. — Президент сделал паузу, — Сегодня утром, присутствующий здесь Павел Павлович Одинцов, принес мне очень важную новость. — Президент посмотрел на Рогозина, — Дмитрий Олегович, ГНКЦ «Позитрон», о котором вы должны помнить, и который курирует коллега Одинцов, наконец, добился полного успеха в своих исследованиях.

Рогозина понимающе усмехнулся, а министр обороны Шойгу, заинтересованно переспросил, — «Позитрон»? Кажется, это из серии «разработка вооружения основанного на новых физических принципах»?

— Коллеги, — интригующе сказал президент, — это не совсем оружие, это, скорее изделие, экспериментальный образец которого заработал несколько дней назад. Его можно назвать «средством доставки». Павел Павлович, — обратился он к Одинцову, — просветите коллег о сути вашей работы.

Одинцов встал, прокашлялся и сказал, — Для начала, товарищи, краткая справка. ГНКЦ «Позитрон» был основан в декабре 2012 года с целью развития унаследованного от СССР научного задела в области прорыва темпорального барьера. Попросту говоря — держитесь крепче товарищи — наша организация занималась НИОКРом в области создания машины времени. К сожалению, базовый советский военный НИИ с 1984 года занимавшийся этой проблемой, был сначала в 1990-м году полностью лишен финансирования, а в 2009-м году ликвидирован с приватизацией основных фондов.

Первые материалы по этому вопросу были получены нами в ходе следствия по широко известному в свое время делу «Оборонсервиса». Тогда же было решено возобновить работы в этом направлении. Как я уже говорил, ГНКЦ «Позитрон» был создан в декабре 2012 года. Научным руководителем проекта стал профессор Сергей Витальевич Зайцев, единственный человек из старой команды, которого нам удалось разыскать. Летом 2013 года для постоянного базирования ГНКЦ был восстановлен выведенный из оборота аэродром стратегической авиации в Нижней Потьме, использующийся сейчас в качестве научно-производственной базы.

Ровно два дня назад, в моем присутствии был достигнут ряд документально подтвержденных темпоральных пробоев в 2008-й, 1990-й и 1940-й годы. Временные диапазоны были идентифицированы с точностью до секунды, благодаря прослушиванию местных радиопередач, и получению местных сигналов точного времени. Еще несколько предшествующих временных диапазонов пока остались неопознанными, но это уже, прошу прощения за каламбур, дело времени и специально разрабатываемых методов.

На данный момент удалось подтвердить не только возможность улавливать исходящую из прошлого информацию в виде звуковых, световых и радиоволн, но и переносить через барьер туда и обратно материальные объекты, например — прибор для забора проб воздуха. В настоящий момент идет сборка еще одного варианта машины, не способного сканировать время, рассчитанного на строго определенную временную зону, но зато этот аппарат должен уже получиться мобильным. На этом у меня пока все, товарищи! — кивнув присутствующим, Павел Павлович Одинцов сел на место.

Настала еще одна минута молчания, потом премьер Рогозин посмотрел на президента Путина и полувопросительно, полуутвердительно сказал, — Сороковой?!

— Сороковой, — подтвердил президент, — середина июня.

— Понятно, — кивнул премьер, — ровно год до «Барбароссы».

Снова наступила тишина… Каждый думал о своем. Потом Дмитрий Козак спросил, — Владимир Владимирович, как я понимаю, решение уже принято?

— Да, Дмитрий Николаевич, принято, — подтвердил Путин и добавил, — Для себя, коллеги, я уже все решил, теперь дело за вами.

Коллеги, переглянулись, потом дружно кивнули. Решение «в узком кругу» было принято. Эти люди просто не могли поступить иначе. Будь они другими, они бы вместе с прочими хищниками рвали бы на части ослабевшую страну, вместо того, чтобы с большим трудом пытаться поднять ее с колен. Труд тяжелый и неблагодарный, ибо если не сделал что-то, то это всегда плохо, а если даже и сделал, то мало. Теперь, когда некий внутренний Рубикон был уже перейден, все присутствующие взглянули на президента, ожидая конкретных указаний.

Тот тоже все понял. Президент заговорил, твердо чеканя каждое слово, — Как только у коллеги Одинцова, будет готов мобильный вариант установки, я вместе с ней вылетаю в Минск — вербовать коллегу Лукашенко в межвременные заговорщики. Павел Павлович у нас продолжит курировать это направление. Только вместо научных исследований теперь на первый план выходит обеспечение возможности транспортировки в прошлое и обратно грузов и живой силы.

Чем более интенсивным будет грузопоток, тем лучше. Ведь прошлое — это не только тот долг, который мы обязаны вернуть нашим предкам, но и грандиозный рынок сбыта для нашей промышленности, позволяющий нам проводить реиндустриализацию, невзирая на ожидаемые экономистами финансовые катаклизмы. Кроме этого, в случае, если угроза ядерной войны опять станет реальной, мы можем попробовать эвакуировать в прошлое значительную часть нашего населения.

Премьер Рогозин кивнул, — Тогда в первую очередь нужно «завербовать» товарища Сталина…

— Пока рано, — покачал головой Путин, — за последние восемьдесят лет было слишком много вранья о событиях того времени. Прежде чем вступить в переговоры со Сталиным, нужно досконально во всем разобраться, и использовать при этом надо не только труды историков и воспоминания очевидцев. На многое придется взглянуть своими глазами.

Мы должны со стопроцентной достоверностью установить виновников катастрофы 22 июня, и помешать им совершить свои преступления. За это направление, сбор данных в архивах и разведку на местности будет отвечать Дмитрий Николаевич Козак. Собрать специалистов, проверить, замотивировать, посвятить в тайну… Ну, не мне тебя учить, Дмитрий. Также за тобой осуществление режима секретности по обе стороны временного барьера. Срок для начала — три месяца.

То же самое, но относительно чисто военных вопросов срыва Барбароссы, поручается Сергею Кужугетовичу. Необходимо определить: возможно ли обойтись только материально-информационной поддержкой СССР? А если невозможно, то, какими силами должен обладать осуществляющий вмешательство экспедиционный корпус, чтобы нацистский блицкриг провалился, и через шесть недель Красная армия вышла к Ла-Маншу. Срок готовности — до начала апреля. Дмитрий Олегович Рогозин отвечает за материально-техническое и финансовое обеспечение операции, а также за проведение операции прикрытия…

— Владимир Владимирович, — вздохнул Рогозин, — для работы с товарищем Сталиным мы очень многое должны поменять в нашей «консерватории».

— Поменяем, — кивнул президент, — не прямо сейчас, но поменяем. Чем ближе кризис, тем легче будет избавиться от пережитков 90-х.

— Хорошо, — Рогозин на секунду задумался, — что касается материального и финансового обеспечения, то в трехдневный срок мне нужны сметы по каждому направлению на месяц вперед, или, скажем, до первого марта. А уже к первому марта будет необходимо окончательно составить сметы и заявки, чтобы не терять зря времени.

— Очень хорошо, — кивнул президент, — Коллеги, в следующий раз мы соберемся в том же составе после моей поездки в Минск. И еще раз предупреждаю: все доклады по этой теме делать только лично с глазу на глаз. Помните, лучше перебдеть, чем недобдеть!

14 января 2017 года,

12:15, Российская Федерация, Московская область, резиденция Президента Российской Федерации.

Полковник сил СПН ГРУ ГШ Омелин Вячеслав Сергеевич

Вышло так, что из последней командировки в не такую уж и далекую южную страну я вернулся на носилках. Бывает. Это не первое мое ранение, не второе и даже не третье, как и не первая командировка в эту некогда прекрасную страну. Война там, как застарелый геморрой, длится уже много лет. Официально там нет ни наших «советников» в правительственных войсках, ни «инструкторов» наших вечных оппонентов в бандформированиях оппозиции. Но, как говорил Абрам Саре в известном анекдоте, — «бьют всегда по морде, а не по паспорту», — вот и у нас, время от времени происходят очные встречи с иностранными «специалистами», в основном французами.

Вот и в этот раз, пока местные изничтожали саму банду сторонников «исламской демократии», наша группа перехватила и помножила на ноль собиравшуюся скрыться бандитскую «головку», состоявшую в основном из катарских «вождей» и их французских «наставников». Бой был скоротечным и жестоким. Их было тупо вдвое больше, а за нами был почти четвертьвековой опыт 2-й Кавказской войны. Потеряв двух человек убитыми, и четырех ранеными, мы вынесли их всех под корень. В числе тяжелораненых оказался и ваш покорный слуга.

Тогда я думал что все — в этот раз уже не выкарабкаюсь. Но прилетел самолет МЧС и всех нас, «двухсотых» и «трехсотых» доставили в Москву. «Двухсотых» в Челобитьево, на наш «российский Арлингтон», — «пал смертью храбрых при выполнении боевого задания». Ну, а «трехсотых» в Бурденко, где я и валялся последние два месяца. Эвакуировали и тех двух ребят, что в том деле обошлись без царапины, тем более, что с тем же рейсом прибыли наши «сменщики» из резервной группы.

Короче, кажется, это была моя последняя такая командировка. «Таможня», в роли которой выступила военная медицинская комиссия, не дала добро на продолжение активной службы. Примерно так же ссаживают на землю летчиков, когда по состоянию здоровья они способны угробить и себя и машину. Направление в военный санаторий служило слабым утешением после этой весьма неприятной новости. Сколько моих коллег после такого известия спивались, или пускали себе пулю в висок. Но мы не такие, еще не знаю как, но мы прорвемся.

От тяжких раздумий о том, что же делать дальше, сегодня утром меня отвлек вызов к начальству. Сначала я думал, что речь пойдет о моей последней командировке, и был, э-э-э, в некотором недоумении, поскольку мой рапорт об этом деле, написанный в госпитале, не должен был вызвать никаких вопросов. Чуть позже выяснилось, что он ничего и не вызвал, а дело было совсем в другом.

Генерал встретил меня в своем кабинете немного смущенной и виноватой улыбкой.

— Здравия желаю, товарищ генерал, — сказал я ему, и козырнув, замолчал, ожидая, что начальство само объяснит причины столь неурочного вызова сотрудника, формально находящегося в отпуске по состоянию здоровья.

— Здравствуй, Слава, и извини, что так вышло, — невпопад ответил он на мой вопрошающий взгляд, — сам же знаешь, что с медициной не спорят.

— Да я и не спорю, товарищ генерал, — ответил я, вспомнив, что с десяток лет назад генерал и сам находился в такой же ситуации, когда ему вот так же, по завершении августовской компании по борьбе с грызунами медики закрыли выход в поле.

— Ладно, — махнул рукой генерал, — Теперь слушай. Тут мне позвонили с самого верха, — легким кивком головы мой начальник отпасовал невысказанный вопрос к висящему на стене портрету, — Для какого-то очень важного и секретного дела им нужен офицер с большим жизненным опытом и развитой «чуйкой». А я-то знаю, что у тебя этого добра навалом.

Тут душа моя, нет, не ушла в пятки, и не воспарила к небесам, а просто смутилась. Всю жизнь я исповедовал извечную солдатскую мудрость — быть подальше от начальства, и докладывать только о конечном результате своей работы. И вот, судя по всему, мне предлагается работать под непосредственным руководством человека, изображенного на портрете. Это, и вставляет, и доставляет, причем, одновременно.

— Ну как, Слава, ты согласен? — спросил генерал, видимо выждав положенное в таких случаях время, — Мне сказали, что ТАМ нужны исключительно добровольцы.

— Что за служба? — поинтересовался я.

— Подробности, извини, сообщить не могу, — ответил генерал, — ибо сам их не знаю. Скажу только то, что погоны тебе снимать не придется. Речь идет не о твоем переводе, а лишь о прикомандировании…

— Ну, как всегда, — подумал я, — Поди туда — не знаю куда, принеси то — не знаю что…

Впрочем, думал я недолго. Бросив еще один взгляд на портрет, я вздохнул и сказал, — Согласен, товарищ генерал. Я записался добровольцем еще тогда, когда одел лейтенантские погоны. Куда и когда я должен явиться?

— Командировочное на тебя уже оформлено, — сказал генерал, — сейчас я его подпишу, и с этой минуты ты мне больше не подчиняешься. Спускайся вниз, мой Федя в курсе, он тебя отвезет. — Слава, не спорь! — сказал генерал, увидев мой возмущенный взгляд, — Сам ты туда быстро не доберешься, а дело срочное.

Забрав командировочное предписание, и обнявшись на прощание со своим, уже бывшим начальником, я спустился вниз, во двор, и нашел генеральскую машину. Федя — здоровенный немногословный сержант-контрактник из Якутии, действительно ждал меня. До места мы долетели молнией, наверное, вдвое быстрее, чем вез бы обычный московский таксист. Федя вел машину мастерски, придерживаясь скоростного режима на грани фола. С первых же минут я понял, что путь наш лежит не в Кремль, а скажем, прямо в противоположную сторону.

Дальше все просто, Федя доставил меня на КПП одной подмосковной госдачи. Причем не на парадную сторону, а туда, где обычно проезжают машины с продуктами и мусоровозы. И правильно, по сути, такие как я, и есть чернорабочие государства Российского в его борьбе за выживание.

Еще четверть часа спустя, я сидел в маленькой комнате без окон в компании трех человек: самого Президента, Дмитрия Козака, который теперь становился моим непосредственным начальником, и еще одного моего коллеги «в штатском» Александра Павловича Князева, которому теперь предстояло стать моим напарником. Сначала я не очень понимал — ради чего такая эклектика, но последовавший чуть позже разговор расставил все на свои места.

— Здравствуйте, товарищ Омелин, — приветствовал меня Президент, бегло скользнув взглядом по моей орденской колодке, — проходите, садитесь. Мне рекомендовали вас как опытного бойца и грамотного командира, умеющего правильно трактовать неполные разведданные, и способного в острой боевой обстановке принять неожиданное для противника нестандартное решение. Это так?

— Да, товарищ Президент, — ответил я.

— Тогда вы именно тот, кто нам нужен, — сказал Президент. — Работать вы будете под руководством товарища Козака. Поскольку ваша работа будет касаться не только, и не сколько военных аспектов, то представляю вам ваше альтер-эго, Александра Павловича Князева, из «смежников», — Президент сделал хорошую выдержанную паузу.

— А теперь, я задам вам вопрос. Возможно, он покажется вам не имеющим отношения к нашим текущим делам, но вы не удивляйтесь — так надо.

— Скажите, что вы думаете о такой дате, как 22 июня 1941 года? — склонив чуть набок голову, Президент внимательно посмотрел на меня своим пронизывающим взглядом.

Мне вдруг стало не по себе. По выражению лица главы государства я вдруг понял, что этот вопрос имеет для него очень важное значение.

— Это величайшая трагедия в нашей истории, — осторожно начал я, — и наглядный урок, подтверждающий, что за беспечность и разгильдяйство приходится очень дорого платить. — Потом я вспомнил еще кое-что о начале войны, и добавил, — В измышления Резуна, товарищ Президент, о том, что Сталин собирался первым напасть на Гитлера, я тоже не верю. Слишком уж неподходящая для этого была конфигурация войск в приграничных округах, слишком мало сил в первых эшелонах, даже с учетом даты нападения 6-го июля.

Пристально глядя на меня Президент чуть сжал губы, а потом вдруг спросил, — Скажите, товарищ полковник, а что вы думаете о гитлеровском плане «Барбаросса»?

— Это явная авантюра, товарищ Президент, — решительно ответил я, — Насколько я помню, их графики продвижения по советской территории полетели к черту уже на первой же неделе войны. А через месяц им пришлось импровизировать, на ходу внося изменения в прежние планы. Конечно, им помогла и внезапность нападения, и завоевание господства в воздухе, и чрезвычайно сухое и жаркое лето, сделавшее танкоопасными обычно заболоченные лесные дороги. Но прошло время, авансы закончились, и осталась лишь голая стратегия, которая, как у Кутузова, говорила о том, что даже с потерей Москвы сама война еще не проиграна. А если она не проиграна нами по-быстрому, то в ходе долгой компании на Востоке их ресурсы закончатся раньше наших.

— Эка вас понесло, — поморщился Президент, — Вот вы сказали, что план «Барбаросса» был авантюрой. Это утверждение стало уже общим местом по причине своей, скажем так, бесспорности. Так вот, товарищ полковник, я в свое время имел возможность познакомиться с немцами, и разобраться в их, как сейчас модно говорить, менталитете. И могу вас заверить, что немцы, и, особенно немецкие генералы, и само понятие авантюра — это вещи абсолютно несовместимые. И это, кстати, тоже секрет Полишинеля, на который мало кто обращал внимание.

— Значит, товарищ Президент, — ответил я после некоторых раздумий, — у немецких генералов были веские основания считать план «Барбаросса» вполне выполнимым. Возможно, это были какие-то разведданные, неправильная трактовка которых позволяла считать Красную Армию «колоссом на глиняных ногах».

— Хорошо, товарищ полковник, — Президент решительно хлопнул ладонью по столу, — вижу, что вы исключаете из своих расчетов так называемый человеческий фактор…

— Товарищ Президент, — неожиданно подал голос Александр Павлович Князев, — наверное не стоит мучить полковника Омелина. Возможный заговор генералов, и все связанные с ним подробности проходят как раз по нашему, а не по его ведомству. Его дело обнаружить нестыковки и неувязки в расположении войск перед 22-м июня, а уж если придется решать: что это — глупость и некомпетентность, или прямое предательство, то ему и карты в руки. А ведь в тот раз многие из командования РККА избежали вынимания органов госбезопасности.

При этом у Александра Павловича был такой вид, будто он прямо сейчас собрался вести в сорок первом году следствие, карать и миловать генералов, и приводить в исполнение расстрельные приговоры. У меня невольно по спине пробежали мурашки. Конечно, если катастрофа начала Великой Отечественной Войны была следствием предательства «группы лиц высшего начальствующего состава», то эти лица заслужили смертную казнь. Предательство командира — это самое страшное, что может случиться на войне. Но, черт возьми! Я не понимаю, какой же все-таки у этого исторического разговора может быть практический результат?

Наверное, этот последний вопрос крупными буквами нарисовался на моей физиономии, или же товарищ Князев умеет читать в душах, как в открытой книге. Гэбист, он и в Африке гэбист. Александр Павлович посмотрел на меня, и вдруг произнес, — Товарищ Президент, не будем ходить вокруг да около. В конце концов, полковник Омелин расписку написал, да и все положенные допуски к секретной информации имеет. Сообщите ему ГЛАВНОЕ, и мы с ним, что называется, наконец, удалимся «под сень дерев» для дальнейших задушевных разговоров.

Президент кивнул, чуть улыбнувшись краешком губ, и снова пристально посмотрел на меня. Я опять почувствовал себя неуютно. Но Президент чуть заметно одобряюще кивнул мне, и заговорил, — Полковник Омелин, официально ставлю вас в известность, что в ходе работ над программой создания оружия на новых физических принципах, в Российской Федерации был разработан действующий образец машины времени, позволяющий получить прямой доступ в некоторые точки нашего прошлого. Этот факт в настоящий момент является абсолютным секретом, и кроме разработчиков машины времени о ней знают лишь пятеро. Вы шестой член этого «секретного клуба». Вместе с Александром Павловичем Князевым, вы являетесь ядром аналитической группы, которая должна будет обеспечить руководство Российской Федерации наиболее точной и достоверной информацией, что называется, из первых рук, о периоде, предшествовавшем началу Великой Отечественной Войны. Вам все понятно?

В порядке общего обалдения я кивнул головой, — Так точно, товарищ Президент, — и, встав из-за стола, направился вслед за Князевым «под сень дерев», дабы усладить свой слух вещами, которые я посчитал бы самой что ни на есть фантастикой, если бы не услышал о них от первого лица государства.

14 января 2017 года,

15:25, Российская Федерация, Московская область, Резиденция Президента Российской Федерации.

Полковник сил СПН ГРУ ГШ Омелин Вячеслав Сергеевич

— И что, в самом деле, машина времени существует? — спросил я у Александра Павловича, когда мы удалились в маленькую комнатку в подвальных помещениях дачи. Большую часть комнаты занимал большой стол и два стула.

— В самом деле, в самом деле… — проворчал он, доставая из встроенного в стену холодильника, початую бутылку коньяка, — Примем по писят, не пьянства ради, Вячеслав Сергеевич, а для снятия стрессов. А то ведь я вижу, как вы напряжены. Да и мне тоже не помешает — такое дело начинаем, что аж мандраж бьет, — сказал он, разбулькивая янтарный напиток по маленьким стаканчикам, — За победу, товарищ полковник!

— За победу, товарищ капитан! — я опрокинул коньяк в рот, и по телу прошла волна живительного тепла.

Капитан Князев повторил мое движение, потом достал из-под стола массивную сумку, из недр которой на свет божий появились ноутбук и папка с бумагами, — Ну-с, товарищ полковник, начнем помолясь?

— Начнем, — согласно кивнул я, — почему бы и нет, Александр Павлович. Только вот с чего?

— Как и положено, с самого начала, — Князев поднял крышку ноутбука, — мы с вами, Вячеслав Сергеевич, должны будем забыть все уже написанное на эту тему разными историками и исследователями и составить о той трагедии, и ее причинах собственное заключение, основанное исключительно на фактах, а не на эмоциях. Ведь именно по нашим следам, в конце концов, пойдут оперативники нашей конторы, для того, чтобы найти и обезвредить участников заговора, а так же ваши коллеги из Генштаба, готовящие гитлеровцам ответ на их «Барбароссу».

— Подход понятен, — кивнул я, — не верить ничему, кроме собственных глаз и ушей. Только вот, Александр Павлович, позвольте задать вам один, может быть, не совсем приятный для вас вопрос. Почему при таком почтенном возрасте, — я кивнул в сторону седой бородки моего нового напарника, — вы все еще капитан?

— Ах, вы об этом?! — усмехнулся Александр Павлович, — Что же, вопрос вполне закономерный. Я, знаете, ли еще четверть века тому назад был уволен в запас, когда демократы сокращали нашу контору. Занялся журналистикой, ездил по горячим точкам. Бывшее начальство меня тоже не забывало, подкидывая время от времени работу на стыке жанров, так что за это время сумел себе сделать определенное имя как военный корреспондент.

Занимался историческим расследованием разных загадок, под псевдонимом издал несколько книг. Сюда попал как раз потому, что темой моей очередной книги должна была стать главная боль всей моей жизни — катастрофа Красной Армии в начале войны. Вчера вечером, меня неожиданно отозвали из запаса, вызвали к начальству, вручили предписание, и из Питера направили прямиком сюда. Вот и все. О поставленной задаче я узнал за пару часов до вас. Еще вопросы будут, товарищ полковник?

— Да нет, уж, Александр Павлович, — покачал головой я, а сам подумал, — гэбист, журналист и историк — любопытное сочетание. Хотя, возможно, для такого дела нужен именно такой человек «широкого профиля», вращающийся во всех слоях общества, лишенный определенных предрассудков, и в тоже время, оставшийся патриотом своей страны.

Александр Павлович тем временем включил свой ноутбук, и, разложив по столу бумаги, голосом заштатного лектора из общества «Знание» произнес, — Ну-с, молодой человек, поскольку вермахт образца июня сорок первого года явно не входил в число ваших вероятных противников, то позвольте провести с вами своего рода вступительную лекцию… — в этот момент он напомнил мне седых консультантов из нашего ведомства, хорошо помнящих горы Афганистана и джунгли Анголы.

— Итак, — начал Александр Павлович, — на 22 июня 1941 года фашистская Германия сосредоточила на направлении главных ударов до восьмидесяти пяти процентов всей своей живой силы, девяносто процентов авиации, сто процентов танков и самоходных орудий. Основной удар наносился в полосе от побережья Балтийского моря до Львовского выступа. Отдельно от основных сил действовали лишь альпийские егеря генерала Эдуарда Дитля против Мурманска, и одиннадцатая армия генерала Шуберта на севере Румынии. Вопреки широко распространенному заблуждению, 22 июня ни Венгрия, ни Финляндия в войну официально не вступили, на это решилась только обиженная годом ранее Румыния. Венгрия должна была вступить в войну 1-го июля, а Финляндия после форсирования немцами Даугавы и взятия Риги… Хотя еще за день до начала войны, а именно, 21 июня финские войска вторглись на демилитаризованные Аландские острова и захватили там в плен персонал советского консульства. В тот же день финские подводные лодки, и немецкие минные заградители, базировавшиеся в финских портах, начали ставить минные банки в территориальных водах СССР. Подводным лодкам разрешалось атаковывать советские корабли еще до начала войны, гно лишь в том случае, «если цель будет достойной торпеды».

Я почесал в затылке, — Александр Павлович, выходит, что если нам в первые же дни удастся дать отпор фрицам, то эти ребята сделают вид что они вовсе не при чем, и что они белые и пушистые и совсем не собирались с нами воевать.

— Венгры, возможно, и отскочат, — ответил мне напарник, — на их территории даже немецких войск не было, а вот финнам, приютившим у себя гитлеровские бомбардировочные эскадры, корабли и сухопутные войска, будет куда тяжелее слезать с этой елки. Как ты думаешь, откуда взлетели самолеты, бомбившие Ленинград в июне-июле-августе сорок первого года? Ну, а про то, что финны начали войну даже раньше, чем немцы, я уже сказал. Хотя, этот вопрос будем решать не мы с тобой, и даже не Владимир Владимирович, но лично я считаю, что с господином Маннергеймом лучше разобраться по полной программе, и до конца.

Я кивнул, — Думаю, что так и будет, тем более, что товарищ Сталин никогда не отличался ненужным либерализмом. Что же касается румын, то и сейчас, не представляя собой в военном плане ничего серьезного, они готовы бежать на восток впереди американского паровоза.

— Ну, к румынам мы вернемся чуть попозже, — заметил Александр Павлович, — если у немцев не сложится на направлении главного удара, то румын Красная Армия и без нашей помощи схарчит без соли, даже вместе с немецкой одиннадцатой армией. Сейчас давайте вернемся к месту главной трагедии в Белоруссию.

— Может, лучше начнем с Украины? — спросил я, — Так сказать, пойдем с юга на север.

— Можно и так, — согласился капитан Князев, — только удар группы армий «Юг» на первом этапе в любом случае был вспомогательным, и преследовал лишь цель прикрытия правого фланга группы армий «Центр».

Вы можете понять это, сравнив плотность войск, и, особенно число моторизованных соединений противника. Фронт, на котором должна была действовать группа армий «Юг», лишь незначительно уступает фронту действий группы армий «Центр», но, в то же время в ее состав входили две полевые армии — 6-я и 17-я, а также 1-я танковая группа (в октябре 1941 года ее, как и прочие танковые группы, переименуют в танковую армию) в качестве бронированного кулака, в то же время, как группа армий «Центр» имела разделенные на две ударные группировки, две полевые: 4-ю и 9-ю армии, и две танковые: 2-ю и 3-ю группы в своем составе.

Перед группой армий «Юг» не ставилась задача на немедленное окружение советских войск, из-за невозможности организовать второй полноценный фланговый удар со стороны Румынии. Для этого у Гитлера не хватало, как минимум тысячи танков, для формирования еще одной танковой группы предназначенной действовать совместно с 11-й полевой армией на румынском фронте.

— Понятно, — сказал я, и подтянул к себе расстеленную на столе большую карту схему формата А3 с отображением расстановки сил на момент начала войны. Бросалась в глаза растянутость частей Красной Армии вглубь советской территории, и в то же время то, что вермахт буквально притиснулся к советской границе, выстроившись в один стратегический эшелон.

Конечно, против разреженного построения советских войск, это то, что доктор прописал. На второстепенных направлениях превосходство в силах получается двукратным, а на основных направлениях превосходство в силах доходило до десяти крат. Кроме того немецкие генералы, пользуясь повышенной подвижностью своих механизированных частей, получали возможность последовательно громить части Красной Армии, выдвигавшиеся из глубины советской территории. Так, например, на направлении основного удара группы армий «Юг» по линии: Госграница — Ровно — Житомир — Киев, 6-й полевой армии и 1-й танковой группей вермахта противостояла 5-я армия генерала Потапова. Наносящей южнее вспомогательный удар 17-й полевой армии противостояла 6-я армия генерала Музыченко.

В то же время, два мощных советских соединения: 26-армия генерала Костенко, и 12-я армия генерала Понеделина, остались совершенно без внимания противника. При этом, тем не менее, они не нанесли по нему флангового удара общим направлением на Люблин, а быстро отступили: 26-я армия отошла к Киеву, а 12-я армия прямиком к Умани, где она все таки попала в окружение вместе с 6-й армией. Какого черта 6-я армия, дислоцированная между 5-й и 26-й, оказалась так далеко на юге? Неладно что-то в датском королевстве… Интересно, куда смотрел впоследствии героически погибший товарищ Кирпонос?

Во Львовском выступе в его распоряжении было целых два мехкорпуса 8-й и 4-й, и на кратчайшем расстоянии от них практически открытый фланг немецкой группировки. Авиация Юго-Западного фронта вне полосы главного удара не подверглась тотальному уничтожению, как это было в Белоруссии, так что Люфтваффе в первые дни войны еще не имело подавляющего преимущества. В таких условиях удар под основание немецкого клина выглядит таким естественным, что даже удивительно, как Клейст решился наступать вглубь, оставив позади себя и на фланге такое мощное ударное соединение.

Тут поневоле поверишь в то, что ему было заранее хорошо известно, что ничего ему эти мехкорпуса не сделают. А ведь фланговый удар смог бы задержать немецкое наступление у самой границы на срок от двух недель до месяца, что позволило бы Красной Армии подтянуть резервы и закрепиться по линии старой границы. Вместо этого, пока одни части безоглядно отступали, другие россыпью выдвигались навстречу врагу, давая разгромить себя поодиночке. Полный бардак! И, пожалуй, я соглашусь с Александром Павловичем — пособничество врагу. Чтобы навести порядок в этом хаосе, не нужен даже офицер, закончивший военную академию, достаточно выпускника общевойскового училища.

А раз порядок так и не был наведен, и дело дошло до полного разгрома Юго-Западного фронта, значит, кроме Гитлера это еще кому-то было нужно. Снимаем шляпу, и передаем дело из оперативного отдела в особый. Под подозрением командование Юго-Западного фронта не сделавшее того, что оно обязано было сделать, зато совершавшее вполне дурацкие и способствующие успеху врага телодвижения.

Потом, вместе с Александром Павловичем, надо будет проработать этот вопрос более детально. Ясно одно, при замене командования, на того же Жукова, и некоторой предварительной перегруппировке, Юго-Западный фронт вполне способен самостоятельно устроить Клейсту и его коллегам кровавую мясорубку вместо легкой прогулки.