Помоги проекту - поделись книгой:
Виктория закатила глаза, демонстрируя, что я спрашиваю не о том.
– Ну, вот почем я знаю! Если цель преступника была остаться с девушкой и выслушать ее, то мужа вообще, может быть, заодно убили. А может быть, он сопротивление оказал…
– Но тогда это точно твоя специализация – речь, – заметил я.
– Это специализация телепата, – иронично сощурилась Вика. – Я не знаю, что думал преступник и что не сказала жертва. Я не телепат.
– А переписка?
– Вообще ума не приложу, что они там хотят найти. Не думают же они всерьез, что паре кто-то в «Фейсбуке» угрожал, или где там еще – в Инстаграме? Глупость!
– Не интересно?
– Не особо. Еще и не вовремя, сам знаешь, не до них мне сейчас, – отозвалась Вика уже с кухни.
– А почему согласилась?
– Это жизнь, – театрально вздохнула она. – Если б я могла просочиться в другую реальность, поверь, я бы просочилась.
Пока она готовила завтрак, я своими глазами увидел ту крепкую руку, которая держала ее в этой реальности, мешая «просочиться». Это была рука начальника Следственного управления Следственного комитета города, которая размашисто и уверенно вывела на пухлой папке: «ВИКТОРИИ АЛЕКСАНДРОВНЕ БЕРСЕНЬЕВОЙ. СРОЧНО!».
Глава 2
Блондинка в «Мармеладе»
До этого дня я ходил с длинным светло-русым хвостом, который кудрявился и завивался, как ему вздумается, но когда я завтракал, Вика вдруг задумчиво намотала мой хвост себе на палец и категорично заявила:
– Сегодня ты идешь со мной!».
Я привык ей доверять и ничуть не встревожился, когда она припарковалась возле салона красоты, эффектно блиставшего идеально чистым керамогранитным крыльцом и сладкой до слипания отдельных частей тела вывеской «Мармелад». Сопротивляться было поздно. Она попросила посадить нас рядом – без разделения на мужской и женский зал, и тут же, как по мановению волшебной палочки, по соседству с ее креслом возникло еще одно, в которое моментально пристроили меня.
– Желание клиента – закон, желание VIP-клиента – Евангелие, – широко улыбалась менеджер зала, дама лет сорока, с выведенными как будто куском угля бровями, видимо, чрезвычайно модными, потому что дама приподнимала их многозначительно и очень бережно. Густые неестественные брови громко диссонировали с такой же неестественной улыбкой. И я подумал о том, сколько же времени Виктория должна проводить в этом салоне, если даже такая грымза считает необходимым натягивать на себя с ее приходом псевдо-радостную улыбку? Страшно даже представить!
В черной парикмахерской накидке, фиксировавшейся на шее, я был похож на католического священника. Досадуя на выступивший румянец, я показал глазами на эту нелепицу в зеркале. Я не привык к таким местам и выглядел глупее некуда.
– А смысл? – спросил я как можно более хладнокровно.
И получил ответ:
– В хорошей прическе на голове смысла иногда больше, чем в самой голове.
– Тебя не смущает, что с живым человеком обращаются как с той-терьером? – упорствовал я, разглядывая примеры модных, условно, мужских стрижек в рамках над зеркалом.
– Не ворчи, – сказала Вика, не поднимая головы от каталога разных парикмахерских чудес, и я понял, что коль скоро позволил затащить себя сюда, надо просто не подавать виду и быть начеку.
– Они были больны, по-моему… на голову, – вдруг сказала Вика.
– Еще бы!
Я повеселел, думая, что она имеет в виду дизайнеров и парикмахеров, но я ошибся.
– Я про этих мужа с женой. Про убитых, – уточнила она. – Пока ты собирался, я успела просмотреть переписку.
– И что?
– Представляешь, они всю свою жизнь выкладывали на обозрение в социальных сетях.
– Сейчас многие так делают.
– Я заметила. Как это называется? Навязывание миру своей ничтожной персоны?
– Это называется «дружить» в современном понимании.
– Дружить, дружить, – она несколько раз перекатила слово во рту, словно пробовала его на вкус.
– Нехватка времени, – пояснил я.
– Может быть, – протянула Вика. – Но зачем писать человеку в социальной сети, если живешь с ним в одной квартире?
– Не знаю, но многие так делают.
– Нет, даже не это странно, а то, что они пишут личные сообщения на так называемой «стене», то есть на всеобщее обозрение: «Дорогой, спасибо за вечер!». И ответ там же, на стене: «Ты была просто восхитительна, любимая!». Это что такое?
– Тебя это удивляет?
– Да. А тебя нет?
– Нет.
– Странно.
Она замолчала и снова уткнулась в парикмахерский каталог, который ей любезно вручила менеджер зала.
– А знаешь, Вика, почему меня это не удивляет?
– Почему? – буркнула она, не поднимая глаз.
– Потому что не одни они так себя ведут…
– Вели.
– Ну да… – мне стало не по себе. Смерть придавала трагическую завершенность даже глупому эксбиционизму и интернет-хвастовству.
– И еще смайлики и сердечки, – добавила Виктория многозначительно.
– Реально, чтобы разобраться в этом деле, тебе надо завести хотя бы «Контакт» или «Фейсбук», – заключил я, удивляясь ее совершенной невинности в вопросах интернет-общения.
– Попробую, – она растянула губы в усмешке, которую я зову железобетонной. Редкое умение, присущее из знакомых мне людей одной Виктории и молодому Арнольду Шварценеггеру времен «Терминатора». – Только от того, зарегистрируюсь я в сети или нет, правила общения не поменяются, – продолжала она все с тем же нездешним выражением лица. – Речевой акт не может произноситься в никуда. Если есть говорящий, должен быть и слушающий. Если есть пишущий, должен быть читающий.
Ответить я не успел. Молодая симпатичная блондинка мягко распределила мои волосы по плечам и застыла с вопросительно-милым выражением, ласково перебирая пряди маленькой белой ручкой. Интересно, это тоже была часть программы VIP?
– Как-то так, я думаю, – сказала Вика, передавая девушке раскрытый журнал. – Только ему не показывайте! Пусть будет сюрприз, – добавила она, а я, уже успевший кое-что понять про это царство феминистского произвола, подумал, что в случае чего всегда можно подстричься под ёжик и переложить вину на ближайший военкомат. Само собой, в нормальном времени и пространстве, без запахов укладок и лаков для волос, разговаривать с Викой придется серьезно, но сейчас, как поется в одной песне Гребенщиков: сила была на ее стороне.
Увлекаясь историей, я давно отметил моду на одежду и прически номером один в ряду необъяснимых исторических странностей. Хотя нет, мода все-таки номер два: сразу после той легкости, с которой эпохи гуманизма сменяются периодами мракобесия. Но мода – это тоже нечто: какие-то чужеродные образования, в отрыве от представлений о физиологии, как будто кутюрье являются на Землю из других галактик. То железными пластинами стягивали грудь, то шнуровали ребра, то вили прически-гнезда (и ладно бы для птиц). Теперь вот трусы, натирающие анус, каблуки, уродующие ступни… И все это – женская мода.
Мог ли я надеяться, что представительницы прекрасной половины, веками выбиравшие модную пытку, оставят меня в покое теперь? Теперь, когда я младший, а Вика старшая, я гость, а она – хозяйка, я благодарный ученик, а она опытный специалист, целый кандидат наук, я – бедный родственник, а она – благородная тетушка. Да, наверное, надо было сразу сказать, что Вика приходится мне тетей. А то получилось как-то загадочно в начале. Но я еще не очень опытный рассказчик, поэтому прошу прощения.
Итак, Вика моя тетя. То есть как тетя – это только слово такое сурово-старческое. На самом деле Вика никакая не тетя с виду, а очень даже молодо выглядящая особа слегка за тридцать. Разница в возрасте между нами двенадцать лет, и по этой причине наши отношения колышутся как линии фасадов в домах австрийского архитектора Хундертвассера: то Вика вела себя как моя подружка, то как старшая сестра, то я сам возводил ее в ранг всемогущего гуру и великого мастера, то она вдруг начинала капризничать и облагать меня данью серьезных мужских решений – это в ней говорила татарская берсеньевская кровь, которая нашептывала ей, что в нашем доме старший мужчина рода – это я. Многие думают, что мы брат с сестрой, потому что мы еще и очень похожи.
Несмотря на родство по материнской линии, фамилия у нас одна – Берсеньевы. Реальная фамилия моего отца обладала только одним преимуществом: кем бы ты ни был и куда бы ты ни пришел, на тебя обязательно обратят внимание. Отец даже собирал коллекцию забавных сочетаний: хирург Вырвикишкин, учительница Монстр, бухгалтер Стырила. Все это реальные фамилии, но их остается все меньше, как раз по той причине, по какой вышла из обихода фамилия моего отца. Берсеньев – благозвучная фамилия тюркского происхождения с легким романтическим ореолом (от татарского «берсень» – шиповник или даже «бер син», что значит «ты один»). Отец взял фамилию жены, но смена фамилии – это как смена валентности. Жизнь моего отца с момента росчерка в ЗАГСе разделилась на две неравнозначные части. Новая аристократическая фамилия как будто переварила его. Отец совершенно опустился и ушел из семьи. Я же появился на свет Берсеньевым и некоторое время оставался единственным мужчиной в женском царстве – бабушка, мама и Вика – мамина младшая сестра, пока мама не вышла замуж во второй раз. Но и второй муж тоже задержался недолго. А деда у нас отродясь не было. Вика тоже выходила замуж, но и у нее при всей ее красоте и неоспоримом уме получилось как-то криво. Через полгода Вика развелась, кажется, к огромному своему облегчению. В общем, я так и остался единственным Берсеньевым в семье и с детства считаю себя предводителем этой семьи амазонок.
– А что там еще в этой переписке? – спросил я через некоторое время у Вики, чтобы меньше думать о свершающемся модном суде над моей головой.
Это было вполне в ее духе – обсуждать убийство в парикмахерском салоне, поэтому она нисколько не удивилась и пустилась в подробные объяснения:
– Ничего особенного: фотографии съеденных в ресторанах устриц, сообщения о посещениях кино и модных концертов. Фотографии с курортов: «я и пальма», «я пью коктейль», «я сижу на гальке, ножки вбок», «мы у бассейна». Новые юбки, новые шляпки. «Мой новый джип и я». По Италии на «ламборджини-кабриолете». И переписка такая же: ни о чем.
– Ничего особенного?! – воскликнул я, невольно обернувшись в ее сторону, после чего моя голова сразу же была захвачена в мягкие тиски тонких, но сильных ручек и возвращена в исходное положение. В зеркале меня ждала очаровательная VIP-улыбка моей мучительницы. Я моргнул в знак подчинения и попытался расслабиться.
– Ты хоть в курсе, сколько стоит аренда «ламборджини»?!
– Дорого, – лаконично выдала Вика. – Но для семьи с их достатком в этом нет ничего особенного.
– Он же преподаватель в вузе, ты сказала! А она вообще домохозяйка.
– Преподавателем он уже два года как не работал. Ушел из университета в фирму, торгующую высокоточным оборудованием. Вроде как ушел по настоянию жены, так как наука денег не дает. Там зарплата больше, чем в вузе, но не Клондайк, конечно. На самом деле их содержат его родители. Отец убитого, Герман Романихин – известный ученый, разработчик какого-то военного аппарата, возглавляет кафедру в университете, каждый год получает серьезные гранты под военные заказы. Мать – директор стоматологической клиники. В общем, семья обеспеченная.
– Откуда ты все это знаешь? Ты с ними знакома?
– Там материалы дела вообще-то есть, – пожала плечами Вика и удивленно глянула на меня, как будто всякий человек, как и она сама, способен за полчаса прочитать материалы дела толщиной в пару томов «Войны и мира». – Герман Романихин – человек в городе известный, в университете и подавно, – продолжила она после того, как парикмахер закончила намазывать ей на волосы какую-то полупрозрачную субстанцию с выраженным химическим запахом. – С Романихиным я знакома шапочно: один раз на встрече с ректором рядом сидели.
Она замолчала, с интересом разглядывая себя в зеркало и казалось, полностью сосредоточилась на этом занятии, забыв обо мне.
– А сына его знала? – поинтересовался я, убедившись, что тетка не собирается продолжать разговор. – Вы же, получается, примерно ровесники?
– Такое знакомство маловероятно, – не сразу отозвалась она.
– Почему? – я настаивал.
– Точек пересечений интересов мало. Хотя, с другой стороны, в этом-то и странность, – она снова задумчиво посмотрела на свое отражение, и плавно, не поворачивая головы, перевела взгляд на меня. – Чувствуешь?
Я совершенно ничего не чувствовал, кроме легких поглаживаний по волосам от моей белокурой мастерицы. Виктория хмыкнула и продолжила:
– А странность между тем есть. И приличная. Очень интеллигентные родители, а сын с невесткой мечутся из ресторана в ресторан и устриц там фотографируют.
Я лишь пожал плечами, вспомнив сразу несколько знакомых из не менее интеллигентных семей, которые занимаются примерно тем же самым: ездят, жрут и постят.
– Полно таких, – улыбнулся я.
– И все-таки есть несоответствие. Я бы назвала это несоответствие речевым, – настаивала она.
– Как это?
– Это тойоточка моего любимого. Это наши айпадики и айфончики в обновочках! А это пальчики моего зайчика. А тут шейка моей канарейки. А вот ручки моей… – Вика рассмеялась, довольная своим матерным каламбуром.
– И что это такое? – спросил я, хотя уже догадался, что она цитирует подписи к фотографиям, которые убитые размещали на своей странице.
– Кто так выражается? – проигнорировала она мой вопрос.
– Не знаю, кто угодно.
– Кто угодно? – она недоуменно подняла бровь. – Ты так выражаешься?
– Я – нет…
– Я так выражаюсь?
– Ты не в счет.
– Ладно, а кто-нибудь из твоих знакомых?
– Как-то слишком сиропно…
– Вот именно. А это речь сына и снохи одной из самых известных научных семей города. Убитый парень, между прочим, был аспирантом.
– Мне кажется, ты преувеличиваешь, – возразил я, подумав о том, что в частном общении так может выражаться и доктор наук.
– Дома или на вечеринке с друзьями так может говорить кто угодно, – моментально отреагировала Вика, выразив вслух то, о чем я подумал. – Но не на обозрении всех своих друзей и коллег по работе. Пусть даже и бывших. Такая семья – это все-таки определенный уровень.
– Ну, да, сынок профессора Романихина явно не гик.
– Что? – переспросила она.
Когда я употреблял интернет-словечки, Виктория всякий раз требовала расшифровки. В отличие от некоторых рьяных русофилов Вика не переживала о том, что русский язык умирает от засилья иностранных слов. Как всякий филолог она относилась к процессам в языке с философским спокойствием, уверяя, что еще древние египтяне сетовали на тот факт, что их язык портится и хотели его оградить от заимствований из древнеарамейского, на котором говорили древние иудеи, а потом и из древнегреческого языка. Но многие специалисты в области лингвистики твердо уверены, что если какому-то языку суждено умереть, то он непременно умрет, а если языку суждено измениться, то он изменится, что бы ни предпринималось для его сохранения в первозданном виде. Исключение составляет разве что французский язык, который так яростно охраняется от заимствований, что даже для международного слова «компьютер» французы имеют свое собственное название, которое они выводят с глубоким прононсом и особенной национальной гордостью: «ординатёёёр». Впрочем, пусть бросит в меня камень тот француз, который при этом не в курсе, как переводится слово «компьютер». Уверен на все сто: бит я не буду, что лишь является лишним подтверждением того, что охранять язык от чужих слов бесполезно, ведь язык умнее нас. Так что Виктория активно осваивала самые разные новые словечки, в том числе и с моей помощью, нимало не переживая об их влиянии на судьбу нашего великого и могучего.
– Гик – это как английское geek. Типа чокнутый, – перевел я. – Чокнутый на науке. То есть у нас как раз наоборот – совсем не гик.
– Мда, не наш случай, – согласилась тетка.
Она снова замолчала, а я, воспользовавшись возникшей паузой, сказал то, что пришло в голову в первую очередь:
– Вик, мне кажется, все, что пишут эти ребята – это речевые акты демонстрации. Как надпись на открытках из экзотических стран «wish you were here», которая буквально переводится как «смотрите, как мы круто тут без вас отдыхаем».
– Есть такое, – ухмыльнулась она.
В этот момент что-то пронеслось мимо моего уха, и через секунду я увидел лицо девушки-парикмахера совсем близко.
– Не смешите меня, – шепнула она, ловко подхватила с пола ножницы и уже через мгновение с сосредоточенным и безукоризненно вежливым выражением лица вновь кромсала мои мокрые пряди. Менеджер зала, высунувшая было на звук любопытный нос, так и не поняла, кто из девочек провинился.
Поделиться книгой: