Дуэт для одиночества

Они дошли до ее дома. Лиза открыла входную дверь и вошла в темный коридор. Паша застыл в дверях. Если бы он тогда остановился, то уехал бы с легким сердцем. Хотя кто знает… Что вообще может знать человек, переступающий порог? Уверен ли он в том, что окажется там, куда шел? Лиза потянула его за руку и повела по извилистому лабиринту коридора коммунальной квартиры. В черный провал двери он провалился, как в омут. Света они не включали.

После, уже в поезде, увозящем его к западной границе покидаемой родины, забившись на верхнюю полку и уткнувшись лицом в сырую наволочку, Паша беззвучно оплакивал вчерашний вечер. Зачем он так спешил, суетился?.. Сделал больно, ведь сделал же. А больше ничего. Наверняка она не почувствовала ни радости, ни удовольствия, ничего, кроме боли. Почему не остановился, ведь мог, но не захотел. Рвалось наружу что-то животное, первобытное, страшное. Когда отвалился, девочка подтянула ноги к животу. Так и осталась лежать, свернувшись калачиком. Не отвечала, молчала. Просидел он с ней почти до утра, пока не заснула. Все гладил, утешал, обещал скоро вернуться, забрать отсюда, и знал, что все это неправда. Себя ненавидел. Смотрел на свои кривоватые, волосатые ноги, обмякший член, желтые ногти и думал о том, что совершил преступление. Все равно что кувалдой по мрамору, ножом по холсту – именно так вонзил он в нее свою плоть. Только бы она не сломалась, не проклинала, забыла. А действительно ли он этого хочет? Вранье. Хочет выскочить сейчас из поезда и бежать к ней. Опять вонзиться, впиться в тельце с хлебным запахом подмышек, с неразвитыми бедрами и острыми коленками. Пройти препятствие узенькой щели, увидеть искаженное болью лицо. Он хочет этого, и всегда хотел, только боялся признаться. Ведь Муське он никогда толком не изменял. Была пара зажиманий и поцелуйчиков с пьяненькими сокурсницами на выпускном. Не потому, что сильно хотел – сами на шею вешались. Потом на картошке завмузчастью сельского клуба просила аранжировочку для хора сделать. Пока он ноты по партиям разбрасывал, она за его спиной сбросила с себя все, в чем была, и улеглась голяком на рояль. Музработник была женщина добрая и чудный самогон гнала. Она была дама в теле и с очень жесткими волосами внизу живота. Паше очень не хотелось ее обидеть, он старался как мог, но так ничего и не получилось. Добрая женщина решила, что это следствие плохого питания, и решила взять над ним шефство – подкармливая и подпаивая у себя дома. Паша все никак «не восстанавливался». На самом деле он с ужасом вспоминал ширину и мясистость ляжек, почесывал исколотый пах – и повторять не хотелось. А у Лизочки мяконький такой пушок в узеньком черном треугольничке – красиво, хорошо, сладко…

Глава 6

Лиза проснулась от маминого окрика.

– Да что же это такое! Сколько дрыхнуть можно! Ну что, Хлебникова проводили? А ты чего на вокзал не пошла? Стыдоба! Он же тебе столько добра сделал, а ты лентяйка, как можно!

Лиза тихонько сползла с кровати и сгребла слипшуюся простыню. Заперлась в коммунальном туалете, пытаясь отстирать кровь. Алые пятна побурели, но выводиться не желали. В конце концов она свернула простыню жгутом и засунула между батареями отопления, чтобы в удобный момент вынести на помойку.

Когда вышла, наткнулась на неприветливо ощупывающий материнский взгляд. Лизка улыбнулась, обняла осунувшуюся от усталости мать и прошептала:

– Все, теперь не беспокойся. Сегодня сяду работать над новой программой, у Анисова большие планы. Он мне шопеновский концерт дал разучивать, хочет к зиме с оркестром репетировать. Мамка! Вот увидишь, у меня все получится! И без Хлебникова проживем. Бог с ним, он свое дело сделал, моя очередь. Жаль мне его – не будет ему счастья ни там, ни тут – нигде. Ему с собой счастья нет. А у меня есть, веришь?

Вера Николаевна не знала, как реагировать на неожиданное просветление в пасмурном настроении дочки, которое тянулось четыре месяца, и вот вместо уже привычных слез – блестящие глаза, румянец, улыбка. Вера ненароком решила, что Лиза влюбилась в Пашу и потому психует. Пока она все это в голове перемешивала, подумала, что хорошо бы проверить бутылку водки, которую спрятала в шкафу, за банками с айвовым вареньем. Но вроде изо рта у Лизки не пахнет, может, все обойдется. Может, просто тогда перетрудилась. Ну, дай-то бог! Девонька моя родненькая, дочечка ненаглядная, улыбайся почаще, маму свою не мучай, все для тебя сделаю, все отдам.

Так и получилось. Вера Николаевна отдавала Лизе свою жизнь, не подозревая, что эта жизнь может и самой сильно понадобиться.

После смерти Семена на мужчин Вере смотреть не хотелось, а если и смотрела, так ничего хорошего в них не находила. Всякие там случайные обнимания и зажимания с годами перестали волновать совершенно. Вера и раньше в замужестве не видела особого смысла, а тем более теперь. Заводить любовника, когда тебе глубоко за сорок, считала бесстыдством. Ну как можно перед мужиком оголяться, когда пузо студнем колышется, а на нем груди лежат, как два заячьих уха! Безобразие, думала она, глядясь перед сном в зеркало. Но мысли эти были не случайны.

Месяц назад она пришла на прием к одному ответственному работнику в обкомовский кабинет. Дело касалось открытия нового магазина «Дары природы» в чудесном микрорайоне города, где в основном жили работники искусств. Так сложилось, что несколько ведомственных домов, построенных в разные годы как кооперативы для служителей муз театра, кино и телевидения, образовали большой двор, выделяющийся из всех других дворов особенным духом и настроением. Бульвар, вдоль которого стояли эти дома, был усажен акациями и каштанами, а неподалеку расположилась местная «фабрика грез», известная на всю страну фильмами про любовь, бандитов и пиратов. Кроме местного «Голливуда», была еще одна особенность у этого района – за изгибом переулка в низине лежало и дышало море. Из окон верхних этажей его можно было увидеть без труда, а морской ветер, заправленный запахами водорослей и рыбы, гулял по окрестным дворам. Жить в этом раю Вера и не мечтала, но вот магазин открыть на соседней улице – в самый раз. А какими дивными театрально-киношными связями можно было обзавестись через дефицитные апельсины с мандаринами! Вера Николаевна была готова к долгой осаде неприступных начальственных кабинетов и даже к взятке, но к тому, что ее с первой же встречи позовут сначала в ресторан, а потом в Кисловодск, она была не готова.

Заведующий отделом Алексей Петрович Буравчик был человеком строгой партийной закалки и уважал обычаи номенклатуры. Вера ему сразу понравилась и формой и содержанием, а значит, по негласному правилу, полагалось стать ей полезным, а с ее стороны подразумевалось, что она будет ему за это многим обязана. Жизнь в семье не радовала Буравчика – жена давно и безнадежно болела, проводя в обкомовских клиниках и санаториях большую часть времени, а дети выросли и разбежались.

Когда Вера в зеленом кримпленовом костюме с русой «халой» на голове появилась в дверях кабинета, он привстал, не в силах оторвать взгляд от жабо, высоко топорщившегося на ее широкой груди. Он выслушал ее просьбу и предложил встретиться где-нибудь в неформальной обстановке, чтобы все обсудить. Заявление он взял, навел о Вере справки. Все его устраивало: одинокая, растит дочь – студентку консерватории, живет в коммунальной квартире, которую вот-вот будут расселять. Жильцы пока об этом не знают, но машина уже завелась – здание старого одноэтажного дома удобно расположено прямо в центре города, рядом с большим парком, где можно цапнуть пару сотен квадратов для стоянки и подсобных помещений. Не так давно фактически уже было принято решение – передать этот флигель в пользование кооперативу. Условия жизни в «докторском» особнячке плохие – надо все чинить и перестраивать. Естественно, что заключение города будет – «непригодно для жилья и ремонту не подлежит». Всем жильцам предложат районы новостроек «хуева-кукуева», и они с радостью пойдут, а вот Вере Николаевне можно подобрать что-то поинтереснее, если она окажется не дура.

На следующий день они сидели в новом кооперативном ресторане, хозяин которого сам обслуживал почетных гостей. Алексей Петрович похвастал, что без его помощи Сурик бы не открылся, и заверил Веру, что магазин, считай, у нее уже в кармане. В конце вечера, поедая ее глазами, загадочно намекнул о реальной возможности выбить двухкомнатную самостоятельную квартирку неподалеку от ее будущего магазина, в том самом «дворе искусств».

– Дело в том, – вкрадчиво и вполголоса говорил Алексей Петрович, смотря исподлобья на Веру и накручивая на вилку спагетти, – что из этого двора один за другим бегут жид… жильцы. Уезжают, понимаете ли, на историческую родину, вот квартиры и освобождаются. Вы, Вера Николаевна, можете претендовать. Условия у вас неподходящие – старая коммуналка, а дочке вашей нужно репетировать. В этом дворе ей жить – самое место. Там заслуженных-перезаслуженных в каждом подъезде. Услышат, как она музицирует, и пригласят выступить или подыграть кому. Сами знаете, в этом деле знакомства – вещь если не определяющая, то очень важная.

Вера кивала, а в душе ее бушевали противоречивые чувства. С одной стороны, лысеющий старпер, упакованный в пыльный пиджак, скрытый антисемит, вызывающий брезгливость, а с другой – отдельная квартира в шикарном районе и магазин в придачу. Перевесило второе, потому что думала она не о себе, а о Лизке.

«Большое дело! – говорила она себе. – Ну буду с ним спать, чай, не девушка, а за это девочке своей нормальную жизнь устрою. Сколько можно эту коммуналку терпеть! Одна Валька и ее алкоголики-сожители чего стоят. На днях один в уборной изнутри заперся и орал, чтобы Валька, сука вонючая, его выпустила. Вся коммуналка собралась возле сортира. Кому-то срочно туда понадобилось, а он час не выходит и орет. Ему объясняют, что надо задвижку влево потянуть, а он колотится ногами и головой и вопит, чтобы выпустили. То ли «белочка» у него началась, то ли клаустрофобией страдал. Пришлось дверь ломать. Зачем девочке все это слышать и видеть?»

Тяжелое решение стать любовницей Буравчика ради Лизы Вера приняла уже тогда, за столиком кооперативного ресторана, но самое удивительное произошло после нескольких свиданий и совместной поездки на воды. Вера, вдруг почувствовала себя женщиной. Ей понравилось. Алексей Петрович оказался романтичным любовником – дарил цветы, приглашал в дорогие рестораны, возил по курортам. Вера расцвела и ловила себя на мысли, что делает все это не для чего-то, а потому что уже не представляет, как могла без всего этого обходиться. Алексей Петрович превращался у нее под настроение – то в Петровича, то в Лешика. Петровичем она называла его, когда все шло как по маслу и его предпенсионный возраст не давал о себе знать, а Лешик возникал в моменты утешения, когда у Алексея Петровича подскакивали сахар и давление вместо того самого, что должно было ну если не подскакивать, то хотя бы приподниматься.

Когда Вера Николаевна радостно объявила Лизе, что они переезжают в знаменитый двор на Бульваре, реакция Лизы ее потрясла. Лиза закричала, что никуда не поедет, что ей тут хорошо и, если Вере очень надо, так пусть она и переезжает, и даже выходит замуж за того хахаля, который ее водит по ресторанам. Ей не нужно ни новой квартиры, ни знаменитых соседей, ничего. Пусть все оставят ее в покое.

Вере Николаевне было непонятно, что за этим всем кроется. Лиза страдала, занимаясь в их коммунальной квартире. Ей приходилось глушить модератором клавиатуру, когда пьяная Валька начинала колотить в стену. Еще она всегда мечтала о красивой ванной, о нормальной кухне, где бы они могли с мамой вечерами сидеть и распивать чаи. И вот на тебе! Откуда было знать Вере, что ее Лиза просто боялась переезжать, поскольку ждала письмо от Паши. Она каждый день бегала к почтовому ящику и заглядывала в него в надежде увидеть конверт, подписанный знакомым летящим почерком, которым были исписаны листы в стопке нот на ее пианино.

Однажды Лизе приснилось, что она, уменьшившись до размера мышонка, провалилась на дно почтового ящика. Там было темно и душно, она задыхалась, но не старалась выбраться, а просто задирала голову и ждала, что из щели наверху на дно ящика упадет конверт – это будет Пашино письмо, а вместе с ним придет освобождение. Сквозь распахнувшуюся щель наверху хлынут свежий воздух и яркий солнечный свет. Она выберется из ящика и будет носиться кругами с письмом в зубах, задрав хвост. Но письмо все не падало. Сон повторялся и стал прорастать в реальную жизнь. Ящик сужался, его жестяные стены сжимались, пропуская все меньше воздуха и света. Ржавая скорлупа сковала ее тело и мозг.

Прошло около месяца с Пашиного отъезда, но никаких вестей от него не было. Ближе к ноябрьским праздникам Лиза была уже как на иголках. Ведь не может он забыть о ее дне рождения! За несколько дней до праздника у Лизы поднялась высоченная температура, но это не остановило очумевшую от счастья маму, судорожно собиравшую последние котомки с домашним скарбом и торопившую переезд, чтобы отметить Лизкин день рождения по-человечески. Лизе исполнялось шестнадцать. В день переезда Лизу в сильном жару перевезли и уложили на новую кровать-диван, стоявшую напротив большого окна с розовыми оборчатыми занавесками. Вера Николаевна чуть не плакала – она так готовилась к этому событию! Целый месяц она носилась по магазинам, отмечаясь в очередях таких же, как она, блатных очередников, ожидавших появления на складе «болгарских стенок», «немецких ковров» и стиральных машинок «Вятка». Ей представлялось, что, несмотря на капризы, Лиза, зайдя в квартиру, охнет и закружится от радости, как в детстве. А когда увидит сюрприз – подарок, приготовленный стараниями Алексея Петровича, так просто «упадет на месте»! В большой комнате, предназначенной для Лизы, стоял кабинетный рояль, который был приобретен за бесценок у отъезжающих, а старое Лизино пианино увезли в скупку подержанных инструментов. Когда его перевозили, то плохо закрепили в кузове самосвала, в результате от удара лопнула задняя дека. Теперь оно уже не могло держать строй. Строгий настройщик проверил знакомое пианино и, сожалея, подтвердил: «Убили хороший инструмент. Как жаль, еще можно было на нем играть, и как играть!» Он прекрасно помнил Лизу и ее маму и обиделся, что не спросили его совета. Он не сомневался в том, что Вера Николаевна вместо этого немецкого ветерана купила какое-нибудь помпезное барахло.

Бедная Лиза свой день рождения и еще две недели после провела в постели, слабо реагируя на происходящее. Жар не спадал, она не ела, бредила каким-то почтовым ящиком. Доктора сначала ставили разные диагнозы и рекомендовали перевести девочку в стационар, но Вера знала, что в больнице никто не обеспечит такой уход, как дома. Помощь Алексея гарантировала лучших врачей и лекарства на дому. Постепенно ситуация улучшалась и однажды среди ночи Лиза попросила пить, а потом есть, причем не что-нибудь, а горячую отбивную с жареной картошкой. Это означало, что Лиза пошла на поправку. Она почти не ела все эти дни. Вера обрадовалась, распахнула холодильник, но нашла там только четвертинку курицы, плавающей в бульоне. Она позвонила Петровичу и спросила, нет ли у него мяса, но Алексей Петрович опять холостяковал в отсутствии жены, поправляющей свое здоровье в очередном санатории, и питался исключительно в обкомовском буфете. Тот факт, что была глубокая ночь, не остановил Алексея Петровича. Он был готов ехать куда угодно и когда угодно, чтобы помочь Вере. Он вспомнил, что пару дней назад, все, что надавали в совхозе членам проверочной комиссии, бросил в машину своему секретарю. Наверняка, решил он, там было и мясо, и даже, может, телятинка парная. Тогда это было ему без надобности, и Вере тоже – она из-за болезни Лизы почти не готовила, а вот теперь понадобилось.

Он разбудил секретаря и заставил полезть в холодильник. Секретарь собирался замариновать вырезку на шашлычки, но Алексей Петрович потребовал везти ее к нему. Приказание начальника было исполнено. В третьем часу ночи Вера уже жарила отбивные. Алексей Петрович заглянул в комнату, где лежала Лиза. Ему вдруг стало не по себе – девочка не мигая смотрела в потолок и беззвучно шевелила губами. В руках у нее была кукла, которую она теребила и гладила по свалявшимся волосам.

«Совсем ребенок, – подумал Алексей Петрович, – сколько же еще Верочке предстоит забот, чтобы вырастить! Намучится, ох намучится. Тяжелая у нее дочка, но, говорят, гениальная. Буду им помогать, сколько смогу. Время, правда, такое наступило – все трещит и разваливается. Не знаешь, чего завтра ждать от этой перестройки поганой. Могут и погнать».

Когда Лиза окончательно пришла в себя и поняла, что ее перевезли в бессознательном состоянии на новую квартиру, то жизнь Веры превратилась в ад. Вместо дочерней благодарности за подаренный рояль Вера получила, что называется, на всю катушку. Были и слезы и крики, что инструмент плохой и чужой. Лиза утверждала, что верхи орут, а басы гудят и на таком она играть не сможет. Жить с розочками на обоях и с воланчиками на шторах ей тоже не хотелось. Она рвалась назад – в их старую квартиру. Как только ей разрешили продолжить занятия в консерватории, она поехала по старому адресу и постучалась. Ей открыла нетрезвая Валентина.

– Чего пришла, может, забыла чего? – злорадно уставилась она на Лизу.

– Письма. Вы получаете нашу почту? Мне письмо из Израиля не приходило?

– Тьфу ты! И эта туда же! Да чтоб вы все уже, к черту, уехали! Чище воздух будет.

– Я от учителя письмо жду.

– Не было никакого письма. И пусть Верка, наконец, на почте скажет, чтобы вам туда носили, а не сюда, понятно?

– Учитель не знает нового адреса. Письмо может сюда прийти.

– Так что, мне на него молиться?

– Нет, просто не выбрасывайте, пожалуйста, я за ним приду.

– Что значит – придешь? С пустыми руками не приходи, ясно?

Лиза повернулась и пошла через двор, по тропинке, в которой помнила каждый камень, каждую расщелину. Старый вяз у дороги облетел, и его корявые ветки, отлакированные дождем, натужно скрипели. Противно моросило. Лиза подставила и без того мокрое лицо дождю. Она вспомнила, как Ася Марковна выгуливала ее под этим деревом зимой и летом. Его ветки почти касались окон их квартиры. Жизнь дерева – его весенняя «ветрянка» набухших, как оспины, почек, летнее шушуканье буйной листвы, осенние этюды в охре и зимняя известковая мертвенность стали для Лизы частью собственной жизни. Она думала сейчас о том, что у нее с вязом была общая жизнь, точно так же, как с Асей, Майей Эдуардовной и Пашей. А теперь они с деревом расстались и с ее любимыми людьми тоже. Но к дереву она может прийти, прикоснуться щекой, а к ним – нет. Она стояла, прижавшись всем телом к мокрой коре вяза. Дождь усиливался. В консерваторию идти не хотелось.

С начала учебного, первого в ее жизни студенческого, года Лиза все никак не могла войти в колею. Она была самая младшая на курсе, а попала в класс к самому старейшему в консерватории педагогу – профессору Анне Валерьяновне Сергеевой, ученице самого Генриха Нейгауза. Профессору было за семьдесят, она называла Лизу – деточка, близко усаживалась и постоянно притрагивалась к ее рукам своими войлочными ладошками. От Анны Валерьяновны пахло сердечными каплями и пудрой. Буквально же на первом уроке Сергеева пустилась в хорошо отрепетированные воспоминания о великом учителе и предупредила, что в свое время Генрих Густавович, будучи совсем юным, заставил себя сесть на упражнения – «пятипальцовку», которые и привели впоследствии к совершенному владению инструментом и филигранной технике.

– C них и начнем, – резюмировала профессор, – и будем продолжать, пока аппарат не будет готов к серьезным нагрузкам.

После свободы и праздника, которым был каждый урок с Пашей, муштра Сергеевой стала для Лизы настоящей мукой. Единственной отдушиной были классы композиции у Анисова. Он по-отечески опекал Лизу и был счастлив увидеть ее на уроке после болезни.

Анисов смотрел на похудевшую, осунувшуюся Лизу и пытался ее разговорить. Он чувствовал, что на душе у нее нехорошо.

– Поздравляю! Я слышал, что вы переехали в отличный район и в хорошую квартиру, – бодро стартовал учитель. – И знаю от мамы, что у тебя теперь новый инструмент. Рояль – это правильно, совсем другое ощущение, правда?

– Правда, – равнодушно ответила Лиза, – теперь все другое.

– Ты не рада?

– Рада, только еще не привыкла.

– А знаешь, кто мне звонил? Догадайся, – и Анисов хитро прищурился.

У Лизы галопом понеслось сердце и сжалось горло.

– Павел Сергеевич?

– Он самый. Доволен и счастлив. Пока сидит в Италии и ждет разрешения на выезд. Похоже, они пытаются прорваться в Штаты вместо Израиля, но как получится – не знает. Передавал всем привет.

– А мне? – жалобно и, как показалось Анисову, с легким трагизмом в голосе спросила Лиза.

– И тебе тоже, всем.

– А почему не пишет?

– Думаю, не до того, наслаждается свободой и красотой.

– Значит, забыл…

Отчасти, это было правдой. Историю с Лизой Паша постарался вычеркнуть из сознания. Но память иногда выстреливала какой-нибудь длинноногой девчушкой на улице. Опять тянуло в паху, покалывало под ложечкой, но хотелось поскорее сбросить балласт вины и с легкостью распрощаться с прошлым. А прошлое постепенно растворялось в яркости новых впечатлений, еще не жизни, но уже пребывания в ином пространстве, в постепенном осознании его безграничных возможностей. Пустые слова – Австрия, Вена, Италия, Рим теперь материализовались в цвета и формы, запахи и звуки. Вместо черно-белого кино их прежней жизни, закрутилось цветное – в красивых декорациях, на незнакомом языке и с авантюрным сюжетом. Пока оно им очень нравилось.

Уже в самолете, перевозившем их семью в Вену, Паша тихонько шепнул Мусе, что в Израиль не поедет, а попробует через Италию попасть в Штаты. А если девушки хотят к братьям-евреям, он не возражает. В конце концов, они могут потом к нему приехать. Многие семьи тогда отказывались ехать в Израиль и устремлялись в Америку, Австралию и Канаду. Резон их был ясен и туманен одновременно: «Запад – это Запад, а Восток – это Восток, и ничего с этим не поделаешь». Паша аргументированно втолковывал Мусе, что ему сионистские идеи чужды, работать в кибуце и учить Тору ему неохота. И потом – там арабы и война. Кому все это надо? Оказалось, что у Муси тоже не было однозначного решения в пользу Израиля. Вникая проникновенному шепоту мужа и глядя в иллюминатор, она вдруг радостно заявила Паше, что абсолютно с ним согласна! Но только не Штаты, лучше в Австралию – там кенгуру, попугаи и «вечная весна». Павел погрустнел, он рассчитывал «потерять» семейство на переправе, хотя знал, что это будет не просто. Никаких родичей и друзей нигде в мире у него не было, а самое главное – не было ни одной капли еврейской крови. Он мог быть только пассажиром, хотя говорили, что можно прицепиться к каким-нибудь «толстовцам» или кричать, что тебя притесняют как сексуальное меньшинство. Это был долгий и трудный путь, а Паша не отличался необходимой в такой ситуации решительностью и беспринципностью. Он, как всегда, положился на то, что время все расставит, всех расселит, и, когда семья приземлилась в Вене, промолчал. Решение приняла Муся. Как только к ним в Австрии подошел представитель «Сохнута», она не задумываясь ответила, что в Израиль они не поедут.

Труднее было уговорить тещу – она рвалась к родне в город Ашдот.

Несмотря на внутрисемейную ситуацию, схожую с известной басней про лебедя, рака и щуку, они все были отправлены в Италию для ожидания разрешения на выезд. Там вдруг замаячила, объединяющая семью, идея эмиграции в Канаду, так как у Муси в Монреале жила старая подружка, которая могла стать гарантом, а тещина ашдотская родня давно мечтала переехать в Торонто. На том все и успокоились, решив сменить жаркий юго-восток на прохладный северо-запад.

Жизнь переселенцев в маленьком итальянском городке Ладисполи, недалеко от Рима, напоминала каникулы перед сдачей серьезного экзамена. Все много пили, гуляли, но не забывали готовить себя, вот только никто не знал, к чему именно. Учили языки, легче всего давался итальянский. Всех не покидало ощущение провала во времени, а сама Италия вообще, казалось, существует вне системы координат. Однажды в Риме они с Муськой заблудились так, что думали, никогда не выйдут из лабиринта этих спутанных, как нитки, улиц. В очередной раз, проскакивая вдоль довольно широкой улицы со знаком Fermata и зная из своей музыкальной биографии, что это остановка, они удивились тому, что улица заканчивается тупиком с одной стороны, а с другой – переходит в кривенький переулок, мощенный желтыми овальными камнями. Переулок сужался в перспективе, а стены домов, покрытые трещинами и обильно увитые диким виноградом, смыкались над головой. Останавливаться тут никакое транспортное средство не могло, просто бы не проехало. Покружив вокруг, они опять выходили к этой чертовой Фермате. Ноги отваливались, а внутри закипало раздражение. Муся села на корточки под знаком и уставилась на противоположную сторону улицы. Вдруг вскочила и скомандовала: «Вперед!»

Они перебежали дорогу и попали в темную прохладу церквушки, которую не сразу заметили, так как выдавала она себя только крестом над входом, а все обычные атрибуты роскошества церковной архитектуры отсутствовали. Паша, спотыкаясь, шел за женой, но на какое-то время потерял ее из виду. В церкви было много народу, нарядных женщин и детей. Паша встал на цыпочки, стараясь высмотреть в толпе Мусю, но то, что он увидел поверх голов, заставило его забыть обо всем на свете. Потом, очень долго, если не до самой смерти, его мозг проецировал картинку, расцвеченную огоньками свечей и закатанную в матовый глянец света, струящегося из витражей на группу девочек в подвенечных платьях. Он что-то слышал о конфирмации у католиков и понял, что сейчас в церкви как раз и происходит обряд миропомазания. Он постарался пробраться ближе к амвону. Там были и мальчики в темных костюмах с цветами в петлицах, но ближе всего к нему оказалась темноволосая девочка лет тринадцати. Ее голову покрывала прозрачная кисея, которая слегка набегала на лицо, размывая контуры легкого профиля. Она смотрела на священника, который уже приготовил хостии и вино. Ее искусанные, вспухшие губки приоткрылись, а ноздри отсвечивали розовым, как ракушки Адриатики. Она молитвенно сложила ладони и что-то зашептала, потом повернула голову в его сторону, ища глазами, видимо, кого-то из родственников.

«Какая хорошенькая! – подумал Паша. – Возраст Джульетты. Она уже готова для любви. Ее платье натянуто на груди и бедрах, а фарфоровая прозрачность лица в обрамлении черных локонов и темные вишни глаз так знакомы… Стоп, ну, конечно же, – вылитая Лиза!»

– Доченька, – сказал Паша тихо и закрыл глаза. Это было что-то вроде короткого сна. Маленькая девочка смеялась переливчато звонко, а потом плакала, чуть поскуливая. Она не хотела есть суп и заниматься музыкой. Ей нравилось гонять на велосипеде и прыгать на кровати, затевая подушечную войну с Пашей. Она любила щекотку и громкий хохот, а самую большую радость ей доставляли минуты перед сном, когда папа ложился рядом и читал вслух сказки. Все это Паша увидел так ясно и отчетливо, что мог бы поклясться, что это действительно было в его жизни. Она росла и становилась похожей на балерину, а дальше подсознание подбросило еще кое-что – свернутое калачиком щупленькое тело, шея с проступающими позвонками, вздрагивающие плечи…

– Господи! – взмолился Паша. – Накажи, но помоги! Пусть Муська простит меня, но больше не могу. Как приедем в Канаду, уйду…

Удивительно, что слово – «уйду» в то же самое время как заклинание твердил еще один человек, находившийся за сотни километров от Паши. Это была его любимая ученица Лиза Целякович.

Глава 7

Лиза не знала куда уйдет, но ей было все равно. Раздражало все – новая квартира, рояль, дом и двор, занятия в консерватории, но больше всего – мама. После отъезда Паши Лизе казалось, что все вокруг, и, конечно, мама, догадываются о том, что с ней случилось. Если кто-то рядом говорил о любви, Лиза краснела, опускала голову и почему-то одергивала юбку. Мама подшучивала беззлобно по поводу Лизкиной проявившейся женственности – все, мол, в рост пошло: и грудь, и бедра, уже на женщину стала похожа, а Лизу трясло от смущения и страха. Она старалась держаться подальше от маминых глаз.

Но даже сидя в своей комнате, она слышала, как мама часто шепчется с кем-то по телефону и по-идиотски хихикает. Перед сном Вера Николаевна густо намазывала кремом лицо, ходила по кухне в распахнутом ядовито-алом пеньюаре, постоянно что-то напевая. Она зазывала Лизу к ужину, чтобы хоть двумя словами перемолвиться, но Лиза отказывалась – ей было противно смотреть на высвеченные пергидролем волосы, красный маникюр и блестящее от жира лицо. Любой разговор скатывался к «нашему благодетелю Алексею Петровичу» и слезам по поводу Лизкиной неблагодарности. Вера Николаевна никак не могла понять – почему Лиза не хочет с ним знакомиться, а Лиза не понимала, куда подевалась ее мама – нормальная, сильная женщина, прожившая молодость без мужчин и теперь, на старости лет, поехавшая головой. Зачем ей все это? Допустить в мамину ситуацию то слово, которое шептал Паша той ночью, а потом повторяла она, – было немыслимо. Ну разве могла быть любовь между этими пожилыми, нелепыми, неуклюжими и толстыми людьми? Какая гадость! Все ясно и просто – она с ним спит, а он ей платит.

Однажды ситуация вышла из-под контроля. Случился отвратительный скандал.

Все совпало – хуже некуда. Лизе отменили два класса по специальности из-за болезни преподавателя. Она проигнорировала замену, на урок не пошла и понеслась из консерватории на старую квартиру. Дом уже был почти весь расселен – его выкупил какой-то кооператив, и теперь бывшая глазная клиника доктора Майзеля должна была стать пошивочным цехом и комиссионным магазином одновременно. Кооператив уже расселил всех бывших жильцов из аварийного помещения, осталась одна Валентина, которую никак не могли переселить из-за отсутствия у нее каких-либо документов. Она саботировала решение этого вопроса. Над Валентиной сгущались тучи, но она, по ее выражению, «на всех забила». Лиза продолжала бегать сюда по инерции. Злющая и вечно пьяная Валентина давно бы спустила ее с лестницы, но Лиза почти всю стипендию тратила на четвертинки водки, которые Валентина ласково называла «чебурашками». Только они могли заставить мрачную Вальку выйти в парадную и, пуская слезу, проверить почту.

– Ох, горе-то какое, – подвывала она, – никто нам, бедным женщинам, не пишет. На х… мы никому не нужны. Как переспать, так пожалуйста, а как письмо написать, так не дождесси…

Относительно Лизы она попадала в яблочко, а что до самой Валентины – писем ждать ей было не от кого. Как правило, те, кто оказывался с ней в постели, ни ее именем, ни фамилией не интересовались, а если и спрашивали, то быстро забывали.

Обычно ящик оказывался пустым. Иногда в нем лежали извещения из жэка за неуплату долгов, но Валька выбрасывала их на помойку.

Заверив Валентину, что через пару дней письмо придет, Лиза пошла через двор к воротам. Опять постояла у дерева, подышав на его заледенелый ствол, и, дойдя до остановки, вскочила в почти свободный трамвай. Примостившись в углу на холодном сиденье, задремала, чуть не пропустив свою остановку. Ей опять приснилось холодное железное нутро почтового ящика. Она скреблась, стараясь нащупать ногой вмятину или трещину, чтобы подтянуться наверх и отбросить крышку, но соскальзывала и больно билась головой и плечом. Очнулась от очередного удара – трамвай шатало на виражах, а Лиза, сидя у окна, раскачивалась, как тряпичная кукла, ударяясь о стекло. Последний удар был сильным – на лбу наливалась шишка. Лиза вышла из трамвая и, срезая путь, побрела через парк.

Похолодало – порывистый ветер задувал, обжигая щеки и нос. Деревья и кусты упаковались в ледяные футляры, а на фонарях наросли белые мохнатые шапки, вроде той, что подарил ее маме Алексей Петрович. Эта шапка превращала мамину голову в снежный сугроб. Лизе было смешно смотреть, как мама осторожно снимает ее, нежно дует на мех, гладит, приговаривая: «Песец! Голубой песец!», словно под руками не шапка, а несчастный зверек. Те фонари, с которых ветер уже сорвал «песцов», стояли, матово лоснясь лысыми головами. Лиза загадала: если шапок на фонарях нечет, то она получит от Паши письмо и даже встретится с ним, и у них опять ЭТО будет. Пройдя всю аллею, она насчитала семнадцать. Восемнадцатый заснеженный фонарь был сломан, его «голова» болталась на перекрученном шнуре, да и «песцовая шапка» с нее частично сползла. Его можно было не брать в расчет, но настроение у Лизы испортилось. Лиза сорвала сосульку и приложила ко лбу – шишка противно ныла. Плетясь к дому, она знала, что зайдет в пустую квартиру, потому что мама сейчас на работе. Хотелось посидеть в тишине, пройти на кухню, налить горячего чаю, посмотреть в окно, из которого можно разглядеть краешек моря, а потом забраться под одеяло и заснуть, ни о ком и ни о чем не думая.

Отпирая входную дверь, Лиза поняла, что ее мама уже дома, и не одна, – на полу, в лужице, от подтаявшего на каблуках льда, валялись мамины сапожки, придавленные начищенными ботинками Алексея Петровича. Телевизор орал возбужденными голосами народных депутатов. Дверь в мамину комнату была открыта. Лиза раздумывала: что лучше – сделать вид, что не приходила, и тихо смыться на улицу или незаметно пройти мимо открытой двери. Выходить на холод не хотелось, оставалось одно – проскочить по коридору в свою комнату. Телевизор оглушительно вещал, и было ясно, что никто не услышал звука открывающейся двери. Лиза тихонько в одних носочках проехалась по гладкому паркету, как по льду, но дикие стоны, доносящиеся из маминой комнаты, заставили ее притормозить. То, что она увидела, привело ее в состояние ступора. Лиза не могла оторвать глаз от многорукого и многоногого существа, сидящего на диване с закатанными к потолку глазами. Две руки его упирались в колени, а две другие – мяли большие, лежащие на вздутом животе, груди. Одна пара ног была широко разведена, открыв внизу живота мохнатый треугольник, внутри которого, как поршень, ходил гладкий отросток. Другая пара ног торчала из-под первой и была обнесена, как войлоком, седыми волосами. На плечи многочленной особи был наброшен ядовито-алый пеньюар, смахивающий на мантию кровожадного монстра, а лицо, искаженное гримасой муки, было на самом деле не единственным. Монстр оказался двухголовым. В тот момент, когда голова с белесыми локонами шестимесячной завивки прогибалась в шее, натягивая второй подбородок и обнажая запачканные помадой зубы, вторая голова, с дебильно отвисшей губой и вывалившимся толстым языком, пыталась встать на место той – отогнутой. Существо, напоминающее одновременно сиамских близнецов и борцов сумо, подпрыгивало на диване и стонало на два голоса. Иногда оно замирало, бессмысленно глядя на экран телевизора, в котором похожими голосами орали депутаты. После очередного прыжка, испустив сдавленный рык, существо распалось на две части, повалившись на диван. Алексей Петрович протянулся к Вере, чтобы поцеловать, и увидел стоящую в дверях Лизу.

Он толкнул Веру в бок, та очнулась и, быстро сев на диване, уставилась на обалдевшую Лизу.

Девочка закрыла лицо руками и сползла на пол. Полуголые любовники, бросились на помощь потрясенной Лизе. Мать попыталась ее поднять, Алексей Петрович, запахиваясь в плед, побежал за водой на кухню. Когда Лиза подняла на них глаза, черные, как угли, в лице ее не было ни кровинки. Из ее перекошенного рта извергались потоки грязной брани. У Алексея Петровича похолодела спина. Вера виновато успокаивала Лизу и пыталась оправдаться, напирая на то, что это не просто так – что между ними любовь.

– Любовь! – выкрикнула как ужаленная Лиза. – Ненавижу! Что вы об этом знаете? Не смейте это слово пачкать! Ты его ублажаешь за обкомовский паек, а у него жена есть, это как, нормально?! Заложу его, обещаю, пусть еще раз тут появится!

Вера тряхнула ее как следует, а Лиза не унималась. Она вырвалась из Вериных рук и набросилась с кулаками на несчастного Петровича. Он пытался удержать плед, прикрывающий срамные места, и неловко отмахивался. В конце концов Лиза устала. Она плюнула ему в лицо и направилась в свою комнату. Петрович утерся, а Вера вскипела – бросилась к Лизе, рывком развернула ее и отвесила тяжелую пощечину.

В этот день Лиза впервые сбежала из дому. Вера что-то кричала ей вслед, потом судорожно одевалась, чтобы догнать и остановить. Успокоительные речи Алексея Петровича, что, мол, никуда Лиза не денется, побегает, охладится и вернется, разозлили ее не на шутку. Она огрызалась: если бы не его идиотская идея таким образом выражать свое отношение к съезду, то могли бы дождаться вечера, поехать к нему и не рисковать. А теперь, что теперь делать?! Где искать?

У Лизы, как правильно считала Вера Николаевна, не было друзей и подруг. Выбежав из дому, Лиза поняла, что идти ей некуда, но какое-то время было все равно – нельзя было останавливаться. Она бежала не разбирая дороги, чтобы просто бежать. Почтовый ящик внутри сжимался, не давая дышать. Какое-то время она не чувствовала усиливающегося мороза и ветра. Быстро темнело, а в карманах не было ни копейки, сумку и кошелек она оставила дома. Лиза решила идти вдоль трамвайных путей по направлению к старой квартире. Соседка Валька казалась единственной надеждой на спасение. Валентина долго не открывала, а потом, просунув нос в небольшую щель над дверной цепочкой, не могла понять, что Лизе надо. Постепенно до нее стало доходить, что Лиза ушла из дому, что просит пожить, что денег у нее нет и «чебурашку» не принесла. Выслушав все это, Валька выматерилась и захлопнула дверь. Лиза опустилась на корточки, опершись спиной о косяк. Сил у нее не было. Ледяная корка на волосах начала оттаивать. Она как сквозь туман слышала, что за дверью ругается Валька, что над головой протекает труба и вода стучит о железную крышку почтового ящика. В ящике становится теплее.

Валентина прислушалась – ушла Лизка или нет. Ничего не расслышав, отворила дверь. Лиза ввалилась спиной в смердящее тепло квартиры. Она была без сознания. Валентина приложила ухо к ее груди, легонько побила по щекам, подергала за нос, – девочка не приходила в себя.

– От же ж, падлюка! – сплюнула Валька. – И на что оно мне! Так, надо ей дать выпить для согреву. Сейчас все снимем мокрое. А заледенела-то как! Чистый труп. О, глаза открыла! Хорошо. Пей давай…

И Валентина влила в Лизин рот полстакана водки. Она заставила Лизу раздеться и набросила на нее засаленный махровый халат. После водки нагрела чайку, покромсала хлеба и колбаски. Выпила, закусила и подобрела. Она слушала сбивчивый рассказ Лизы о матери и ее любовнике, о старой профессорше в консерватории, о новом – чужом – рояле и неуютной квартире, кивала, поругивалась и никак не могла вспомнить, куда записала Веркин телефон. Когда Лизу сморило и она заснула прямо у стола, Валентина порылась в ящиках, пошарила за телевизором и на холодильнике, но, ничего не найдя, отправилась спать. Решила, что утром сама отведет Лизку к Вере.

В тот момент как Лиза выскочила из дому, Вера Николаевна поняла, что из нее самой тоже может выскочить жизнь. Она не ошибалась, только это произошло не сразу. Сразу был зачат страх – мерзкий, мутный, сжимающий горло и давящий на сердце. Она плохо соображала и только краем сознания улавливала, что Алексей звонит в милицию, требует к телефону начальство и приказывает начать поиск. Несколько раз Вера выскакивала на улицу и бежала то в парк, то на трамвайную остановку. Они с Алексеем Петровичем съездили в консерваторию, но там сказали, что Лиза как ушла до обеда, так больше не появлялась. Мало кто понимал о ком, собственно, идет речь, поскольку Лиза ни с кем не дружила. Обещали, если появится, обязательно сообщить. У Веры мелькнула мысль сходить на старую квартиру, но Алексей Петрович отговорил, сказал, что дом уже расселен, осталась в нем только одна живая душа – их соседка-алкоголичка, которую никак не могут оттуда выкурить, но на днях, если сама не уйдет, ее оттуда просто вынесут. Вера знала, что Валентина скорее сдохнет, чем пустит Лизку к себе.

Вечером разыгрался настоящий буран – с неба сыпалась ледяная крошка, отяжелевшие деревья ломались, обрывая провода и погружая город в кромешную тьму. Всю ночь Вера металась по квартире и требовала, чтобы Алексей звонил в милицию каждые полчаса. Они обзванивали больницы и морги, но похожей по описанию девочки там не значилось. Наряды милиции были посланы прочесывать вокзалы, но и там Лизу не нашли. Вере становилось все страшнее. Иногда проскакивала дикая мысль, что любая определенность, даже чудовищная, вроде сообщения из больницы или даже морга, лучше глухой неопределенности. К утру она, окончательно измотавшись, коротко заснула, после каких-то капель, которые ей накапал на сахар Алеша. Во сне увидела, что за ней прислали лодку, у которой нет весел. Лодка крутится у берега, не в состоянии отплыть, но Лиза и Алексей, стоящие неподалеку, выталкивают ее в открытое море. Вера уплывает – и ей так хорошо! Она им машет, они посылают воздушные поцелуи, все счастливы.

Едва выпутавшись из сна, мозг Веры Николаевны уже сигналил: «Лиза, где она?» Вера похолодела – как могла заснуть! Надо бежать, искать! Всю ночь ее доченька где-то страдала: выскочила в одном пальтишке – без шапки, без перчаток. Замерзла, а если не замерзла, то значит – погибла. Ее могли изнасиловать, убить. Господи, умоляю, я не вынесу этого! Лучше забери меня!

Она вздрогнула от громкого рыкающего храпа, который раздавался со стороны кресла. В нем, развалившись, спал Алексей Петрович. Лицо его обвисло, и в полумраке занимающегося утра стало синюшным. Изо рта протекла слюна. Вера вдруг отчетливо поняла, кто виноват во всем случившемся. Да, именно он – ее любовник Алексей Петрович Буравчик, большой начальник и пройдоха. Виноват с самого начала. Какая, к черту, любовь – общее одиночество! Разница только в том, что она в одиночку дочь поднимала, а он от одиночества на сторону косил. Кто больше виноват? Конечно, он. Ему удовольствие подавай, а ей думай, чем завтра платить за уроки, ноты, пластинки, концерты… Если бы не он, то Лизка бы не сорвалась. Жили же как-то без всего этого – и ничего. В конце концов, кто ей дороже – дочь или этот кобель?! Вера наклонилась над спящим Петровичем и заорала ему в ухо: «Встать, быстро! Пошел вон!» Одуревший от тяжелого сна Алексей Петрович не сразу сообразил, чего от него хотят. Он скороговоркой бубнил: «Верунчик, успокойся, сейчас, сейчас… Пойдем, позвоним… Найдем Лизоньку, не плачь… Все будет хорошо». А когда понял, что она его гонит, сначала удивился, а потом очень обиделся. Он тяжело, с отдышкой обувался, долго не попадая ногой в ботинок, не мог найти портфель, шапку, шарф. Долго стоял на пороге, в надежде, что Вера выйдет из комнаты и хоть слово скажет, но так и не дождался. Спускался по лестнице, не видя, куда ступает, – слезы щипали глаза. Происходило что-то непонятное и необъяснимое. Он, большой начальник, уважаемый всеми человек, терял почву под ногами. Все рушилось вокруг – власть, строй, страна и семья. Веру он давно уже считал частью семьи, которая разрасталась по мере его продвижения к власти. Все его подчиненные получали должности не без его протекции и, конечно, чтили его, как отца родного, а Верочке отводилась самая почетная роль – любимой женщины, вот только не жены, но и это можно было поправить со временем. Разве он перед ней хоть в чем-то провинился? Квартиру шикарную сделал, магазин на соседней улице открыл, на курорты возил, тряпки и золотишко покупал, даже этой паршивке Лизке новый рояль организовал. Зачем, не понимал он, все это нужно ломать, перестраивать и за что его так обидела Вера? Ни одна женщина с ним так не поступала. Обычно бросал он, просчитывая точно срок отработки даруемых им благ. То, что сделал он для Веры, тянуло на пожизненный.

«По гроб жизни должна быть благодарна», – говорил он себе, признавая, однако, что Вера не тот случай. Она ведь ничего у него не просила, только в самом начале о магазине, а все остальное он предлагал и приносил сам. А в постели она не отрабатывала, а отдавалась с удовольствием. Сама признавалась, что до него ничего в этом деле не понимала – не успела войти во вкус. Отец Лизы сильно пил, и они чаще спали врозь.

Выйдя из Вериного дома, он постоял, покурил, еще раз тоскливо взглянув на ее окна. Собирался выйти со двора, как увидел, что к воротам подъехала милицейская машина. Утро было ранним, но в этот «творческий» двор милиция приезжала, как к себе домой, в любое время суток, доставляя по хорошо известным адресам сильно нетрезвых артистов и других деятелей культуры. Из «Газели» вышел милиционер, таща за собой завернутую в лохмотья Лизу. Она послушно шла, не поднимая глаз от земли. Алексей Петрович бросился наперерез и представился милиционеру, тот отдал честь. Алексей Петрович обхватил Лизу и стал засыпать ее вопросами: все ли в порядке, где она была? Лиза молчала и смотрела на него отрешенно.

Милиционер пояснил, что девочку нашли в пустом, полностью расселенном доме у гражданки Валентины Сбруевой, которой принесли ордер на выселение. Но Сбруева оказала сопротивление представителям порядка. Ее скрутили, вошли в дом. Девочка спала на полу. Ее опознал участковый – она с вчера в розыске. Зовут Елизавета Семеновна Целякович – несовершеннолетняя. Ведем к матери, которая проживает по этому адресу. Девочка молчит и, похоже, ничего не помнит.

Алексей Петрович наклонился поближе и спросил: