Помоги проекту - поделись книгой:
Доршак отвёл её в угол и резко, шибко начал шептать. Поначалу женщина качала головой, будучи неуверенной в том, что ей предстоит делать, наконец, когда он начал настаивать, они, казалось, договорились друг с другом. Она опустила глаза к земле и медленно пошла. Раз и другой он отозвал её, добавляя тише какое-то предостережение.
Доршак, несмотря на дождь, выбежал из дома в городок. В кирпичном здании по его уходу долго было тихо, как в могиле… потом послышались отворяющиеся одни и вторые двери, быстрая походка и снова молчание.
Когда Доршак возвратился из городка, на лестнице его ждала Татьяна, бледная и задумчивая, они о чём-то пошептались между собой. Его лицо прояснилось, он смело вошёл в комнату. Агафьи тут уже не было, не было её также ни в её комнате, ни в одной наверху, а Горпина, которую на следующий день о пани спросил Никита, поведала ему, что не знает, куда поехала… Как-то в замке её с этой минуты не видели, подстароста объявил мечниковой, что жена его должна была выехать ночью к больному отцу, и вздохнул над тем, что не мог её сопровождать.
Дождливый день к вечеру немного прояснился, ветер разогнал остатки туч с неба, зеленоватая лазурь показалась на западе и люди назавтра обещали хорошую погоду. Янаш тщательно расспросил Доршака, какими дорогами он собирался везти мечникову, чтобы завтра её предостеречь. Подстароста сразу предложил себя проводником, потом, после некоторого раздумья, не настаивал на этом, и, рассказав о дороге, хотел дать конного парубка. Янаш и этого не принял.
– Расскажи мне, пан, как надо мне ехать, мы, военные люди, легко на бездорожье и в горах ориентируемся, – сказал Янаш. – Нам было бы стыдно проводников с собой тянуть на такую объездку.
Доршак, видно, имел причины, из-за которых в эту экспедицию обязательно не напрашивался – замолчал и не настаивал. Услышав, что только четверо человек выберутся вместе с Янашем, рассмеялся.
– Это слишком, – сказал он, – великая кавалькада, – вдвоём гораздо удобней.
Не было на это ответа.
Границы Гродских поселений были издавна обозначены каменными крестами на рубежах, на дубах также были знаки, а повсюду сами ручьи и ложи потоков представляли тропу, лёгкую, чтобы узнать. Янаш и Никита, не полагаясь на рассказ Доршака, получили информацию в городе и на следующий день, пользуясь прекрасным утром, выехали.
Не считая Никиты, Янаш взял двоих гайдуков, а оставшимся велел внимательно стеречь замок.
Спускались от ворот к мосту, когда Доршак, более ранняя, чем они, птица, встретил их здесь, уже возвращаясь из городка.
– Ну! Счастливой дороги! – сказал он насмешливо. – Лишь бы только до ночи вернулись, так как времени для осмотра околицы достаточно.
Янаш ехал, ничего не отвечая. Сразу миновав городок, направились в горы и въехали в ущелье, до границ которого должны были достать… Утро было тёплое и почти весеннее, солнце на безоблачном небе весело сияло. Никита, знакомый от местных людей с околицей, вёл… Но едва въехали в тенистый овраг, над которым свешивались деревья и сплетённые ветви, Янаш, расспрашивая о разных подробностях, говорил с Никитой, гайдуки помогали разговору, и не обратили внимания, как вместо того, чтобы свернуть в овраге в левую сторону, поехали по нему прямо… вперёд.
Они немало удивились, когда по прошествии часа пути, когда они предполагали попасть на поляну и старый сарай, а потом на могилы, не нашли ни одних, ни других, а место это, извилистое и сырое, всё более узкое, вело их в гущу, куда уже почти без следа дороги можно было протиснуться.
И Янаш, и Никита поняли ошибку, а возвращаться им не хотелось. В смех это пустили. Молодому человеку так был прекрасно на коне, в лесу, на вольном воздухе, в этой пустыне, что за ошибку совсем не гневался. Товарищи так же смеялись над происшествием. Прошёл второй час. Устремились к горе, потом ехали хребтами, пока, наконец, не начали спускаться вниз склоном, противоположным тому, которым прибыли в эту дикую околицу.
Кусты начали редеть, а за ветвями проглядывала какая-то степь. Никита держался впереди, другие за ним, но в немногим более десяти шагах остановился, в молчании призывая рукой своих. Чувствуя уже, что надо держаться тихо, Янаш и два гайдука пробрались сквозь последние кусты над утёсом и остановились.
Перед ними была широкая долина, но также, как Гродецкая, окружённая холмами, по большей части заросшими. В другом её конце пасся табун коней, курились костры и были видны несколько конических шатров.
Никита, не очень опытный, не мог хорошо понять, что мог означать этот лагерь. Янушу достаточно было, немного приподнявшись на стременах, посмотреть, чтобы узнать татар. Там их было не видно, но шатры и кони выдавали.
В молчании, немного отступив в заросли, смотрели они так, поражённые, когда Янаш дал знак к отступлению, и тут же снова спрятались в чаще. Издалека долетало до них ржание коней, боялись, чтобы собственные их кони не ответили тем, что выдало бы. А, хотя в гущине они могли укрыться и уйти от погони, Янаш предпочитал быть незамеченным.
Не говоря ни слова, они проехали часть дороги в обратном направлении, пока, собравшись, снова не начали разговора.
– Татары, без сомнения, – сказал Янаш, – я уже с ними виделся и много слышал о них. Делая вывод из численности лошадей, их там должно быть не много, потому что всегда на одного четыре лошади, а мы вчетвером, хотя бы на сорок наскочить, не здорово…
– Мы, должно быть, далеко отбились от нашей границы, – прибавил Никита, – нужно уже той же дорогой по собственным следам возвращаться, а в другой раз проводником не гнушаться.
На Янашка не произвело это такого сильного впечатления, обещал только себе мечникову не пускать. Казалось, что они должны скоро вернуться в Гродек, но лошадям было необходимо попастись в лесу, а потом искать дорогу, и едва под вечер, выехав из оврагов, они увидели перед собой замок. Корчаку было немного стыдно, что как бы возвращался ни с чем, всё-таки было достаточно того, что настигли татар.
Солнце заходило, когда они приблизились к замковому мосту. Здесь стоял Доршак, словно их ожидающий. Янаш спешился.
– Челом.
– Челом.
– А где это вы бывали? Если можно спросить? – насмешливо спросил Доршак.
– Мне стыдно рассказывать, но лгать не люблю, – сказал Янаш, – не знаю, где был.
Подстароста начал смеяться.
– Я вот знаю, что с татарами встретился.
Доршак сделал удивлённую и необыкновенную мину.
– Если вы, милостивый пан, с ними бы встретились, – сказал он, – тогда вас бы тут вечером не было.
– Если хочешь искренней правды, не дошло до встречи, но мы лагерь, коней и шатры отлично видели.
– Где? – морщась, спросил Доршак. – Это галлюцинация.
– Нет. Мы вчетвером видели.
– Где? У нас? На границе татары? Этого не может быть!
Все вместе шумно и опережая друг друга начали это подтверждать, Доршак хмурился всё больше.
– Байка! Как живо! Это был не татарский лагерь. Вашим милостям приснилось! У страха глаза велики! Это была наша пограничная стража.
Янаш воскликнул.
– Так точно, – повторил подстароста, – я вашим милостям клянусь, что это были наши. А что они по-татарски стоят лагерем – это правда, и что обычаи местные приняли – это тоже несомненно. Пусть пан над собой смеха не делает, – сказал он, обращаясь к Янашу, – говоря о татарах.
Корчак замолчал.
– Если бы я мог это предвидеть, – сказал он, – мы бы подъехали.
– Но где жы вы странствовали? Эта не ваша была дорога.
– Это правда, – сказал Янаш.
Уверенность, с которой говорил Доршак, дальность лагеря, который издалека едва могли заметить, несмотря на небольшое доверие к словам подстаросты, повлияли на то, что Янаш поверил ему и замолк. Огорчал его потерянный день.
– Завтра я с вами поеду, – добросил Доршак, – убедиться, где вы сегодня блуждали.
С опущенной головой Янаш вернулся в башню, ища издалека Ядзю, которая, очевидно, может, от скуки в этом одиночестве ждала его также давно. Они встретились в верхней зале, где в то время мечниковой не было. Ядзя подбежала даже к порогу, подавая руку старому другу.
– Что с вами? Вы как будто с охоты, когда заяц перед борзыми убегает. Вижу на лице облако.
– Стыдно, панна мечниковна, я сорвался бродить по незнакомому краю и… мы утомили себя, коней, а подстрелили овода.
– Ну? Что же произошло, прекрасный рыцарь? – смеясь, щебетала Ядзя. – Говори, и скорее, ты знаешь, я любопытна.
– Заблудился, – начал Корчак, – мы ехали целый день, э! уж и признаться не хочу.
– А! А! Передо мной? Как это? Передо мной? Ведь мы друг от друга не имеем тайн.
– А я не знаю? – засмеялся Янаш. – Что я – это несомненно, но панна Ядвига…
Ядзя сильно зарумянилась.
– А это прекрасно! Вы мне не верите! Тогда мы квиты с дружбой, когда так.
Янаш сложил руки.
– Верю!
– Говори, как на исповеди – я не выдам.
– Вы знаете, что случилось? Мы блуждали весь Божий день. Мы наткнулись на какой-то татарский лагерь, виденный вдалеке, клянусь, что татарский.
– Иисус! Мария! – крикнула Ядзя, складывая руки и бледнея.
– Но Доршак смеётся, ручается и присягает, что это была наша пограничная стража, которая так по-татарски привыкла стоять лагерем.
– Э! Доршак! – бросила девушка. – Опиши мне, пан, я такая любопытная.
Янаш с самыми точными деталями начал рассказывать всю экспедицию, как им показался лагерь, кони и шатры.
– Поскольку, как оказывается, я ошибся, – заявил он в итоге, – пусть панна Ядвига ничего уже о том не вспоминает. Завтра мы едем уже с Доршаком.
Ядзя задумалась, вздохнула.
– А мы? Когда поедем?
– Дорогая панна мечниковна, – прервал Янаш, – не настаивайте слишком. Кто знает, что в этих горах и околице скрывается! Прежде чем пани мечникова сможет выехать, позвольте мне хорошенько объехать этот край вокруг. На Доршака полагаться нельзя.
– Знаешь, – прервала Ядзя, – он жену свою ночью неизвестно куда отправил – её нет уже в замке.
– Стражи всю ночь стоят, никто не выезжал.
– Но её нет.
– Дивная вещь! – выдал Янаш.
Вышедшая мечникова не много узнала от Корчака. Он сам избегал более долгого разговора и сразу вышел. Внизу ждал его Никита.
– Панечку, Доршак лжёт, – шепнул он, – это были татары! Я спрашивал людей. Но почему он скрывает это? На что ему нужно, чтобы мы о татарах не знали, подумайте же, это злой человек.
– Тихо же! До завтра! Завтра нас четверо, он один, посмотрим… это должно выясниться.
– Э! – буркнул Никита. – Что тут долго думать и говорить, это явный предатель, я бы его в палку сразу скрутил… а иначе бы всё выяснилось. Пока он нас туманить будет, никогда правды не узнаем.
Корчак дал ему знак, чтобы молчал, и на том кончилось.
На ночь, как обычно, расставили стражу, Никита её обходил. Осторожность была, может, избыточная, но Янаш видел потребность в ней. Лучше было чересчур, чем слишком мало, быть начеку. На рассвете они собирались выезжать. Никита ещё на кануне, бледный, разбудил Янаша.
– А что? Время? – воскликнул он, вскакивая.
– Времени будет достаточно, – выдал Никита, – есть кое-что другое.
– Что же? Что?
Парень постоял минуту молчащий. Махнул рукой.
– Тут зло, тут всё плохое, – вздохнул он, – тут души каятся.
– Что такое? – подхватил Янаш.
– Говорю, пан, здесь души в этих пустошах каятся…
Вера в эти стонущие души, кающиеся и просящие молитв у живуших, в то время была всеобщей. Янаш так же хорошо верил в них, как и Никита.
– Послушайте, – говорил придворный, понижая голос и крестясь. – Вам известно, что я ночью обхожу стражу, и сегодня также три раза вставал, так как Галабурда, лишь бы сел – тогда спит, а когда спит, то можно у него и ботинки поснимать – не услышит. Я как раз был на страже, обхожу полностью стену замка, как надлежит. Когда спустился со стен во двор, в углу, было тихо, как мак посеял, словно слышу под моими ногами стон. Я испугался и плюнул. Говорю здравицу. Слушаю. Стоны, но так, как из-под земли и так, словно бы человеческим плаксивым голосом, а потом стук, будто бы подо мной. Всякий дух Бога славит; волосы у меня на голове стали дыбом. Говорю вторую здравицу – стоны. Не выдержал и убежал.
– Ты трус. Ветер дул откуда-нибудь и завывал, – бросил Янаш.
– Ветра ни капельки не было. Трус! Можете ли вы про меня такое говорить, послушайте сами, – говорил жалобно Никита. – Трус! Я живого человека не боюсь, но с духами не воевать грешному человеку. Я сам себе сказал: трус, вот! Через час прихожу во второй раз. Только приблизился к этому месту, было тихо, а чуть я ступил на камни, снова стоны! Я сделал знак святого креста и сбежал. Не было спасения.
Янаш уже набросил на себя бурку, на небе едва серело.
– Проводи меня туда, – воскликнул он.
Никита, хотя неуверенно, встал и пошёл впереди. Во дворе было пусто. Люди ближе к утру заснули на посту, на небе чуть серело. В воздухе – тишина.
Осторожно подошли к углу стены. Янаш шёл следом за проводником. Остановились. Никита, обутый в толстые башмаки, едва наступил на брусчатку, когда, действительно, как бы сдавленный крик и зов послышались вдалеке. Нельзя было хорошо распознать, откуда он исходил – казалось, он выходил из-под земли.
Волосы у обоих на голове зашевелились, они начали потихоньку молиться.
– Никита, никому об этом ни слова, – выпалил Янаш. – Ксендз Жудра совершит мессу и будет спокойно.
– Э! Э! Как-то это так стонет, – сказал Никита торжественно, – одна мессачка ему не поможет.
Покивал головой. Какое-то время ещё слушали. Голос, словно уставший, умолк. День занимался и серый свет всё отчётливей давал различить предметы. Янаш одновременно услышал, что в первом дворе люди уже вставали и шли к лошадям, поэтому он велел Никите готовить их для себя и людей. За прерванный сон уже не было времени себя вознаградить.
С грустным каким-то впечатлением Корчак начал одеваться. Когда потом на знак, что кони готовы, он спустился вниз, нашёл Доршака уже в седле с великой фантазией, борзые, вытягивающиеся после сна, были при нём… люди в готовности, и хмурым утром, которое, однако, обещало проясниться, отправились на объезд границ.
Предоставленные почти по целым дням сами себе либо забавляющиеся старыми рассказами, хорошо им известными от ксендза Жудры, мечникова и Ядзя вовсе не скучали. Появилось у них теперь занятие с приведением в порядок того добытого сокровища, какое оказалось полностью таким, каким его описал владелец. Очищали драгоценности, сгнившие ящики должны были заменить новыми. Мечникова радовалась, что мужу, который, идя под Вену, был вынужден выдать много денег на экипировку, привезёт захваченную так счастливо добычу из прошлого. Ядзя с любопытством осматривала все замковые углы. Из двух угловых бастионов вид на околицу был очень красивый. Она всходила на них по каменным лестницам. Наверху широкий парапет позволял удобно сесть. Она проводила там ясные часы за рассматриванием околицы, пустых пожелтевших гор. Быстрые её глаза в неизмеримом отдалении могли увидеть наименьшнее движение. Но редко что-либо прерывало тишину и покой этой заклятой околицы. Мёртво, недвижимо стоял этот огромный пейзаж, по которому, пожалуй, пролетающая тучка пробегала брошенной тенью. Издалека, как серебряная лента, выдавалась речушка, а обнажённые скалы – как призраки среди зарослей. Кроме этого, на верхушке стены, которую ветры покрыли пылью, росло множество мелких трав, мхов и даже кустов, нанесённых ураганами с полей в зёрнах… Там были птичьи гнёзда и стаи их поднимались над стенами. Вид был грустный, но великолепный. Из-за первой полосы холмов высовывалась другая, как бы покрытая сероватой занавесью тумана, а кое-где вершины ещё более отдалённых холмов, казалось, тонут в тучах.
Поделиться книгой: