Помоги проекту - поделись книгой:
– Но если их не победят, они будут мстить нам… – пробормотал он.
– Я, – добавила, изменяя разговор, мечникова, – когда немного отдохну и рассматрюсь тут, рада бы по имениям и землям проехаться, границы поглядеть, поселения, какие есть.
– Пустыня это, ясновельможная пани, – сказал после минутного раздумья Доршак, глаза которого засветились какой-то скрытой недоброй радостью, – но всегда стоит посмотреть. Земли по большей части не засаженные. Было бы, на чём
Он подумал и тихо добавил:
– Если бы ясно пани только соблаговолила заранее назначить день, послали бы заросли немного перетрясти и дороги вперёд укрепить. Я обязательно должен хотя бы вдвойне на двадцать четыре часа раньше знать, когда это наступит.
– Справедливо, пане Доршак, я это вашей милости объявлю, а теперь пора отдыхать. Доброй ночи, ваша милость!
Он уже хотел уходить, когда мечникова, словно что-то себе припомнила, задержала его.
– Подождите, ваша милость, – сказала она и шепнула что-то Ядзи, которая убежала в другой покой.
Через мгновение она внесла коробочку, которую мечникова открыла, что-то аккуратно доставая из неё.
– Мой муж не хотел, чтобы я сюда прибыла с пустыми руками, по старому обычаю гостинец привезла. Прими, ваша милость, добрым сердцем эту мелочь, – сказала она, подавая ему золотой пекторалик в двух конвертах – вещь в те времена ценная и красивая.
Потом достала золотую цепочку.
– А это для вашей жены, – прибавила она.
Доршак рад не рад, немного смешанный, согнулся до колен, бормоча какую-то благодарность. Затем поклонился ещё раз и вышел.
Минуту царило молчание. Янаш также встал, пошёл поцеловать руку мечниковой, поклонился Ядзе, также ксендзу Жудре и исчез.
Наверху Никита приспособил для него постель, правда, без кровати, ибо таковых не было, и даже не было, из чего сбить тапчан, но соломы предостаточно. Янаш, однако, сначала спустился вниз посмотреть людей, были ли они на месте и бдительны, хотя Сениута, который так же на подгетмана метил, учинил это перед ним уже. Некоторые уже спали после путешествия, другие бодрствовали, меняясь временами. Ночь была холодная, спокойная и довольно ясная, за горами бледное свечение обозначало луну. Белые облачка пробегали по небу. Когда он обходил по кругу башню, из окна спального покоя выглянула головка с распущенными на плечи волосами, в темноте, видно, узнала Янаша и над ним, как шорох ветерка… как лист, падающий на землю… зашелестело словечко:
– Доброй ночи!
Янаш поднял глаза, наверху никого не было.
Недалеко от полосы холмов, которые опоясывали Гродек, тянулось довольно обширное плато, перерезанное только несколькими балками или оврагами. Это была довольно широкая степь, только в отдалении опоясанная лысыми холмами, выжженная солнцем, высушенная, жёлтая, дикая… Остатки пышных по весне трав сейчас торчали высохшими стеблями. Кое-где был виден круглый курган, а на некоторых из этих вечных могил торчали наполовину впалые в землю, странные, бесформенные, вытесанные из камня статуэтки будто женщин на коленях, держащих сосуды…
В степи было мало следов жизни, здесь и там неисчезнувшие ещё татарские кочевья, повыкопанные для очага ямы, повыбитые кольями отверстия и земля, утоптанная конскими копытами. Над ложем высохшего ручья немного кустов, покрытых степной пылью, а в кустах немного жизни, дикие звери, стаи птиц…
Как посмотреть, лысые холмы, изрытые ручьями и разбегающиеся в разные стороны. В балках должна была скрываться, если была, какая-то жизнь. С правой стороны можно было так же заметить в отдалении как бы табун пасущихся лошадей в тени холмов и временами двигающихся.
В утренние часы со стороны Гродка в степи появился всадник, с ним несколько борзых; он ехал вытянутой рысью, отпустив поводья коня, без дороги. Конь, видно, знал, куда шёл и направлялся, чувствуя табун своих. День был тёплый, осенний, а в степи припекало. Всё ближе и отчётливей показывался табун – даже лошади начали ржать от приближения коня и он им отвечал. Борзые держались спереди, всадник пару раз ударил коня и галопом приблизился к табуну.
Табун закрывал собой лагерь у входа в балки у ручья. Он выглядел бедно: несколько шатров из тёмного войлока, тёмных и маленьких, несколько шалашей, покрытых ветками. Кое-где, окружённые камнями, курились маленькие костры. Около двадцати оборванных людей волочилось вокруг. По загорелым лицам, плоским носам, впалым глазам, выступающим костям щёк легко можно было узнать татар, в грязной одежде, с диким взглядом, прохаживающихся, словно смотрели за лошадьми. Из шатра выглянул один и как бы в шутку, достав лук, излюбленной стрелой прицелился в едущего, смеясь белыми зубами. Прицелился, пустил стрелу, она просвистела возле ушей. Не испугался её всё-таки всадник; пришпорил коня, подъехал к шатрам и соскочил с седла. Татарские лохматые псы, ощетинившись, начали рычать, приветствуя борзых. За шатрами, которые были видны на переднем плане, немного дальше стоял более обширный и тесный. Путник спешился и направился к нему. Его беспрепятственно пропустили, как хорошего знакомого. Гость своей тенью заслонил вход, из середины отозвался хриплый голос. Ответили приветствием. Вошёл гость, кляняясь, приложив руку к устам. Конь, не требующий сторожа, остался один, только голову любопытно обратя к табуну. Внутри шатёр был разделён; в первой его части на кожаных подушках, с ногами, заложенными под себя, сидел чёрный загорелый мужчина с головой, обвязанной разновидностью тюрбана, одетый в красный грязный кафтан.
– Доршак! – откликнулся он, бросая весёлый взгляд.
– Ну я, Мурза-Шайтан, – сказал, садясь напротив него, – я прибыл в гости.
– Мы добрым гостям рады, а ты – добрый гость, – начал Мурза-Шайтан, – что у вас слышно?
– Гм… гм… было бы что послушать, – говорил Доршак, – но к этому нужно идти не спеша.
– Мы идём не спеша, – рассмеялся татарин, – лишь бы идти.
– Вам так скучно в степи сидеть.
– Смерть, – отпарировал Шайтан, – двоих людей убил от скуки – а один… одного мне жаль даже… никто так барана не жарил, как он, – махнул рукой, – ленивые люди. Жалею, что не пошёл на войну. Тут нечего делать, в замках люди начеку, деревни пустые, далеко в край пускаться опасно.
– Верно, верно.
Они посмотрели друг другу в глаза, улыбаясь.
– Ты, ты не напрасно прибыл, – отозвался Мурза, – ты что-то привёз за пазухой, говори.
– За пазухой нет, но тут, – он указал на голову.
– Говори же.
– А если бы что-нибудь хорошее выпало, что мне дадите? На коране клянусь…
Мурза смерил его глазами.
– Ты жадный, ты бы родного брата продал, – сказал татарин.
– Если бы мне хорошо заплатили! – рассмеялся Доршак. – Вам известно соглашение: четвёртая часть добычи либо выкупа – моя.
– Лишь бы людей не тратить, потому что у меня их мало, двоих убил, и не много осталось.
– А не можете взять помощи из иного котла?
– И с другими делиться, и с тобой! – покачал головой татарин.
– Был бы улов добрый и лёгкий…
– Говори. Мы согласны, – начал Мурза. – Когда? Где? На кого охота?
Доршак нагнулся к его уху.
– У меня есть гости.
– У вас? Кто?
– Бабы: жена и дочь большого польского урядника, богатого пана, женщины красивые и выкуп может быть добрый…
– На что выкуп, когда красивые! – засмеялся татарин. – Я их продам в сераль султану. Где они?
– Где! Подождите! Я вам на границу от Чёрной балки могу их привести. Там устроите засаду. Возьмёте их, как своих. Сто людей, пятьдесят хватит, защищать их некому будет.
Мурза слушал, удивлённый.
– Ты, пожалуй, сам на меня хочешь устроить засаду, – сказал он, – это неправда, ты неверный пёс, лжёшь.
– Я вас когда-нибудь предавал? – спросил Доршак. – Мы с вами живём как добрые приятели, по-соседски. А предал вас, наслав на поселение, из которого вы набрали и баранов, и холопов, и женщин, и коней? А мне что досталось?
– Однако же тебе твою часть заплатил.
– Да, какую хотели вы, такую мне и выдали… но я спокойный человек.
– О! – рассмеялся татарин. – Ты добрый человек! О! Ты человек спокойный. Когда же в Чёрной балке засесть? Говори!
Доршак, казалось, размышляет.
– Если день будет ясный, через три дня, если слякотный – в первый ясный день.
Глаза татарина засветились, он начал хлопать в ладоши: прибежали слуги.
Он велел подать кумыса. Они сидели в молчании и пили из роговых кубков. Мурза размышлял, Доршак думал.
– Быть может, – проговорил он, – что какой-то день посидите напрасно, а стоит подстерегать такой улов!
– А из мужчин?
– Может быть несколько.
– Будут защищаться?
– Должны, но что они сделают вчетвером на пятьдесят или сто?
– А ты? – спросил Мурза.
– Я буду, пусть твои в меня не стреляют, дам знак свистом, а сам убегу, – бормотал Доршак, который по-татарски говорил хорошо.
Подали друг другу руки.
– За платой придёшь на другой день – я посмотрю женщин, я знаю, сколько у нас какая стоит.
– Я знаю, что могут дать выкуп.
Они замолчали.
Доршак посидел минуту задумчивый. Мурза дал ему трубку и кормить его хотел, но тот посмотрел на солнце и встал. Ещё раз подали друг другу для знака руки. Конь стоял у шатра, собаки лежали у его ног. Доршак вскочил на седло и пустился рысью к зелёным горам в отдалениии. Солнце припекало. Не скоро он достиг тени и оврага, только там они с конём могли вздохнуть. Знакомыми ему тропинаками сокращая насколько можно дорогу, подстароста ближе к вечеру очутился в Гродке. Не доезжая до замчика, он смерил его любопытными глазами. На мосту как раз стояли мечникова, Ядзя, ксендз Жудра и Янаш. Отсюда они разглядывали околицы. Увидев Доршака, ехавшего на уставшем коне, мечникова произнесла:
– Правда, что лицо немилое, голос дикий, зрение острое, но человек в этом неповинен, а он гораздо лучше, чем выглядит. Оговорили его. Сегодня целый день, вижу, околицу сам, нарываясь на опасность, перетрясал, чтобы убедиться, могу ли я безопасно её осмотреть. Я ему за это благодарна.
– А у меня какое-то к нему отвращение, – прервала девушка.
– Но тихо! Он приближается, – упрекнула мать.
Доршак заранее спешился и, приветствуя, снял шапку.
– Я объехал, – сказал он, – не только наши земли, но пустился немного в степь и в разные, известные мне, закоулки, нигде живой души. Татаров вытянули, кочующих – ни следа, спокойно; могу сказать, что издавна никогда такой тишины и покоя не было.
– Бог заплатит за добрую весть, – отвечала пани Збоинская, – идите же отдыхать, прошу, а позже поговорим, когда бы можно выбраться и как.
– У меня есть лёгкая каретка и конь, к ней привыкший, на которой почти везде можно проехать. Каретка не трясёт, конь спокойный. Дороги за эти дни даже в лесах высохли.
Янаш смотрел, не говоря ничего. В стороне стоял Никита и слушал это интересное повествование. Мечникова приняла это к сведению, а Доршак, видя её молчащей, пошёл в замок.
– У меня даже сердце смеётся от этой поездки по лесам и горам, – начала щебетать Ядзя. – Что это будет за милая вещь! Что мы там за деревья, цветы, животных, птиц увидим! Уже многих из тех, которых я здесь видела, если бы описала у нас, то бы мне не поверили. А тот кустик, что перьями и пухом розовым цветёт, а те лилии, – и она хлопнула в ладоши.
Янаш смотрел как-то грустно, а Никита хмуро и с нетерпением, плохо объяснимым. Его можно было заподозрить, что если бы хватило храбрости, он вмешался бы в разговор.
– Да, это милая вещь, – сказал Янаш, – новые края и новые чудеса Божьего всемогущества, но я всегда свой, поездку не могу разрешить, пока лучше не изучу, в какую сторону она поведёт… и это моя вещь.
Пани мечникова рассмеялась.
– Вы – тиран с этой своей заботой о нас, пожалуюсь же его милости, когда вернёмся. Слышишь!
– Слышу и на кару хотя бы на хлеб и воду готов, я выполнил д о л г.
Ядзя приблизилась к его уху и шепнула, заслоняясь ручкой:
– Трус! Трус!
Янаш зарумянился.
– Дарую вам заячью шкурку, когда вернёмся в Межейевицы…
– От пани приму её с благодарностью, – сказал Янаш, – будет напоминать мне выполненную обязанность.
А ксендз Жудра, который до сих пор молчал, доложил:
– Хоть это юнец, но мы должны его слушать. Я согласен с гетманом.
– Хорош гетман, который не имеет отваги! – вставила Ядзя.
– Но я готов хоть сегодня и один, без товарища, когда прикажете, – сказал Янаш весело, – только не с моими дамами, за которых отвечаю головой.
Мечникова молчала, смотря и прислушиваясь к спору.
– Ну довольно, – сказала она, – довольно, гетман пусть поедет, чтобы информацию достать, а я от своего не отступлю и Ядзя тоже: немного света должны увидеть.
Затем все замолчали.
На следующее у тро по горам расстелился туман и начал моросить дождь, а к полудню лил прилично и все планы экспедиции смешал и приостановил.
Вошёл Корчак, одетый в повседневную одежду: серый жупаник и длинные ботинки, с весёлым, как всегда, лицом. Мечникова, прежде чем начала говорить, кивнула ему, чтобы выглянул за дверь, были ли они одни.
Поделиться книгой: