Помоги проекту - поделись книгой:
Джозеф Стиглиц
Великое разделение.
Неравенство в обществе, или
Что делать оставшимся 99 % населения?
Joseph E. Stiglitz
The Great Divide: Unequal Societies and What We Can Do About Them
© 2015 by Joseph E. Stiglitz
© Перевод. Исрафилов Ф., 2015
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2016
Всем читателям, которые с таким интересом отреагировали на мои труды о неравенстве и возможностях.
Моим детям, Сиобану, Майклу, Джеду и Джулии, и моей жене Ане, каждый из которых по-своему старается сделать мир лучше и справедливее.
А также ученым и активистам всего мира, которые работают с особой преданностью идее социальной справедливости.
Спасибо вам за вдохновение и поддержку.
Введение
Никто не может отрицать, что сегодня в США существует огромное неравенство между богатейшими людьми – иногда их называют Одним процентом – и всеми остальными. Их жизнь отличается от жизней других людей: у них другие заботы, другие цели и другой стиль жизни.
Обычные американцы озабочены тем, как им заплатить за образование своих детей, тем, что произойдет, если кто-то в семье получит серьезное заболевание, тем, как им позаботиться о своей жизни после выхода на пенсию. Во время тяжелейшего периода Великой рецессии десятки миллионов людей беспокоились о том, как сохранить собственное жилье. Миллионы с этим не справились.
Люди, составляющие Один процент, – а в особенности их верхушка, 0,1 процента – обсуждают другие проблемы: какой реактивный самолет купить, как уберечь свои доходы от налогов. (Что произойдет, если США окончательно уничтожит банковскую тайну в Швейцарии – будут ли Каймановы острова следующими? А Андорра достаточно безопасна?) На пляжах Саутгемптона они жалуются на шум от соседей, прилетающих на вертолете из Нью-Йорка. Они также сильно беспокоятся о том, что произойдет, если они потеряют свое высокое расположение – ведь падать так далеко, но в редких случаях такое происходит.
Не так давно я присутствовал на вечеринке в доме представителя Одного процента. Будучи знакомым с проблемой неравенства, он собрал у себя ведущих миллиардеров, академиков и других людей, озабоченных данной темой. В начале вечера я случайно услышал, как один миллиардер, начавший свой путь в жизни с того, что унаследовал целое состояние, обсуждал с другим ленивых американцев, пытающихся получить все на халяву за счет других. Довольно скоро они плавно перешли к обсуждению налоговых убежищ, очевидно, не осознавая иронии. Несколько раз в этот вечер вспоминали о Марии Антуанетте и ее судьбе, когда собравшиеся богачи напоминали друг другу о риске развития неравенства вплоть до чрезмерного: выражение «помните о гильотине» задало тон всему вечеру. Тем самым они подтверждали одну из основных идей этой книги: существующий уровень неравенства в Америке не неизбежен; он не является следствием безжалостных законов экономики. Причина здесь в политике и ее принципах. И представители Одного процента говорили как раз о возможности стоящих у власти что-то с этим неравенством сделать.
Практически единственная причина, по которой проблема неравенства стала такой актуальной для богатых людей, в том, что все большее их количество осознает невозможность продолжения устоявшегося экономического роста, от которого зависит их собственное процветание, в условиях, когда подавляющее большинство граждан не увеличивает свои доходы.
Оксфордский комитет помощи голодающим на собрании элиты в Давосе в 2014 году дал понять, что неравенство в обществе нарастает: всего 85 миллиардеров обладают теми же богатствами, что и половина общего населения планеты – около 3 миллиардов людей[1]. Годом позже их стало еще меньше – всего 80. Кроме того, Оксфордский комитет помощи голодающим обнаружил, что Один процент владеет половиной всех богатств человечества и находится на пути к тому, чтобы заполучить все, что есть у оставшихся 99 процентов вместе взятых к 2016 году.
Столь значительная пропасть между богатыми и бедными появилась очень давно. В течение нескольких десятков лет после Второй мировой войны страна росла максимальными темпами и равномерно. Пока во всех сферах экономики прибыль увеличивалась, рост благосостояния был всеобщим. А прибыль беднейших росла быстрее, чем прибыль богатейших.
Это была золотая эпоха для Америки, но своими молодыми глазами я видел и темные стороны того периода. Я рос на южном берегу озера Мичиган, в одном из известных индустриальных городов Гэри, штат Индиана, и я видел бедность, неравенство, расовую дискриминацию и всплески безработицы, когда страна переживала очередной период рецессии. Была сильная конкуренция среди работающих американцев, пытающихся ухватить свою честно заработанную часть справедливо прославленного американского благосостояния. Я слышал, люди говорят, что Америка – это общество среднего класса, но те люди, которых я видел, в большинстве своем занимали нижние ступеньки этого мнимого среднего класса, и их мнение не являлось мнением большинства, управляющим политикой страны.
Мы не были богаты, но моим родителям удалось привести свой образ жизни в соответствие со своими доходами – а, в конце концов, это уже половина успеха. Я донашивал одежду за братом, которую моя мать покупала на распродажах, больше обращая внимание на прочность вещи, чем на ее дешевизну: как она говорила, скупой платит дважды. Когда я рос, моя мать, окончившая Чикагский университет в середине Великой депрессии, помогала моему отцу в его страховом бизнесе. Пока она работала, нас оставляли под присмотром нашей домработницы Минни Фэй Эллис, преданной, трудолюбивой и смышленой женщины. Даже когда мне было десять, меня тревожил вопрос: почему она получила всего лишь шесть классов образования, живя в такой богатой стране, где есть возможности для каждого? Почему она заботилась обо мне, а не о собственных детях?
Когда я окончил среднюю школу, мама занялась своей давней мечтой – вернулась к обучению, чтобы получить учительское удостоверение и затем преподавать в начальной школе. Она работала в бесплатных школах Гэри; когда белое население стало уезжать и стали прибывать люди других рас, она осталась одной из немногих белых преподавателей в школе, впоследствии ставшей сегрегированной[2]. Когда в возрасте 67 лет ее отправили в отставку, она стала преподавать в северо-западном кампусе университета Пурдю, Индиана, стараясь сделать все возможное, чтобы любой желающий имел шанс получить образование. На пенсию она вышла лишь после 80.
Подобно многим моим сверстникам, я с нетерпением желал перемен. Нам говорили, что менять общество сложно, что это требует времени. И хотя я не страдал от тех лишений, с которыми столкнулись некоторые мои сверстники в Гэри (помимо дискриминации), я солидаризировался с теми, у кого они были. В то время мне только предстояло изучить статистику доходов, но я уже чувствовал, что Америка – вовсе не земля возможностей, как это провозглашалось: потрясающие возможности были доступны некоторым, но далеко не всем. То, о чем писал Хорейшо Элджер, по крайней мере, частично оказалось мифом: многие американцы, работающие в поте лица, едва сводили концы с концами. Я, однако, был одним из тех немногих счастливчиков, которым Америка все же дала шанс: я получил национальную стипендию за заслуги в колледже Эмхерст. Именно она, в большей степени, чем что-либо другое, открыла передо мной дверь в будущее.
В статье «Миф о Золотом веке Америки» я пишу о том, что на начальных курсах в Эмхерсте я переключил свое внимание с физики на экономику. Я хотел узнать, почему наше общество функционирует так, а не иначе. Я стал экономистом не только для того, чтобы понять проблему неравенства, дискриминации и безработицы. Я также надеялся сделать что-то с этими проблемами, отравляющими нашу страну. Важнейшая часть моей диссертации, написанной в Массачусетском университете под руководством Роберта Солоу и Пола Сэмуэльсона (ставших впоследствии лауреатами Нобелевской премии), состоит в определении важнейших факторов распределения прибыли и богатств. Она была представлена на встрече Econometric Society (международной ассоциации экономистов, применяющих методы статистики и математики к экономике) в 1966 году и опубликована в журнале Econometrica в 1969 году. Спустя полвека она все еще является основой в этой области.
Однако круг читателей моего анализа неравенства был ограничен как среди обычной публики, так и среди специалистов. Людей попросту не интересовала данная тема. В профессии экономиста иногда присутствует настоящая враждебность. Это продолжалось даже тогда, когда неравенство в стране стало заметно увеличиваться, начиная с момента прихода к власти Рейгана. Один выдающийся экономист, лауреат Нобелевской премии из Чикагского университета, Роберт Лукас решительно утверждал: «Одной из вредных тенденций для здоровой экономики, самой привлекательной и… ядовитой, является сосредоточенность на вопросах распределения»[3].
Подобно многим консервативным экономистам он утверждал, что наилучший способ помочь бедным – увеличить размер благосостояния всей нации, и считал, что концентрация на такой малой части этого благосостояния, которое достается бедным, отвлечет внимание от гораздо более фундаментальной проблемы увеличения этого благосостояния. На самом деле, это давний подход к экономике, состоящий в том, что данные проблемы (эффективности и распределения, размера благосостояния и того, как оно распределяется) могут быть разделены, и в том, что работа экономиста тщательная, важная, но сложная, и суть ее в том, чтобы понять, как увеличить общее благосостояние. Распределение благосостояния – это вопрос политики, от которой экономистам следует держаться подальше.
Учитывая наличие таких выдающихся фигур в профессии экономиста, как Лукас, нет ничего удивительного в том, что эксперты практически не уделяли внимания растущему в стране неравенству. Они игнорировали то, что пока рос ВВП, доходы большинства американцев были в застое, что привело к невозможности дать четкий ответ о том, что же происходит с экономикой, понять причины растущего неравенства и придумать меры, которые бы поставили страну на верный путь.
Поэтому я с одобрением отнесся к предложению журнала Vanity Fair рассказать о данных проблемах широкой аудитории. В результате увидела свет моя статья «Из Одного процента, Одним процентом, для Одного процента», замеченная большим количеством человек, чем статья в Econometrica, опубликованная десятками лет ранее. Новый социальный строй, который обсуждался в статье в Vanity Fair, – 99 процентов американцев застряли в финансовом развитии – стал слоганом движения «Захвати Уолл-стрит»: «Мы – 99 процентов». Это выражало идею, повторяющуюся в этой и в последующих главах: почти все мы, включая многих из Одного процента, были бы богаче, если бы неравенство было менее выражено. То есть Один процент также заинтересован в том, чтобы создать менее разграниченное общество. Своими утверждениями я не хочу способствовать новой классовой войне, но я хочу закрепить новое ощущение национальной связи, разрывающейся по мере роста неравенства в обществе.
Статья была сконцентрирована на следующем вопросе: «Почему мы должны беспокоиться о росте неравенства?» Он связан не только с нашими ценностями и моралью, но и с экономикой, природой нашего общества и чувством национальной идентичности. Существуют и более широкие стратегические интересы. Хотя мы и остаемся самой значительной военной силой в мире с расходами на оборону, равными почти половине всех военных трат в мире, наши затяжные войны в Ираке и Афганистане продемонстрировали пределы этой силы. США не смогли достичь полного контроля даже на таких сравнительно небольших территориях, в гораздо более слабых странах. Сильной стороной США всегда была технология «soft power»[4] и, что более заметно, наше моральное и экономическое влияние, пример, который мы подает другим, и наши идеи, включая те, что касаются экономики и политики.
К сожалению, из-за растущего неравенства американская экономическая модель не избавляет Америку от сильного разделения населения – типичная американская семья живет хуже, чем это быль четверть века назад, с пересчетом на инфляцию. Увеличилось даже расслоение в беднейшем населении. В то время как растущий Китай считается страной с высоким уровнем неравенства и отсутствием демократии, его экономика принесла своим гражданам больше – более 500 миллионов людей были избавлены от бедности, в то время как средний класс в Америке находился в периоде стагнации. Экономическая модель, которая не приносит пользу большинству граждан страны, вряд ли станет примером для подражания другим странам.
Статья в Vanity Fair явилась основой для моей книги «Цена Неравенства», в которой я в подробностях осветил многие темы, а это, в свою очередь, привело к тому, что меня пригласили в New York Times курировать публикацию серии статей, названной нами «Великое разделение». Я надеялся, что через эти статьи я смогу привлечь внимание страны к проблемам, с которыми мы столкнулись. Мы не были страной возможностей, как считали сами и как считали многие другие. Мы превратились в преуспевающую страну с самым высоким уровнем неравенства, и мы находимся среди стран с самым малым уровнем равенства возможностей. Свидетельств тому было много. Но неравенство не было неизбежно, это не были безжалостные законы экономики: напротив, оно стало результатом нашей политики и ее принципов. Иные методы могли привести к другим результатам: лучшее функционирование экономики (или соизмеримое) и меньший уровень неравенства.
Оригинальная статья в Vanity Fair и ряд других статей, которые я написал для серии «Великое разделение», стали частью ядра этой книги. На протяжении приблизительно 15 лет я вел ежемесячную колонку в Project Syndicate. Project Syndicate, изначально посвященную тому, чтобы донести современное экономическое мышление в страны переходной экономики после падения «железного занавеса», которая со временем стала настолько успешной, что ее статьи теперь публикуются в газетах по всему миру, включая наиболее развитые страны. Неудивительно, что многие из статей, которые я писал для Project Syndicate, были посвящены тому или иному аспекту неравенства, и некоторые из них – как и статьи, опубликованные в ряде других газет и периодических изданий, – приведены в этой книге.
Хотя в центре внимания данного сборника лежит неравенство, я решил включить также некоторые статьи о Великой рецессии, написанные в период разгара финансового кризиса 2007–2008 годов, когда экономика страны и всего мира начала претерпевать
Эта книга в основном об
Я удержался от соблазна пересмотреть или расширить статьи, приведенные здесь, или даже обновить их. Я также не стал восстанавливать идеи, которые пришлось оставить за рамками оригинальных статей из-за необходимости соответствовать назначенным ограничениям на слова. Формат журналистики говорит сам за себя: статьи должны быть короткими и пробивными, отвечать проблемам нынешнего времени, без оговорок и возражений, которые так часто присутствуют в научных текстах. Когда я писал эти статьи, в то же время часто вступая в оживленные дебаты, я не забывал о том, что пытаюсь донести более глубокие мысли. Я надеюсь, что эта книга успешно передаст эти обширные идеи.
Будучи председателем Совета экономических консультантов и главным экономистом Всемирного банка, я изредка писал статьи, но не занимался этим регулярно, пока в 2000 году Project Syndicate не пригласил меня писать ежемесячную колонку. Эта задача вселила в меня уважение к тем людям, которые ведут еженедельные колонки. В отличие от них основной трудностью, с которой я столкнулся при написании колонки раз в месяц, стала задача выбора: из множества экономических проблем, появляющихся в мире каждый месяц, необходимо было выбрать ту, которая бы представляла наибольший интерес и предоставляла возможность выразить более обширную идею в своих рамках.
В течение последних десяти лет четыре из главных проблем, с которыми столкнулось наше общество, были частью великого разделения – огромного неравенства, нарастающего в США и во многих других развитых странах: ошибки в экономическом управлении, глобализация и роли государства и рынка. Как показано в этой книге, эти четыре темы связаны между собой. Растущее неравенство было как причиной, так и последствием наших макроэкономических страданий, кризиса 2008 года и последующего длительного недомогания экономики. Глобализация, как бы сильно она ни влияла на ускорение темпов роста, почти наверняка увеличила неравенство, особенно учитывая количество наших ошибок в вопросе глобализации. Ошибки в нашей экономике и ошибки в вопросе глобализации, в свою очередь, связаны с ролью особых интересов в нашей политике, которая все больше представляет интересы лишь Одного процента. И хотя политика явилась лишь частью причин наших нынешних проблем, многие ответы мы найдем именно в ней: рынок сам по себе такого не сделает. Свободные рынки приводят к увеличению власти монополий, большим злоупотреблениям в финансовом секторе, более несбалансированным торговым отношениям. Только путем реформирования нашего демократического строя наше правительство станет больше соответствовать выражению интересов
Рассуждения в этой книге сгруппированы в 8 частей, каждая из которых предваряется коротким введением, в котором я стараюсь объяснить контекст того, о чем написаны статьи, или затронуть некоторые проблемы, о которых не было возможности упомянуть в узких рамках статей.
Я начинаю с «Вступления: появление трещин». В годы, предшествующие кризису, наши экономические руководители, включая председателя ФРС Алана Гринспена, могли похвастаться новой экономикой, в которой экономические флуктуации, в прошлом бывшие нашим бедствием, остались позади; так называемая «эпоха Великого успокоения» принесла нам новую эру низкой инфляции и равномерного высокого роста. Но те, кто смотрел глубже, видели, что все это – лишь тонкая оболочка, скрывающая под собой ошибки экономического управления и коррупцию в политике в огромных масштабах (часть которой уменьшилась после скандала вокруг Энрона); и хуже того, появившийся рост не касался
После того как я представлю в части первой обзор некоторых главных проблем неравенства (включая мою статью для Vanity Fair «Из Одного процента, Одним процентом, для Одного процента» и мою вводную статью для серии «Великое разделение» в New York Times), я перейду к части второй, содержащей две статьи, в которых приведены мои личные воспоминания о моем нарастающем интересе к теме. В частях третьей, четвертой и пятой описаны масштабы, причины и последствия неравенства; в части шестой приведены рассуждения о ключевых политических идеях. В части седьмой проведен обзор неравенства и принципов, направленных на то, чтобы нести его в другие страны. Наконец, в части восьмой я перехожу к одной из главных причин неравенства в сегодняшней Америке – затянувшейся слабости нашего рынка рабочей силы. Я обращаюсь к тому, как мы можем вернуть Америку к работе на работах с зарплатой, годной для жизни. Послесловие содержит короткое интервью с редактором Vanity Fair Калленом Мерфи, затрагивающее некоторые из вопросов, периодически поднимавшихся во время дискуссий о неравенстве: когда Америка предприняла неверный шаг? Разве Один процент – это не те, кто создает рабочие места, и, следовательно, разве равенство не приведет к тому, что будет нанесен вред 99 процентам?
Это не обычная научная книга, а сборник статей и эссе, написанных для ряда периодических изданий и газет за последние несколько лет. Их тема – неравенство, зияющий разрыв, наиболее глубокий в Америке, но существующий в несколько меньших масштабах также в странах по всему миру. Мои статьи, основанные на длительных научных исследованиях, начинаются с периода, когда я стал выпускником Массачусетского Технологического университета и учился по программе Фулбрайта в Кембридже, Великобритания, в середине 1960-х. Тогда – и вплоть до недавнего момента – среди американских экономистов было мало интересующихся вопросом неравенства в обществе. Таким образом, я многим обязан своим научным руководителям, двум великим экономистам двадцатого столетия – Роберту Солоу (его собственная диссертация была посвящена этой теме) и Полу Сэмуэльсону за то, что они направили меня в эту область исследований, а также за их потрясающие идеи[5]. Особая благодарность моему первому соавтору Джорджу Акерлофу, который в 2001 году разделил со мной Нобелевскую премию.
В Кембридже мы часто обсуждали определяющие факторы распределения дохода, и я многое узнал из разговоров с Фрэнком Ханом, Джеймсом Миэдом, Николасом Кэлдором, Джеймсом Мирлисом, Партой Дасгуптой, Дэвидом Чемперноуном и Майклом Фаррелом. Здесь я преподавал, а впоследствии работал вместе с Энтони Аткинсоном, ведущим ученым – специалистом по неравенству в обществе второй половины столетия. Рэви Кэнбер, Арджун Джаядев, Карла Хофф и Роб Джонсон – другие бывшие студенты и коллеги, от которых я узнал многое о темах, которые обсуждаются в этой книге.
Роб Джонсон теперь занимает должность главы Института нового экономического мышления (Institute for New Economic Thinking, INET), основанного после Великой рецессии. Во время краха экономики все чаще пересматривались стандартные экономические модели, которые не принесли пользу стране или миру; было необходимо новое экономическое мышление, включающее большую сосредоточенность на неравенстве и ограничениях рынка. Я хочу подчеркнуть поддержку INET некоторых исследований, лежащих в основе статей в этой книге[6].
Хотя связь между неравенством и макроэкономическими результатами длительное время была главной проблемой моих теоретических изысканий и политической активности, лишь теперь, наконец, ее важность получила должное признание (в том числе и Международным валютным фондом). В связи с этим я хочу поблагодарить за сотрудничество моих коллег из Колумбии Брюса Гринвальда и Хосе Антонио Окампо, а также Комиссию экспертов по реформированию международной валютной и финансовой систем, учрежденную при президенте Генеральной Ассамблеи ООН, в которой я был председателем[7].
Каждый, кто сегодня работает в области неравенства, также многим обязан Эммануэлю Саезу и Томасу Пикетти, чья кропотливая работа произвела на свет так много информации, вскрывшей проблему неравенства в США и во многих других странах. Другие ведущие ученые, чье влияние можно будет проследить в этой книге, – это Франсуа Бургиньон, Бранко Миланович, Пол Крюгман и Джеймс Гэлбрейт[8].
Когда Каллен Мерфи, будучи в то время редактором The Atlantic Monthly, убедил меня написать о некоторых моих впечатлениях о Белом доме (статья «Бурные девяностые», которая в итоге привела к созданию моей второй книги для более широкого круга читателей)[9], я получил не только возможность выразить идеи, которые обдумывал несколько лет, но также ответить на вопрос: «Могу ли я выразить сложные идеи так, чтобы они стали доступны большой аудитории? Многие из моих научных работ я писал в соавторстве; отношения между писателем и редактором имеют с этим нечто общее, но в чем-то отличаются. У каждого из нас своя особая роль. Редактор знает о читателях столько, что я и представить себе не могу. И я ценю тот вклад, который вносит хороший редактор, оформляя статью. Хорошие редакторы помогают автору донести мысль, одновременно улучшая изложение и, в некоторых случаях, повышая интерес к теме.
После статьи «Бурные девяностые» я написал несколько других для The Atlantic Monthly, а когда Каллен Мерфи перешел в Vanity Fair, он продолжил делать мне предложения о написании статей. Одна из них, «Дураки от капитализма» (включенная в этот сборник), написанная в преддверии и после начала Великой рецессии, выиграла престижную награду Геральда Лоэба за выдающуюся публицистику. Несомненно, под влиянием Каллена я сделал большой шаг в своем писательском мастерстве.
Он тесно сотрудничал со мной, когда я писал все статьи для Vanity Fair, четыре из которых приведены в данной книге. Но что еще более важно для этого сборника – он помогал мне и неустанно трудился вместе со мной над статьей «Из Одного процента, Одним процентом, для Одного процента», которая, в свою очередь, послужила началом книги «Цена Неравенства», а затем и этой книги. Название статьи предложил Грейдон Картер; впоследствии «Мы – 99 процентов» стала слоганом движения «Захвати Уолл-стрит», символизирующим великое разделение в американском обществе.
Сотрудничество с Project Syndicate, Vanity Fair, The New York Times и многими другими СМИ, отраженное в статьях, собранных в этой книге, дало мне возможность выразить свои взгляды на то, что происходило в мире. Оно также давало мне возможность самому выбирать темы и обдумывать ответы, потому, возможно, они более вдумчивы, чем у тех, кому приходится выражать свое мнение по целому ряду тем в воскресных утренних передачах.
Редакторы каждой из этих статей сделали неоценимый вклад в собранные в сборнике эссе. Так, в частности, я хотел бы поблагодарить Севелла Чана и Аарона Ретика, которые были редакторами для серии статей «Великое разделение» в New York Times (откуда и было взято название для этой книги). Еще до того, как в 2012 году мы начали разрабатывать подробный план с целью донести проблемы растущего неравенства в Америке, со всеми его масштабами и последствиями, до американцев, мы вместе с Севеллом редактировали опубликованное здесь эссе (написанное при участии Марка Занди) «Последнее решение жилищного вопроса: массовое ипотечное рефинансирование». Аарон и Севелл провели огромную работу, отредактировав 16 статей из New York Times, приведенных здесь. У меня есть тенденция к многословности, и всегда печально видеть, как из текстов вырезают большие части; но выражение целого ряда идей в 750 или даже 1500 слов – это серьезная задача в журналистике. Убирая лишние, Аарон и Севелл всегда добавляли глубокие выводы.
Среди других редакторов, которым я многим обязан, Андржей Рапачзински, Кевин Мерфи и другие служащие Project Syndicate, Эллисон Сильвер (теперь работает в Thomson Reuters), Майкл Хирш из Politico, Рана Форухар из Time, Филипп Ольтерманн из The Guardian, Кристофер Беха из Harper’s, Джошуа Гринмэн из New York Daily News, Глен Нишимура из USA Today, Фред Хайетт из Washington Post и Эд Пейсли из Washington Monthly. Я также хочу поблагодарить за поддержку Аарона Эдлина из Economists’ Voice, Романа Фридмана из Project Syndicate, а также Фелицию Вонг, Кэти Хардинг, Майка Кончзала и Нелла Эбернати из Института Рузвельта, для которого я составил аналитическую записку. Ее я частично объясняю в моем эссе «Липовый капитализм».
Институт Рузвельта и Колумбийский университет предоставили бесподобную организационную поддержку. На базе Института Рузвельта, появившегося благодаря Президентской библиотеке имени Рузвельта, сложился один из ведущих коллективов ученых, развивающих идеи социальной и экономической справедливости. Фонды Форда и МакАртура и Бернард Шварц предоставили щедрую поддержку Институту Рузвельта и Колумбийскому университету в программе исследований неравенства.
В течение последних пятнадцати лет Колумбийский университет был моим интеллектуальным домом. Он дал мне возможность вести исследования, наградил меня смышлеными студентами, испытывающими живой интерес к спорам о новых идеях, и выдающимися коллегами, от которых я узнал столь многое. Колумбийский университет стал той средой, которая позволила мне преуспеть в том, что я любил: исследования, преподавание и отстаивание идей и принципов, которые, как я надеюсь, сделают мир лучше.
И вновь я хочу выразить благодарность Дрейку МакФили, президенту W. W. Norton и моему давнему другу, редактору Брендану Карри, который снова провел потрясающую работу, редактируя эту книгу, и его помощнице Софи Дюверной. Как и всегда я благодарен Элизабет Керр и Рейчел Зальцман из Norton – за эту книгу и за их длительную поддержку. Я также хочу отметить свое ценное многолетнее сотрудничество с редактором Стюартом Проффиттом из Penguin/Allen.
Я не написал бы эту книгу без помощи моего персонала, возглавляемого Ханной Ассади и Джулией Кунико, поддерживаемых Сарой Томас и Джиаминг Жу.
Иэмон Кирхер-Аллен не только организовал весь процесс производства книги, но и выступил в роли редактора. Ему я благодарен дважды, ведь он также редактировал каждую из статей, включенных в сборник, еще тогда, когда они только появились.
И, как всегда, больше всего я благодарю мою жену Аню, которая мужественно верила в идеи, обсуждаемые в этой книге, и в важность передачи их широкой аудитории; которая воодушевляла и поддерживала меня на пути к этому; с которой я неоднократно обсуждал все идеи, вложенные в мои книги, и которая помогла мне их сформулировать и переформулировать.
Вступление. Появление трещин
Книга начинается с нескольких работ на тему Великой рецессии, опубликованных еще до того, как Time запустил проект «Великое разделение».
Первая подборка материалов была опубликована в Vanity Fair в декабре 2007 года, в то время, когда американская экономика оказалась в состоянии глубокого кризиса, впоследствии оказавшегося самым суровым со времен Великой депрессии.
В течение трех предшествовавших кризису лет я и еще несколько экономистов предупреждали о надвигающейся угрозе. Тревожные признаки были на поверхности, любой мог их увидеть, однако слишком большое количество людей было занято слишком большими деньгами: куда удобней было просто закрыть глаза на проблему. Вечеринка, на которую были приглашены лишь избранные, была в самом разгаре, а счет предстояло оплачивать нам с вами. К сожалению, те люди, которые, по идее, должны были обеспечивать стабильное функционирование экономики, были слишком тесно связаны с теми, кто устроил вечеринку и развлекался на ней (а заодно и получал все деньги). Именно об этом повествуют главы, включенные в данную книгу в качестве вступления. Неравенство американского общества непосредственным образом связано с Великой рецессией.
Прежде всего давайте обратимся к контексту: в 1990-е годы Америка находилась в состоянии экономического бума, во многом обусловленного технологическим пузырем и стремительно растущей стоимостью новых технологий. После того как этот пузырь лопнул в 2001 году, экономика страны погрузилась в рецессию. На такой случай у администрации Джорджа Уокера Буша было универсальное средство – сокращение налогов, в особенности тех из них, которые затрагивали наиболее состоятельные слои населения.
Для членов администрации Клинтона, которым пришлось серьезно потрудиться, чтобы сократить дефицит бюджета, это представляло проблему по многим причинам. Урезание налогов возвращало дефицит, то есть сводило на нет всю проделанную за восемь лет правления Клинтона работу. Администрация Клинтона сокращала расходы на развитие инфраструктуры, образование и социальные программы помощи бедным – все ради того, чтобы побороть бюджетный дефицит. С некоторыми мерами я был не согласен, по моему мнению, было бы целесообразнее пойти на увеличение государственного долга ради инвестиций в развитие экономики страны. К тому же я испытывал опасения относительно того, что власть, которая придет на смену, бездарно промотает все результаты, достигнутые ценой огромных усилий во время правления Клинтона.
В тот момент, когда Америка скатывалась в рецессию 2001 года, политикам удалось прийти к единодушию в вопросе необходимости стимулирования экономики. С этой задачей гораздо лучше справились бы инвестиции, от которых мы отказались, нежели инициатива Буша по сокращению налогов для богатых[10]. Уже тогда я был обеспокоен увеличивающимся неравенством в распределении доходов в стране, а это несправедливое снижение налогов для богатых лишь усугубляло ситуацию. Свою статью «Налоговый план Буша. Угрозы» в New York Times Review of books[11] от 13 марта 2003 года я начал со слов: «Крайне редко меньшинству удается получить так много благодаря большинству».
Более того, я считал, что снижение налогов в перспективе окажется неэффективной мерой. Как покажет время, я был прав в своих мыслях. К этой теме я буду неоднократно обращаться на протяжении всей книги.
Самыми действенными инструментами для стимулирования спроса и сокращения неравенства являются те, которые относятся к фискальной политике, т. е. к налогообложению и государственным расходам, утверждаемой Конгрессом и администрацией. Неадекватная фискальная политика становится тяжким бременем для Федеральной резервной системы, в чьем ведомстве лежат вопросы кредитно-денежной политики. Федеральный резервный банк может (в некоторых случаях) стимулировать экономику посредством снижения процентной ставки и ослабления монетарного регулирования. Но это очень рискованные меры, рецепт на которые должен сопровождаться строгим предупреждением: «Использовать предельно аккуратно и под пристальным надзором тех, кто отдает себе отчет в потенциальных рисках». К сожалению, люди, ответственные за монетарную политику, никогда не читали таких предупреждений, к тому же они обычно являются наивными фундаменталистами от рыночной экономики, которые свято верят в то, что рынки в любом случае эффективны и стабильны. И если они недооценивали риски, которым подвергается экономика и даже государственный бюджет из-за выбранной ими политики, то до усугубляющегося с каждым днем неравенства им, кажется, и вовсе не было никакого дела. Результат такой халатности нам всем хорошо известен: они утратили контроль над технологическим пузырем, и их политика привела к беспрецедентному увеличению неравенства в распределении доходов.
Федеральный резервный банк подогревал экономику посредством низких процентных ставок и ослабления регулирования. Результатом стало возникновение экономического пузыря на жилищном рынке. Всем должно было быть очевидно, что пузырь и потребительский бум, который он повлек за собой – всего лишь паллиативная терапия. Пузыри имеют свойство лопаться рано или поздно. Наше непомерное потребление означало, что 80 процентов американцев
Статьи, включенные в первый раздел данной книги, описывают политические решения, которые послужили фундаментом для Великой рецессии. Где мы допустили ошибку? Кто виноват? Несмотря на то что акторам финансового рынка, а также Федеральной резервной системе и Казначейству США удобно говорить, что произошедшее было форс-мажором, непредсказуемым и случающимся раз в сто лет, я был уверен тогда и еще больше убежден теперь, что кризис был создан руками определенных людей. Один процент населения (некоторые представители этого одного процента, если быть точным) сделали это со всеми нами. И сам факт того, что такое смогло произойти, является свидетельством великого разделения.
В том, что в результате Великой рецессии пострадали люди, нет никаких сомнений. Но кто являлся исполнителем этого «преступления»? Если верить Министерству юстиции, которое не вынесло ни единого обвинения в адрес руководителей крупных банков, безусловно, сыгравших центральную роль в этой драме, данное преступление не имело
Так что же привело нас в такую ситуацию? Налицо некомпетентность и неправильные оценки. Необдуманная и убого реализованная война в Ираке, совокупные издержки которой достигли триллионов[16], – один из самых красноречивых примеров. Но лично я основную вину возлагаю на совокупность идеологических решений и особых интересов определенных людей. Совокупность этих же факторов привела к растущему неравенству в распределении доходов среди населения США. Я считаю важным обратить внимание на расхожее убеждение, что свободные рынки всенепременно эффективны и стабильны. Необходимо знать важный момент: серьезные экономические колебания сопровождали капитализм с самого его начала. Некоторые считают, что единственное, что нужно делать, – это обеспечивать стабильность на макроуровне, как будто сбои рыночного механизма случаются исключительно в серьезных макродозах. Я считаю иначе: макрокризисы – это только вершина айсберга. Существуют еще бесчисленные проявления неэффективного функционирования рынка, которые не так заметны. Сам кризис является достаточно убедительным доказательством того, что крах рынка стал следствием череды ошибок в управлении рисками и распределении капитала, допущенных банками, предоставляющими ипотечное кредитование, инвестиционными банками, агентствами, составляющими рейтинг кредитоспособности. По сути, количество причастных к созданию кризиса в совокупности насчитывает миллионы участников в финансовом секторе[17].
Я также считаю, что лицемерие сторонников экономики свободных рынков проявилось во время Великой рецессии: эти псевдосторонники свободной рыночной экономики были счастливы принять помощь со стороны государства, особенно в форме существенной финансовой поддержки. Подобная политика деформирует экономику и, безусловно, ведет к снижению экономической эффективности. Более того, последствия такой политики несправедливо распределяются в обществе – богатым достается еще большее количество денег, а всем остальным приходится за это расплачиваться.
Когда я размышлял о том,
Как я многократно писал[18], бюджетный дефицит не всегда является проблемой, например, когда деньги идут на инвестиции, и тем более если это происходит в момент ослабления экономики. Но дефициты бюджета при Буше представляли действительно серьезную проблему. Дело в том, что они имели место в период кажущегося процветания, пусть это процветание и распространялось лишь на очень немногих. Деньги из бюджета направлялись не на то, чтобы как-то укрепить экономику, а на то, чтобы пополнить копилку крупных корпораций и кошельки представителей Одного процента. Мое беспокойство усиливалось еще и тем, что я предвидел надвигающуюся бурю. Хватит ли у нас ресурсов, чтобы справиться с ней? Отличатся ли консерваторы недостатком финансового благоразумия и в этот раз, избрав путь аскезы в тот момент, когда экономика отчаянно нуждается в кардинально противоположном средстве?
Для данной книги особенно важно то, что годы правления Буша ознаменовались увеличивающимся неравенством распределения доходов, которое, впрочем, он или не замечал, или предпочитал не предпринимать никаких мер, кроме тех, которые лишь усугубляли ситуацию. Написанная по этому поводу статья была короткая, в ней я не мог уместить весь длинный перечень того, что пошло не так. И я не сказал о том, что хотя во время правления Клинтона неравенство немного сократилось, при Буше доход (средний)
Но, пожалуй, самый фатальный прокол президента в то время – это создание условий для Великой рецессии. В эту тему я углублюсь и буду говорить о ней более подробно на протяжении двух следующих глав. Снижение налогов для богатых, о котором я говорил выше, сыграло значительную роль в этой драматичной истории. Эта мера не только не справилась с задачей стимулирования экономики, но и обострила и без того серьезное неравенство в стране. Она также послужила наглядной иллюстрацией для еще одной темы, к которой я обращусь чуть позже в книге и которую взял на вооружение Международный валютный фонд – организация, славящаяся тем, что не занимает никаких «радикальных» позиций: неравенство всегда ассоциируется с нестабильностью[20]. Создание кризиса 2008 года служит примером того, как это происходит: центральные банки намеренно раздувают экономические пузыри в качестве реакции на ослабевающую по причине увеличивающегося неравенства экономику. Эти пузыри в какой-то момент схлопываются и разрушают экономику страны. (Несомненно, Федеральный резервный банк должен был осознавать риски. Но его руководство продемонстрировало практически слепую веру в рынки. Организация не уделила должного внимания обостряющейся с каждым днем проблеме неравенства, подобно Бушу, который повторно назначил председателем Федеральной резервной системы Алана Гринспена, а после того как тот ушел в отставку, поставил на его место Бена Бернанке, своего главного советника по экономическим вопросам.)
На фоне этого возникает и третья тема: роль политики. Я подразумеваю политику в целом и политические меры в частности, которые в перспективе оказываются значимыми. Соединенные Штаты могли отреагировать на ослабевающую экономику инвестициями в ее развитие или мерами, способствующими сокращению неравенства. И то, и другое поспособствовало бы укреплению экономики и становлению более справедливого общества. Но экономическое неравенство неизбежно ведет и к неравенству политическому. В Америке произошло то, что и должно было произойти в государстве, где общество расколото. Вместо увеличенных инвестиций на деле мы получили сокращение налогов и поддержку бизнеса для богатых людей. Вместо мер регулирования, которые помогли бы стабилизировать экономическую ситуацию и защитить простых граждан, мы получили дерегулирование, которое привело к еще большему неравенству и сделало людей жертвами банкиров.
Чтобы понять корни Великой рецессии, необходимо обратиться к прошлому, а именно к курсу на дерегулирование, набравшему обороты во время президентства Рональда Рейгана. В главе «Ошибки капиталистов» я выявляю пять критических «ошибок», которые не только отразили основные тенденции в нашем обществе, но и в совокупности усилили эффект от каждой ошибки по отдельности, что в результате вылилось в самый глубокий экономический кризис за последние три четверти века. Некоторые из них прекрасно иллюстрируют новую силу финансов: назначение Гринспена председателем ФРС, потому что он поддерживал политику дерегулирования, сама политика дерегулирования, которая, начавшись еще при Рейгане, продолжилась при Клинтоне и включала в себя в числе прочего разрушение стены между инвестиционными и коммерческими банками[21].
Регуляторы не делали того, что должны были делать. Более того, именно финансовый сектор своими руками совершал преступление. На момент написания статей мы лишь частично понимали, насколько критична ситуация. Мы знали, что банки неправильно повели себя в ситуации риска и неадекватно перераспределили капитал, при этом щедро награждая огромными бонусами своих управляющих за проделанную ими работу. Мы также понимали, что сама система бонусов порождает стимул идти на чрезмерные риски и действовать недальновидно. Мы знали, что кредитно-рейтинговые агентства не справились со своей задачей оценивать риски. Мы знали, что система секьюритизации, которую так расхваливали за ее мнимую способность управлять рисками, сама подталкивала банки, предоставляющие ипотечные кредиты, понизить стандарты (т. е. на то, что называется безответственным поведением). Мы знали, что банки откровенно занимались грабительским кредитованием.
Но чего мы не знали, так это того, насколько аморальны и безответственны банки и насколько легко они готовы прибегнуть к эксплуататорским методам. Также, например, мы не осознавали масштабов грабительского кредитования. Мы не были в курсе их махинаций на валютных и других рынках. Мы не догадывались о вопиющей небрежности в учетах и их стремлении пополнить число должников. И уж тем более мы не отдавали себе отчет в том, каков настоящий размах мошеннического поведения, причем не только со стороны банков, но и со стороны кредитно-рейтинговых агентств и прочих игроков рынка. Борьба среди рейтинговых агентств за выставление лучших оценок (их работа оплачивалась только в том случае, если банки «использовали» присвоенные им оценки, а использовали они лишь те, которые были для них наиболее благоприятны) привела к тому, что они сознательно игнорировали важную информацию, которая могла бы принести гораздо менее положительные оценки.
Главы, приведенные ниже, дают основательное описание моментов, в которых финансовый сектор допустил ошибки.
В статьях, включенных в это издание, я подробно останавливаюсь именно на финансовом секторе, и это неспроста. Джейми Гэлбрейту из Техасского университета удалось убедительно продемонстрировать[22], что существует самая непосредственная связь между увеличивающейся финансиализацией мировых экономик и ростом неравенства. На примере финансового сектора стало очевидно, что произошло с нашей экономикой. Именно он стал главным виновником роста неравенства, основным источником нестабильности экономики и серьезной причиной низких экономических результатов за последние три десятилетия.
Разумеется, изначально все планировалось совсем иначе. Либерализация финансовых рынков («дерегулирование») задумывалась как предоставление финансовым экспертам возможности более эффективно распределять капитал и лучше управлять рисками. Результатом должен был стать более быстрый и стабильный рост. Сторонники сильного финансового сектора были правы в одном: невозможно получить эффективную экономику без эффективно функционирующего финансового сектора. Но как мы неоднократно могли наблюдать, финансовый сектор не в состоянии исправно функционировать сам по себе. Чтобы не допустить потенциальное причинение вреда финансовым сектором остальному обществу и убедиться в том, что он справляется с возложенными на него функциями, необходимы строгое регулирование его деятельности и контроль за исполнением регламентаций. К сожалению, последние обсуждения проблемы эффективности финансового сектора концентрировались исключительно вокруг первой части задачи (как не допустить того, чтобы банки и прочие финансовые институции не навредили большинству, подвергнув его чрезмерным рискам или другой форме эксплуатации) и практически игнорировали вторую.
Кризис, в котором погрязли США и за ними весь мир в 2008 году, как я уже говорил, был рукотворной катастрофой. Я и раньше видел случаи, когда сочетание серьезных (и часто неправильных) идей и серьезных интересов порождает катастрофические последствия. В бытность мою шеф-экономистом Всемирного банка я имел возможность наблюдать, как после окончания эпохи колониализма Западу удавалось продвинуть фундаменталистские идеи свободного рынка (многие из которых отражали взгляды и интересы Уолл-стрит) в развивающиеся страны. Безусловно, развивающимся странам не приходилось выбирать: колониальные державы разорили их, безжалостно эксплуатируя, расходуя их ресурсы, но не делая ничего для того, чтобы развивать экономики этих стран. Они нуждались в поддержке развитых стран, и тогда Международный валютный фонд и другие организации вынесли условие, что развивающиеся страны должны открыть свои внутренние рынки и впустить на них потоки товаров из развитых стран несмотря даже на то, что сами развитые страны отказались открыть свои рынки для их сельскохозяйственной продукции.
Это политическое решение провалилось: доход на душу населения в Африке упал, в Латинской Америке началась стагнация, лишь некоторые представители верхушки получили выгоду. Тем временем Восточная Азия избрала другой курс: правительства бросили силы на развитие стран (их стали называть «государства развития»), доходы на душу населения стремительно удваивались, утраивались и в итоге выросли в восемь раз по сравнению с изначальными. За тридцать с небольшим лет доходы американцев не сдвинулись с места. Китай же из бедной страны со средним уровнем дохода на душу населения меньше одного процента от этого же показателя в Америке и ВВП, составлявшим менее пяти процентов от ВВП Штатов, превратился в страну с крупнейшей экономикой в мире (по итогам сравнения паритетов покупательской способности). Ожидается, что через четверть века экономика Китая превысит экономику США в два раза.
Часто идеологии обладают большей силой, нежели очевидные факты. Сторонники экономики свободного рынка редко оглядываются на успех регулируемой экономики Восточной Азии. Они предпочитают обсуждать неудачи Советского Союза, который вовсе отказался от рыночных отношений в экономике. После падения Берлинской стены и краха идеологии коммунизма могло
В каком-то смысле мы, однако, обошлись с этими странами не хуже, чем со своей собственной страной. И при Клинтоне, и при Буше мы проводили политику, которая была выгодна финансовому сектору. В «Анатомии убийства» я коротко рассказываю о том, каким образом политические стратегии Штатов привели к кризису. (В своей книге «Свободное падение» я разбираю эту тему гораздо более детально.)
Здесь же мой основной интерес сосредоточен на том, как финансовый сектор поспособствовал обострению неравенства. Для этого у финансиализации существует несколько каналов. Финансовый сектор отличается рентоориентированным поведением и стремлением к присвоению богатства. Для того чтобы разбогатеть, есть два основных способа: увеличить размер национального пирога и постараться урвать кусок побольше от существующего пирога, причем размер пирога в процессе может даже уменьшиться. Доходы представителей верхушки финансового сектора в большей степени зависят именно от второго способа. При этом богатство представителей верхушки формируется не только за счет богатства других таких же состоятельных людей отчасти посредством рыночных махинаций, но и путем выкачивания денег из представителей основания экономической пирамиды. Именно на агрессивном кредитовании и грабительских условиях займов зарабатываются миллиарды. Более того, они откровенно злоупотребляют своей монопольной властью на выпуск и обслуживание дебетовых и кредитных карт, облагая предпринимателей непомерно высокими процентами по всем банковским операциям, которые функционируют примерно как налоги; в результате такого «налогообложения» растет не благосостояние общества, а размеры кошельков банкиров. В условиях конкурентной рыночной среды эти удержанные банком проценты по операциям трансформируются в более высокие цены, которые приходится платить обычным покупателям.
До наступления кризиса участники финансового сектора активно били себя в грудь, называли себя не иначе как двигателями экономического развития и утверждали, что их инновационный подход обеспечил невиданную прежде эффективность экономики страны.
Единственный адекватный показатель того, насколько эффективна экономика страны, – это средний уровень жизни обычной семьи, и с этой позиции ни о каком экономическом росте за последнюю четверть века говорить не приходится. Даже если использовать в качестве мерила величину ВВП, эффективность здесь также гораздо ниже, чем в десятилетия, предшествовавшие либерализации и финансиализации экономики, да и тот экономический рост, который удалось зафиксировать, едва ли можно причислить к заслугам финансового сектора. И если вклад финансового сектора в экономический рост сомнителен, то махинации в нем непосредственным образом поспособствовали усугублению экономической нестабильности, которая стала особенно заметна к началу кризиса 2008 года.
Данные о ВВП и доходах могут рассказать многое о том, каким образом финансовый сектор посодействовал тому, что экономика страны пошла под откос. За несколько лет до кризиса финансовый сектор подмял под себя серьезную долю экономики – 8 процентов ВВП, 40 процентов всей прибыли корпораций – без видимых результатов для общества. Конечно, на тот момент уже образовался кредитный пузырь, но вместо того чтобы предоставлять займы на реальные инвестиции, которые бы обеспечили увеличение размера зарплат и устойчивый экономический рост, финансовый сектор активно участвовал в спекуляции и повышении цен на недвижимость. Более высокие цены на недвижимость французской Ривьеры или апартаменты в Манхэттене для миллиардеров не обеспечивают более эффективную экономику. Это помогает понять, почему, несмотря на невероятное увеличение отношения благосостояния к доходам, средний уровень заработной платы оставался на прежнем уровне и реальная доходность капитала не снизилась. (Согласно одному из классических экономических законов – закону убывающей отдачи – доходность капитала должна была снизиться, а зарплаты увеличиться. Совершенствование технологий лишь подтвердило вывод о том, что средний уровень заработной платы должен был вырасти даже в том случае, если бы размер заработной платы за некоторые виды труда сократился.)
Злоупотребление рисками в финансовом секторе в совокупности с успешным ослаблением регулирования привели к самому тяжелому кризису за три четверти века – результат, который был предсказуем и предсказывался. Как и всегда бывает в подобных случаях, пострадали в основном бедные слои населения, которые остались без работы и столкнулись с перспективой затяжной безработицы. Последствия кризиса 2008 года для обычных американцев оказались особенно суровыми, учитывая то, что в период с 2007 по 2013 год более 14 миллионов заложенных домов было отобрано, а также то, что серьезно сократились государственные расходы, в том числе и на образование. Агрессивная монетарная политика (так называемая «политика количественного смягчения») была нацелена преимущественно на восстановление прежних цен на фондовом рынке, а не на кредитование малого и среднего бизнеса. В результате она оказалась весьма эффективной с точки зрения восстановления прежнего уровня благосостояния богатых людей, но не сделала ничего, чтобы помочь среднестатистическим американцам или хотя бы создать для них рабочие места. Именно поэтому в первые три года так называемого восстановления экономики после кризиса 95 процентов увеличений в уровне доходов пришлись на долю Одного процента, и именно поэтому спустя шесть лет после начала кризиса средний уровень благосостояния упал на 40 процентов по сравнению с докризисными показателями.
Финансовый сектор сыграл еще одну знаковую роль в процессе обострения неравенства в распределении доходов (и низкой экономической эффективности) как в Америке, так и во всем мире: ранее я уже говорил о том, что вопиющее неравенство является следствием той политики, которую он проводил. Финансовый сектор сознательно продвигал политику, которая ведет к увеличению неравенства, и придумывал целую идеологию для ее оправдания. Разумеется, некоторые представители финансового сектора заняли оппозиционную позицию; было много и тех, кто придерживался философии разумного эгоизма. Но в общем и целом финансовый сектор лоббировал идею о том, что самостоятельное функционирование рынков ведет к исключительно положительным результатам, и по этой причине государство должно либерализировать рынки и способствовать приватизации. Он также настаивал на том, что прогрессивное налогообложение необходимо ограничить по причине того, что оно лишает стимула участников рынка. По версии финансового сектора, необходимо было сконцентрироваться на борьбе с инфляцией, а не на создании рабочих мест. И после того как череда подобных решений со стороны финансового сектора привела к Великой рецессии, единственная забота о бюджетном дефиците вылилась в сокращение государственных расходов, от которого пострадали простые американцы. Такая политика со стороны финансового сектора лишь усугубила экономический спад.
Широко известно, что рыночные экономики функционируют наиболее эффективно при условии их прозрачности – ресурсы распределяются максимально разумно только при условии доступности достоверной информации. И хотя рынки, в особенности финансовые, могут выступать в поддержку прозрачности в отношении других, сами они делают все возможное, чтобы не быть слишком прозрачными. В конце концов, в случае существования предприятия в условиях прозрачности и конкурентных рынков его прибыль стремится к нулю. Спросите любого предпринимателя: работать внутри такого рынка – сомнительное удовольствие. Приходится бороться, чтобы удержаться на плаву. Практически отсутствует потенциал роста. Именно поэтому они так заботятся о конфиденциальности и бережно хранят секреты бизнеса. Это вполне естественно и понятно. В этом случае государство должно выступать в качестве регулятора и компенсировать подобные тенденции, чтобы обеспечить прозрачность и конкурентоспособность рыночной среды. Но этого не происходит, если государство зависит от бизнеса и, в особенности, от финансового сектора. С этой точки зрения я глубоко разочарован тем, что произошло в администрации Клинтона. Такое вполне можно ожидать от администрации правого толка, но точно не от той, которая заявляет о том, что ставит интересы людей во главу угла. В статье «Ошибки капиталистов» я объясняю, каким образом администрации Клинтона и Буша создали стимул для «фальсификации цифр». К сожалению, и администрация Барака Обамы не сумела воспользоваться кризисом 2008 года для того, чтобы повысить прозрачность рынков, закрывая глаза на торговлю внебиржевыми деривативами, – разрушительную силу в ситуации кризиса, – наложив на нее лишь некоторые ограничения.
Список виноватых, приводимый в главе про «анатомию убийства», содержит еще одну категорию – экономистов. Это все те многочисленные эксперты, которые утверждали, что рынки имеют склонность к саморегулированию, которые подвели так называемую интеллектуальную базу для оправдания политики дерегулирования, вопреки множественным историческим примерам, доказывающим несостоятельность идеи нерегулируемых и недостаточно регулируемых финансовых рынков, и вопреки прогрессу в экономической теории, которая объясняет, почему финансовые рынки
Законопроект Додда – Франка, предусматривающий реформу в финансовом секторе, никак не затронул рискованный аспект крупных банков. По сути, мы только усугубили положение дел теми действиями, которые предпринимали для борьбы с кризисом: мы одобряли, а иногда требовали слияния банков, и теперь концентрация рыночной силы даже выше, чем была до кризиса. У этой концентрации есть неприятное следствие: она ведет к концентрации политической силы, настолько очевидной, что эффективное регулирование банковской системы становится невозможным. Единственный удачный момент, связанный с законопроектом, заключался в том, что он ограничивал полномочия финансовых учреждений, застрахованных государством, выписывать деривативы – печально известные финансовые продукты, которые привели к краху AIG[23] и оказанию государством крупнейшей в истории планеты финансовой помощи. И хотя по-прежнему нет единого мнения насчет того, являются ли деривативы разновидностью «азартных игр» или же инструментом хеджирования рисков, нет ни одной достаточно веской причины для того, чтобы их выписывали
Поделиться книгой: