Помоги проекту - поделись книгой:
– Нет уж, без демонстраций. Валяйте в том же духе. Здорово обогащает.
Все-таки ребята встали, проводили его до двери и даже несколько виновато пожали ему руку. Но Чернышев видел, что они в общем рады его уходу.
Он шел по улице и ругал себя за потерянный вечер. Он пожертвовал библиотекой, он так хотел увидеть ребят, рассказать новости. Знают ли они, чем он сейчас занимается? Хотелось похвастаться, и не удалось. Это его обидело? Нет. В прошлом году они собирались так же часто, как и в школе. Было очень интересно. А сейчас? Тоже мне, товарищи! Картежники!
Наука, его наука, которой он твердо решил посвятить всю свою жизнь, после двух лет обучения на физмате уже была ясна ему в общих контурах. Он кое-что знал и понимал, что Эйнштейном ему не стать, но для того, чтобы достигнуть, например, уровня академика (теоретически это возможно), нужны десятки лет напряженного труда, шестнадцатичасовой рабочий день, плюс ясная голова, плюс определенный талант. Он надеялся, что хоть какая-то одаренность (скромно) у него есть. Одержимость, желание погрызть науку – это у него, во всяком случае, было, и Чернышев считал, что только космическая катастрофа может отвлечь его от намеченной цели.
Наиболее выдающиеся математические открытия делались учеными в возрасте двадцати лет, пока у человека сохраняется свежесть мышления, пока еще хватает наглости сомневаться в незыблемости математических истин: скажем, действительно ли дважды два – четыре? Потом, с годами, уму, обремененному тоннами аксиом, все труднее отходить от них. В дальнейшем человек может блестяще разрабатывать теории, развивать, связывать с практикой, то есть заниматься очень важной и полезной работой, но эти теории в основе, в зерне своем, создавались двадцатилетними. Чернышев знал это и ждал своего часа.
Но в этот вечер его приключения еще не кончились.
Не доходя до Арбатской площади, он встретил девушку («Очень красивая, – отметила та часть его мозга, которая не участвовала в размышлениях о судьбах математики, – повезет же тому, кто на такой женится»), и вдруг эта девушка улыбнулась ему и сказала: «Привет», – а он автоматически ответил, потом удивился, потом оглянулся, потом вспомнил, что это Алла, та самая, в которую был безнадежно влюблен Звонок и с которой одно время встречался Медведь, но так ничего и не добился, и они как-то разбежались в разные стороны. И тут же мозг великого человека – все миллионы нервных клеток дружно отвернулись от любимой науки и разом переключили свою энергию на отношения Аллы с Русланом и Мишкой, и анализ этих отношений оказался весьма интересным.
«По местам! – скомандовал Чернышев. – Только этого мне не хватало! Если каждая такая встреча будет отвлекать меня от мыслей о науке, то академик Колмогоров может спать спокойно».
Относительный порядок был восстановлен, но тут на Чернышева налетел парень и наверняка сбил бы его с ног, если бы наш стремящийся к аскетической жизни математик не занимался в школе боксом да и теперь не ходил на занятия в секцию, ходил, правда, нерегулярно, но достаточно для того, чтобы подтвердить свой второй разряд.
Парень был очень пьян. Он тупо посмотрел на Чернышева, пробормотал что-то неразборчивое, качнулся и хотел продолжать свой замысловатый путь. Но Чернышев тряхнул его:
– Ленька!
В глазах у Леньки появилось осмысленное выражение. Он узнал Чернышева. В течение следующих двадцати минут (ибо Чернышев решил, что это тот самый случай, когда наука может подождать, а товарища надо доставить домой) Ленька нес ахинею про «Арагви», официанта и некую девицу Лиду.
Чернышев погрузил Леньку в лифт и, возвращаясь, рассуждал о странностях жизни, вспоминал ребят, школу, приключения их в школе и после и приходил к выводу, что все у них было хорошо и, вероятно, еще будет неплохо, но вот так начинаются разные судьбы, вот так люди расходятся. Мы клялись в дружбе до гробовой доски, но постепенно придем к тому, что, собравшись и крепко выпив на радостях, не будем знать, о чем говорить, кроме: «А помнишь, Миша?», «А помнишь, Яша?».
По вечерам соседи собирались на кухне. Придя с работы, они готовили суп или разогревали вчерашнюю кашу. На газовых конфорках горячились чайники, кастрюли рассерженно подбрасывали крышки, сковородки плевались раскаленным жиром. Соседи бдительно дежурили каждый у своей посудины и изредка вели разговоры на отвлеченные темы (в основном про телевидение). Даже непосвященный, новый человек мог догадаться, что на кухне существовали две враждебные партии. Правда, баталии с битьем тарелок, руганью и звонками в милицию отошли в далекое прошлое, но подспудно, в якобы невинных репликах, еще тлели огоньки былых страстей. Кухня была выкрашена только наполовину. Дощатый пол имел странную, пеструю окраску. Каждый из жильцов мыл только свои доски, причем в разное время.
Самой колоритной фигурой на кухне была Нина, женщина лет пятидесяти, но с повадками тридцатилетней. Иногда она пела («Филиал Большого театра», – жаловались соседи, впрочем, не очень зло), иногда неделями молчала и, выходя на кухню, так швыряла кастрюлю с водой, что брызги попадали в ближайшие посудины. Но в принципе она была человеком добродушным, наивным, и ей многое прощалось за (кухонный термин) «неумение устроить свою жизнь». Ее единственной страстью были кошки, вернее, один какой-нибудь кот – до тех пор, пока он не пропадал. Самые изысканные блюда готовились для очередного Васьки (масса комментариев среди коммунальной братии по этому поводу).
Юрка, естественно, старался как можно реже бывать на кухне, почти ни с кем не здоровался и мечтал скорее вырваться из этого ада, потому что даже у себя в комнате мать заводила разговоры: «А вот сегодня Нинка…» – и Юрка откладывал учебник и кричал: «Помолчи, понимаешь? Мне эти дрязги неинтересны!»
Но однажды в училище он вышел «на этюд», надев женский платок, и изобразил, как Нина стоит у плиты, как разговаривает с его матерью, как бегает по двору, клича: «Васенька, Васька, миленький, тепленький, куда спрятался, паршивец проклятый!»
И весь курс (тридцать молодых гениев, знающих все про Станиславского и про Мейерхольда, уверенных, что скоро все они будут играть только Ромео или только Джульетту на сценах самых крупных театров), весь курс лежал в лежку, и сам Евгений Евгеньевич еще долго смеялся и говорил:
– Бутенко-то! Весьма неожиданно!
Некоторое время спустя Юра стал ловить себя на том, что не просто повторяет заинтересовавшие его движения, позы, слова разных людей (страсть передразнивать была у него с детства), а пытается понять, почему этот человек именно так делает.
Инвалид пьет газировку и, ставя стакан на место, предварительно смахивает воду с металлического лотка. Откуда у него этот жест?
Шофер такси отказывается от предложенной сигареты: «Спасибо, освобожден».
У военного спрашивают, какое сегодня число. Он смотрит на часы: «Двадцать пятое, четверг».
Юрку стало интересовать, почему, в силу каких причин человек смотрит на часы, когда спрашивают, какое сегодня число, и отвечает «освобожден», когда предлагают сигарету.
Теоретически он давно знал о «вживании в образ» и еще на приемных экзаменах очень мило изображал, как парень нервничает, когда девушка опаздывает на свидание. Вот это было понятно. А теперь? Эти проклятые «почему?» стали возникать у Бутенко не только при репетиции «отрывка», когда он должен был вжиться в роль Фамусова, а повсеместно, ежедневно, ежечасно.
Он опять вспомнил Нину.
Почему Нина? А где отчество? Кто-нибудь знает его?
«Васенька, миленький, тепленький, дрянь паршивая!» – очень потешно. А мог бы он сам так сказать? Конечно нет. А почему?
Он стал приглядываться, прислушиваться, анализировать.
Когда-то, в древние века, в эту квартиру вселились молодые люди. На кухне было шумно и весело. Жили дружно. Нина пела, а мужчины говорили: «Ай да Нина!» Но годы шли, а она так и осталась одна. Работница на фабрике. Когда-то. Теперь уборщица в одном министерстве. Кажется, все ясно. А понял ли ты ее до конца?
Нет, так мы ничего не добьемся. Давай по-другому. Каждый, даже самый обыкновенный день приносит тебе какую-то радость. Хорошо приняли отрывок, Евгений Евгеньевич изволил побеседовать с тобой полчаса наедине, Маша пришла на свидание, встреча с ребятами, «Спартак» выиграл и прочее, и прочее. И даже если день несчастливый и ничего не получается, все равно ты мечтаешь: когда-нибудь выйду на большую сцену и галерка будет вопить: «Бутенко!»; когда-нибудь Маша перестанет ходить с Эдиком; когда-нибудь кинорежиссер Марк Донской зайдет за кулисы и, ткнув пальцем в мою сторону, скажет: «Вот то, что мне нужно».
Теперь представь. Ты просыпаешься утром. У тебя болит живот, грудь, поясница. И некому пожаловаться. Соседи? Ох, уж эти соседи! Вчера Кабанова мыла пол, так всю грязь в мой угол, а этот длинный сорванец Юрка так и норовит пнуть кота.
Радио, которое будит тебя каждое утро, весело сообщает о пуске новой домны, да еще о каком-то плане, да о том, что где-то кто-то кого-то не то убил, не то съел. А ты тут при чем?
Ты всю жизнь гнешься, гнешься, иногда премию выпишут, а к Новому году замяли. Спасибо, свой угол есть. А то пришлось бы жить с сестрой. Сестра – давно это было – вышла замуж за Петьку-пьяницу. Петька ее бьет (сама виновата), но зато у нее свой дом, и Сережка, сын, в школу ходит. Придешь к ней на праздники – еще ничего, а в будни – масло в буфет прячет. Всегда была жадина. А ты ведь Сережке книжку купила. Нет уж, лучше жить одной. Чтоб куском не попрекали. Сама себе хозяйка.
Так? Примерно так.
А потом Нина идет на работу, где ее ничего нового не ждет. Смог бы ты ругаться каждый день, как уборщица тетя Варя, что, дескать, опять наследили? Нет, никогда. Но это твоя психология. А Нина? Может, у нее свои радости? Поболтала с вахтером, начальник обещал премию в этом квартале. Или бесплатный билет на концерт.
Жизнь без мечты?
А может, она мечтает, что когда-нибудь выйдет на пенсию и тогда можно будет завести двух котов и не простаивать вечерами длинные очереди в магазинах, а ходить днем, когда мало народу. Или еще другая, непонятная тебе мечта – что пьяница Петька прогонит сестру (или сестра – пьяницу Петьку) и сестра будет просить Нину переселиться к ней и перестанет прятать масло подальше в буфет, когда Нина садится за стол.
Несчастная? Да, одиночество, болезни, ссоры с соседями, скоро умрешь – и никто на могилу не придет. И Нина неделями молчит и ставит кастрюльку с треском: «Чтоб им всем, занудам, подавиться!»
А может, для нее счастье, когда в воскресенье все чисто убрано, и есть обед, и Васька, сытый, довольный, мурлыкает. А вечером она смотрит кино, плохую комедию, а ей смешно, она довольна: «Во дают, только зачем эти надписи перед фильмом, еще не знаешь, кто кого, а уже объявляют, время только теряешь, начинали бы сразу, а кому интересно, тот потом прочитает».
И есть одно существо, которое ты можешь и приласкать, и наказать, которому ты начальник и которое без тебя пропадет. Васенька. Он тебя любит (все на крышу норовит, дрянь такая!).
Так? Приблизительно.
А может, она счастлива, когда сидит на профсоюзном собрании как равная со своим многочисленным начальством? Может, она оратор? Требует, чтоб купили полотеры? Или быстро смывается с собрания домой, к Васеньке?
Ты идешь по улице и мечтаешь о девушке, прекрасной незнакомке, которая в любую минуту может выскочить из-за угла. О чем мечтает она, сидя летними душными вечерами на бульваре, одетая в синее выцветшее ситцевое платье, ярко-красный платок и капроновые (единственные) чулки с огромной черной пяткой?
А помнишь, как ты, еще мальчишка, пришел, усталый и голодный, из школы, со второй смены, и родители ушли на весь вечер, а ключ от комнаты ты потерял, и Нина завела тебя к себе, посадила на сундук и накормила жареной картошкой. Кстати, тот бывалый, обитый железом сундук последней модели двадцатых годов до сих пор стоит у нее в комнате на том же месте.
Через несколько месяцев Юрка Бутенко опять приготовил «отрывок». Он назвал его «День одной женщины».
Но на этот раз тридцать молодых гениев, знающих все про Станиславского и про Мейерхольда, не смеялись, а Евгений Евгеньевич сказал: «Однако». И все. А Эдик подошел и сказал: «Старик, я чего-то не понял. Да и вообще, стоит ли, простая баба, таких много». (К тому времени гении на курсе перестали мечтать о Ромео и Джульетте и все хотели играть социальных героев и героинь.)
Маша считала, что Юрка «провалил» отрывок. Правда, потом, когда Евгений Евгеньевич стал говорить в кулуарах, что Бутенко самый способный на курсе, она изменила первоначальное мнение.
Под этот «целинный вариант» старой туристской песни шел на восток «пятьсот веселый» поезд Энергетического института.
И было – солнце (норовит расплавить голову, никуда не спрячешься, ходишь как ошпаренный), дождь (все промокло: и одежда, и ботинки, и сено, и носки, что вчера, как дурак, стирал, – а в Африке, говорят, жара), картошка, картошка и картошка (где-то на базе в трехстах километрах застряли мясные консервы), пшено, пшено и пшено («кашу пшенную рубали»), тоска (льет, льет и льет, и работать нельзя, и книги все перечитали, и «сорок дней уж за спиной, мама, я хочу домой»), работа по шестнадцать часов, по двадцать четыре часа в сутки (сваливался тут же на солому, не было сил идти в барак, не было сил умыться), и очень здорово (я теперь комбайн могу вести – не веришь? – Колька мне давал, два часа стоял у штурвала, да, брат, там всему научишься, это тебе не дома у холодильника загорать), и очень весело (кругом свои ребята, коммуна, утром будили друг друга, швыряя кеды в кровать), и очень полезно (самостоятельная жизнь, воздух, солнце, иногда вода, закалка организма, и, между прочим, совсем неплохо, когда видишь горы зерна и знаешь, что это ты сам убирал его), но об этом не вспоминают. Не принято.
А последний день, когда дали расчет и ребята наконец отменили «сухой закон», – вот этот день вспоминают часто и охотно.
Миша Медведев был начальником одного из отрядов. Как комсорг группы. Как член факультетского бюро комсомола. Как… А между прочим, почему? Уж если Медведев и был полностью лишен чего-то, так это честолюбия, или, точнее, стремления занимать какие-нибудь официальные должности.
Получив «власть», Медведев ничуть не изменился. Он никогда не говорил «мы на бюро решили» или «у меня сложилось мнение», не выступал на собраниях, не проявлял излишней инициативы, чтобы его заметило институтское начальство. Он делал только то, что невозможно было не делать, а во всем остальном – только то, что хотела группа, и ребята всегда чувствовали себя совершенно спокойно за широкой Мишкиной спиной.
Но если посмотреть глубже, то, вероятно, Медведеву все-таки нравилось быть в центре событий, в центре внимания, в центре ребят, и в этом, наверное, и заключалось его честолюбие.
Он давно заметил, что девушки, с которыми его знакомят, смотрят на него дважды. Первый взгляд дежурный, как на всех, второй более пристальный. Он знал, что ребятам почему-то нравится ходить с ним на вечера, готовиться к зачету, сидеть рядом на лекциях. Если у кого-нибудь был лишний билет на стадион, то его в первую очередь предлагали Медведю (кстати, это прозвище сохранилось за ним и в институте). Он часто слышал обрывки разговоров: «А Медведь мне сказал» или «А этой девочке Медведь дал прозвище…» и т. д. (здесь и не стоит упоминать о Звонкове, который никогда не упускал случая вставить «мы с Медведем», так что Барон однажды даже предложил присвоить Руслану фамилию Мысмедведем).
Только ли «за красивые глаза» любили Медведя в институте?
В какой-то степени. Но…
Миша хорошо играл в волейбол и на второй год студенчества, выступая за факультетскую сборную, неизменно срывал бурные аплодисменты. А в баскетбол он играл плохо – вернее, недостаточно хорошо – и поэтому никогда не выходил на площадку, чтоб не позориться. Тем не менее Медведь считался крупным специалистом и по баскетболу (эту репутацию он завоевал в роли болельщика). Как видите, здесь можно уловить не стихию, а определенную линию поведения. Если начинался какой-нибудь спор, в котором Медведев чувствовал себя не на коне, он молча слушал спорящих, и так как он молчал, то наиболее сильные и знающие ораторы почему-то обращались именно к нему, и, когда их оппоненты бывали окончательно посрамлены и разбиты, победители хлопали Медведя по плечу: «Правильно, Мишка?» Медведю ничего не оставалось, как соглашаться, и опять же за ним закреплялась репутация умного парня, хотя побежденные часто разбирались в предмете спора гораздо лучше, чем он. Правда, если познания Медведя никогда не отличались глубиной, то, во всяком случае, он всегда знал ровно столько, сколько требовалось для приличия, обо всем, что должно было интересовать студента, начиная со опоров в ООН, общего курса теории машин и механизмов и кончая модным западным танцем, новым кинофильмом или дебютантом команды «Торпедо» на левом крае.
Медведь никогда не «зажимал» деньги и выкладывал ровно столько, сколько у него было (что в конечном счете приводило к некоторой выгоде, потому что ребята уж за кого-кого, а за Медведя платили всегда охотно).
Если Чернышев всегда был категоричен в своих мнениях и поступках и высокомерно относился к тем, кого считал дураками, рохлями, карьеристами и т. п., то Медведь, напротив, был со всеми добр и любезен, всегда готов был выслушать и помочь (а если и отказывал, то так, что складывалось впечатление, будто только какие-то роковые обстоятельства заставляют его отдать нужную книжку не Иванову, а Петрову).
Он не был злопамятен и вскоре забывал то, что, допустим, Чернышев никогда бы не забыл и не простил.
Поэтому даже несчастные изгои (объект насмешек и придирок всех ребят), которые, в свою очередь, по тем или иным причинам ненавидели своих сокурсников, отмечали, что единственный приличный парень на курсе (естественно, кроме них самих) Медведев.
Все эти черты характера можно, конечно, назвать врожденными, но скорее это была определенная линия поведения и (уж если на то пошло) особое честолюбие.
Так или иначе, но то, что у других комсомольских лидеров института требовало дикой нервотрепки (уговоры, ругань, угрозы, просьбы, упоминания великих теней прошлого), как, например, выход на субботник по расчистке парка (бредовая идея деканата, объявили лишь за день, когда у многих уже были назначены свидания или запланированы аналогичные неотложные мероприятия), Медведю давалось очень просто:
– Что делать, мужики, надо идти!
И ребята, помянув недобрым словом всех прародителей декана, понимали, что надо идти и никакие справки о внезапной болезни тут не пройдут. Раз уж Медведь сказал…
На целине, вдали от руководящих органов (двадцать пять километров до штаба), Медведю также удавалось ладить со своим отрядом (где было много незнакомых ему ранее ребят). Вернее, все как-то получалось само собой. Медведь ничем не выделялся, работал и уставал, как все, ел и спал со всеми, и если получались простои, не ходил с напряженно-целеустремленным видом начальника (какую бы работу ещё придумать?), а говорил: «Айда загорать», если было солнце, или «Идем спать», если шел дождь.
Правда, однажды на целине ребята устроили «бунт». Много тут было причин, но все сводилось к тому, что надо немедленно вытаскивать последние рубли и ехать за тридцать километров в совхоз, где, по сведениям, продавалась водка, а то эта жизнь надоела, да и вообще можно сдохнуть с тоски, и что мы нанялись, и пускай медведь работает – у него четыре лапы.
Ребята были настроены очень решительно, и Медведь чувствовал, что никакими призывами их не удержишь, и он бы и сам не прочь, но, понимая обстановку, он знал, что тогда два дня работы не будет. Два дня простоя в разгар уборки – это ЧП № 1. Коллективное пьянство (если даже других последствий не будет) – это ЧП № 2. А кто начальник? Медведев. А кому отвечать? Опять же.
Страсти разгорались, а Медведь молчал и ждал, пока все выскажут, что нагорело и что накипело.
Потом сказал:
– Ребята, при чем здесь я? Вы же взрослые люди. Сами понимаете последствия. Но, впрочем, решайте сами. Если хотите – пожалуйста.
Ребята еще помитинговали с полчаса, но уже по принципу «хорошо бы, хорошо бы нам моржа поймать большого». Никто не поехал.
На целине Медведь встречался со студенткой другого курса Валей. Он не проявлял особой активности (вернее, был активен только там, где этого требовали обстоятельства).
Во всяком случае, на несколько решающих вечеров ребята великодушно дали Медведю уединиться с Валей. Естественно, потом были намеки и некоторые вопросы, но Медведь только подмигивал и (надо отдать ему должное) молчал.
В один прекрасный день (не верилось, что он когда-то наступит) «пятьсот веселый» подошел к Казанскому вокзалу. Тут действительно были и клятвы, и объятия, и поцелуи, и обещания всем завтра же собраться (что, конечно, никто не выполнил), и на такси домой (благо в кармане еще хрустят целинные деньги, заработанные честным физическим трудом), и два часа в ванне (хорошо жили буржуи!), и обед от пуза (уж мать на радостях постаралась), а тут звонки ребят (знали, что он сегодня приезжает), ну какие могут быть разговоры, в семь вечера на углу Сивцева Вражка все встречаются.
И вот он подходит к углу Сивцева Вражка в выглаженном костюме, в белой накрахмаленной рубашке, остроносых ботинках (живут же люди, сто лет не вылезал из спортивных шаровар!), и Москва-то какая, и как здорово, что он снова в Москве, и кажется, все на тебя смотрят, и девушек сколько красивых на улице, а ты идешь, мужественный, загорелый и элегантный, на встречу со своими ребятами, они не виделись все лето, и будет что порассказать: «Ну, на целине, там такое было» (не забыть и студентку Валю), нет, хорошо, братцы, жить на свете, а там на углу уже стоят Звонок и Бутенко (лето в Москве, расскажут про фестиваль; Юрка-то, говорят, уже выступил на летней эстраде, а Руслан, наверное, работать поступил, сейчас узнаем), а с другого бока появляются Барон и Пятерка (Пятерка-то летом на даче, это ясно, а Сашка-то, Сашка бороду отпустил, умереть можно, и зачем я брился, хоть бы пару дней по Москве с бородой, так эффектно, а Барон, кстати, тоже был на целине, только в Казахстане, бойцы вспоминают минувшие дни), и с другого конца улицы навстречу идет Ленька (Ленька, как и все, выглажен и накрахмален, он был на практике на одном из заводов Урала). Ребята, как я вас давно не видел!
Ленька заметил Медведя, но почему-то опускает глаза. Еще далеко, и он ступает солидно, не торопясь. Ребята тоже заметили и Леньку, и Мишку, но смотрят по сторонам (однако все пришли точно, что значит – соскучились). А эти четверо на углу тоже приветствуют друг друга молча, поднятыми кулаками (один Звонок не выдерживает и кричит: «Привет!»). Но вот уже прятать глаза невозможно, только двадцать шагов осталось и Леньке и Медведю, и Ленька улыбается, и Медведь ничего не может с собой поделать, рот сам расползается до ушей, и лица ребят расплылись (прямо иллюминацию устроили среди бела дня).
Десять шагов!
Пять шагов!
Ну?
– Ну что, Медведь, – говорит Ленька, – твой «Спартак» горит синим пламенем?
– Поздравляю, – говорит Мишка. – А с каким счетом вчера припухло твое «Динамо»?
И пошел «футбол» на два часа.
Маша и Юра сели в такси. Юра опустил стекло, машина рванулась, Юрка что-то крикнул, высунулся в окно, но, очевидно, Маша дернула его сзади, и он сел и больше не оборачивался, хотя ребята еще смотрели вслед удаляющейся «Волге».
Медведь снял кепку, Ленька, Сашка и Яша сняли шляпы, Руслан, который вообще ничего не носил на голове, просто вытянулся, и ребята застыли на минуту в скорбном молчании. Потом Пятерка сказал:
– Один из нас ушел!
– Кто мог подумать, что так быстро, – сказал Руслан.
– Хороший был парень, – сказал Сашка.
Через полчаса они разошлись. Ленька пошел прямо домой и заперся в комнате. «Буду работать», – сказал он родителям. Мамаша удивилась. Пришел со свадьбы – и сразу за черчение! Но чертил Ленька недолго. Не хотелось. Он закрыл готовальню. Тоже мне свадьба! Суматоха в загсе, обед, и уже в пять вечера молодые улизнули на дачу. Понятно. Потом, конечно, они устроят пышную свадьбу. Но только для своего курса. Для знаменитостей. А нас уже не пригласят. Маша сказала: «Зато вы первые». Велика честь! Скверное настроение. Недопил? Да нет. Уходят лучшие люди. Теперь пойдут дети, пеленки. Впрочем, Маша, наверное, спешить не будет. Не из тех. Странно, еще год назад о том, что кто-то из ребят может жениться, говорили как о путешествии на Марс. Быстро взрослеем. Так что Юрка молодец. Не растерялся. Если бы только не эти суффиксы… И как Юрка может говорить: «Машенька, папочка, милочка, деточка»! Застрелиться можно.
Любовь? Когда-нибудь, наверное, придет и Ленькина очередь. Он взял чистый лист бумаги и карандаш. Вот какая она должна быть. Классический профиль Венеры Милосской. И глаза, как у той студентки, с которой он однажды танцевал на вечере. И ноги соответственно. И рост. Что-то вроде Люды Ненаховой? Нет, к черту ее. Клясться Леньке в любви, а потом целоваться в коридоре с… Слишком много, мол, выпила. Знаем мы эти номера. С Ленькой они не проходят. Хорошо, что он больше ей не звонит. Нет, его девушка, та, настоящая, а не эти, с которыми он проводит время, должна быть умной, строгой, насмешливой, спортивной.
Он нарисовал женскую голову. Примерно так. Возьмем ее за образец. Представим, что это лицо – идеал. Найдешь такое, черта с два. Например, Нина. Тоже, наверное, за основу взяли идеал. Но… потянули за нос, удлинили верхнюю губу, брови начертили небрежно. Глаза вдавили, уменьшили и придали им глупо-удивленное выражение. Полюбуйтесь!
А Тамара, новая его знакомая из ГУМа? Вероятно, тоже отталкивались от идеала. Но совершенно обесцветили брови, волосы, глаза. Черты лица правильные, но все в них бледно, робко, незаметно.
А Медведь? Как проектировали Медведя? Взяли идеал, чуть изменили форму носа (сделали с горбинкой), подрезали щеки, несколько растянули рот. В глаза добавили кое-что от болота, синьки и мировой тоски. Получился этакий застенчивый чемпион страны по художественной гимнастике.
Голов на бумаге становилось все больше. Ленька увлекся. Ну, а наш декан? Опять же идеал, но первым делом прибавили растительности, чтобы сохранялось вечное ощущение небритости. Сузили, уменьшили лоб. С носом долго мудрили. Потянули вперед, но он получился слишком большим. Тогда ударили, и он опять в лепешку. Плюнули. Так сойдет. На верхнюю губу места не осталось, а с подбородком получилось просто неприлично.
Ну, а Маша? Сейчас сведем счеты и с ней. В основе ее лица лежала просто матрешка. Как можно шире, как можно меньше выпуклостей. Надеюсь, у тебя хватит ума не показывать это Юрке?
Поделиться книгой: