Помоги проекту - поделись книгой:
Когда Ира поняла, что меня в Москве больше всего интересует Лиза, ее здоровье и все проблемы, с ней связанные, она мне рассказала про Котяру. Я воспринял эту новость, скажем так, сдержанно. Но Алка догадалась, в каком я состоянии, и решила, что она знает, как мне помочь. Не предупредив ни меня, ни маму, она принесла в нашу парижскую квартиру на бульваре Понятовского котенка. Котенок был выходец из почтенной эмигрантской семьи русских философов и литераторов, и котенка дал ей в руки сам Никита Алексеевич Струве, сказав, что это кот. Честно говоря, мне это животное было ни к чему, но я увидел, что Маша рада. И потом, раз Алка принесла… Назвали котенка Вася. По раскраске он отличался от Котяры, но какой именно была эта раскраска, хоть убейте, не помню. Странно, ведь выходец из семьи Струве прожил у нас одиннадцать лет, точнее сказать – прожила. Никита Алексеевич, наверно, поторопился с определением пола котенка, а мы, разумеется, поверили на слово профессору Сорбонны и хозяину престижного русского книгоиздательства. Короче, месяцев через девять выяснилось, что у нас поселилась кошка. А я-то гордо сообщил Аксенову, что мы в честь его назвали кота! Пришлось Васю переименовать в Басю, и она, похоже, не заметила замены одной согласной буквы в ее имени. С годами, конечно, я привык к Басе, гладил ее, брал на колени, но она оставалась для меня Алкиной и Машиной кошкой и ни в коем случае не вытесняла из памяти Котяру. Лишь один раз я восхитился ее отвагой, когда она на уровне восьмого этажа перепрыгнула из окна нашей спальни в кухню соседей. Представьте себе остолбенение французов, когда, придя с работы, они обнаружили в своей кухне хвостатую пришелицу. Ну не ветром ж ее к ним занесло, не с крыши сдуло! Восьмиэтажный дом на бульваре, названном в честь наполеоновского маршала, поляка королевской крови, Понятовского, был построен в форме квадрата, с квадратным внутренним двором, и наша квартира с соседской соприкасалась под прямым углом. Согласно геометрии, мы не могли заглядывать в окна друг к другу, но Бася разрешила эту задачу по гипотенузе, и соседи быстро догадались, откуда последовала гостья. Они нам позвонили по телефону, я тут же явился с извинениями и коробкой конфет, а Басю посадил себе на плечо. Так мы познакомились с семейством журналиста из «Фигаро». Журналист-зануда про подвиги Баси в своей газете ничего не написал, но проказница, совершив еще один головокружительный прыжок через три десятилетия, попала на страницы российского литературоведения. В книге, подготовленной литературоведом Виктором Есиповым, «Василий Аксенов. Одинокий бегун на длинные дистанции» (издательство «Астрель», 2012 год), опубликовано мое письмо Аксенову, датированное 2 декабря 1981 года:
«Вася, Вася! Тебя, конечно, в первую очередь интересует Бася. Спешу сообщить, она, естественно, ужасно снялася и в платье белом, и в платье голубом! Теперь можно перейти к менее срочным новостям…»
Приезжая в Москву по своим литературным делам, я несколько раз помогал Виктору Есипову разбирать архивы Аксенова. Иногда в Париже я получал от него послания с просьбой объяснить, кто есть кто. В частности, по поводу этого письма Есипов спрашивал: «Что за женщина Бася? Надеюсь, это лицо выдуманное?» В моих комментариях я рассказываю, что Бася существовала реально, и хоть не женщина, но женского пола, и про наши с Аксеновым фривольные шуточки, и как у меня сорвался грандиозный план встретить прилет Аксенова в эмиграцию хором слависток, которые громко бы спели в парижском аэропорту: «Вася-Вася, я снялася в платье бело-голубом». Думаю, Аксенов был бы доволен.
Разумеется, юные француженки не подозревали, что в этой песенке, которой в Москве якобы приветствуют знатных гостей, есть еще две строчки, известные всем мальчишкам, побывавшим в пионерских лагерях, и… Хватит, я же поклялся, как Владимир Владимирович, да не тот, а Маяковский, что буду наступать на горло собственной песне и повествовать лишь о пушистых и хвостатых.
Впрочем, дальше ничего особенно интересного в биографии Баси не было. Когда мы с Машей переехали в парижский пригород Мэзон-Альфор, где купили квартиру, Бася последовала за нами, а Алка осталась в Париже. Правда, Алка отвезла Басю к ветеринару, чтоб тот ей сделал операцию. В Мэзон-Альфоре наша квартира была на втором этаже, окна выходили в роскошный парк, и мы боялись, что на страстный призыв местных хвостатых Ромео Бася прыгнет в парк и покалечится.
Значит, о здоровье Баси мы позаботились, а все остальное пустили на самотек. Каждый день мы с Машей уезжали в Париж, в наше бюро на avenue Rapp (думаю, что не случайно именно на avenue Rapp сейчас строится Российский религиозный центр, ведь в нашем бюро работали такие люди, как Александр Галич, Виктор Некрасов, Владимир Максимов, Андрей Синявский), а Бася чувствовала себя хозяйкой квартиры, привыкла к размеренному буржуазному образу жизни, без особых эмоций наблюдая то, что происходит за окном и на экране телевизора. Она довольно спокойно встретила появление Иры с восьмилетней Лизой, но я тут же снял для них квартиру в соседнем доме, однако, когда через пару лет Алка начала приезжать в гости сначала с маленькой Аней, а потом с маленьким Лелей, поведение Баси резко изменилось. Она стала агрессивной, особенно в отношении Лели: шипела, злобно мяукала, готова была броситься на него и расцарапать. Когда Алка с детьми возвращалась к себе домой, в престижный парижский район, где они снимали фатеру в башне на 14-м этаже, Бася – в знак протеста – гадила и на кроватях, и на диване. Мы обратились за консультацией к ветеринару, тот сказал, что, увы, конфликт весьма характерный и лекарства тут бесполезны. Бася считает себя хозяйкой, а не нас, и нам самим надо решать, что для нас важнее: кошка или внуки. Я провел с Басей душеспасительную беседу, она внимательно выслушала – и продолжала свою агрессивную линию поведения. Алка заявила: «Я к вам Басю привезла, я ее и отвезу в специальный центр, куда сдают кошек и собак». Я вместе с Алкой поехал за тридевять земель в эту кошачью-собачью богадельню, подписал бумагу, где указывалось, что мне никогда не вернут Басю, выписал дарственный чек в Фонд помощи бесхозным животным, а Бася, когда мы ее выпустили из сумки, сама резво побежала в глубь коридора, побежала, не оглядываясь…
В середине 1988 года Алка собирала грибы в окрестностях Фонтенбло с Пришельцем из космоса. Как он был заброшен на Землю – на летающей тарелке или на искусственном метеорите, – Алка мне никогда не рассказывала. Алка мне намекнула, что Пришельцем из космоса сразу заинтересовались французские власти, и не только французские. Но так как Пришелец из космоса шел на контакт только с теми, с кем он хотел, а с официальными властями не хотел и тут же растворялся в воздухе, то французы умоляли Алку не прекращать контакты с космическим Пришельцем, но в то же время настойчиво рекомендовали их не афишировать. Признаюсь только, что я, конечно, ощущал присутствие Космического Пришельца, но никогда в глаза его не видел. Про прогулку в окрестностях Фонтенбло я знаю лишь со слов Алки.
Итак, погода хорошая, лес абсолютно безлюден, но Алка понимает, что он просто оцеплен определенной службой и за Пришельцем из космоса наблюдают не только французы, но и астрономы в погонах из каких-то космических спецподразделений Америки, Китая, Советского Союза, Японии, Германии, Аргентины, Южной Африки, однако все искусно замаскировались, поэтому и кажется, что лес безлюден. Пришелец из Космоса хоть и был хорошо натренированным суперменом, но собирать грибы в лесу не привык, быстро устал и сел на пенек отдохнуть. Вдруг из лесной чащи буквально вылетел котенок, без всяких «мяу» вскочил ему на колени, свернулся в клубок и заурчал. Пришелец из космоса застыл и не шевелился. Когда Алка подошла к пеньку, Пришелец из космоса заговорил:
– Меня учили, что на Земле бывают дрессированные собаки. Но дрессированных котят в природе не бывает. Это вам кажется, что котенок урчит, а я способен понимать его речь. Котенок горько жалуется, что его бросили, что он голоден и всего боится. И что он верит только мне, что я могу его спасти.
– Что же, – ответила Алка. – У меня, правда, не было планов сейчас заводить какую-либо живность, но этого котенка придется приютить.
Она посадила космического Пришельца вместе с котенком в свою машину, дома котенка помыли, накормили и назвали Фоней.
Летом 1990 года Алла сняла домик в лесном районе в центре Франции, рядом с большим парком и прудом. Дело в том, что у Алки появилась Аня, которой исполнился уже год, а нянчить ее она не могла: масса работы в Париже, – а посему Анька и Фоня были поручены нам с Машей. Естественно, меня тянет вспоминать, как мы с Анькой гуляли по лесным дорогам, но так как я катил ее коляску в хорошем темпе – она сразу засыпала. И раз она ничего не помнит, то кому мои рассказы интересны? А вот Фоней совсем не надо было заниматься. Он превратился в огромного кота-охотника, шастал по парку и по соседним зарослям, а когда Алка приезжала на уик-энд, притаскивал по утрам к порогу трофеи своей охоты: то полкролика, то полптицы, то сразу нескольких мышей. Это приводило в восторг приезжавших с Алкой гостей, а на мои слова, что, мол, это не очень отвечает правилам гигиены, никто не обращал внимания.
К сожалению, в русской литературе Фоня не упоминается, хоть имел в своей жизни массу светских знакомств. Ведь пообщаться с космическим Пришельцем стремились не только ученые и любопытствующие спецслужбы, но и киношники, художники, музыканты, известнейшие актеры, богатые меценаты и даже несколько коронованных особ. Сам… (не имею права называть фамилию) гладил Фоню и играл с ним в веревочку, сама… (не имею права называть имя) своими красивыми пальчиками накладывала в блюдечко Фоне еду. В Париже Фоня снисходительно принимал ласки и заигрывания с ним высокопоставленных гостей, а когда летом оказывался с Алкой и ее детьми на Корсике, то там занимался в основном тем, что свирепо дрался с местным кошачьим бандформированием. Но что удивительно: Фоня, к которому на Корсике близко не рисковали подходить даже большие собаки, покорно и без звука позволял маленькому Леле складывать и растягивать себя. Маленький Леля просто не соображал, что это живое существо, а не мягкая игрушка. И Фоня великодушно все ему прощал.
В начале ноября 1994 года я улетел в Лос-Анджелес, а в конце месяца в Париже произошла космическая катастрофа. Не такая большая, чтоб о ней заговорили на первых полосах мировой прессы, но достаточная для того, чтобы в тех странах, у которых были свои интересы в космосе, ученые соответствующей отрасли и спецслужбы, прикрывающие эту отрасль, встрепенулись. Они мобилизовали своих корреспондентов, аккредитованных в Париже, кое-что им шепнули, и те стали рыскать по городу в поисках свидетелей. Каких только нелепиц не писали: о десанте с «летающих тарелок», о яростной стычке экипажей двух космических кораблей с Марса и Юпитера в зале знаменитого парижского мюзик-холла «Сумасшедшая лошадь», ну и прочие несуразицы… противно перечислять. Профессиональнее всего сработали американцы. «Нью-Йорк таймс» на первой полосе сообщила, что в Париже несколько лет жил Пришелец из космоса, причем ни от кого не прятался, охотно ходил в гости к местной театральной и музыкальной элите, и что его пребывание в Париже не было тайной не только для французских спецслужб, но и спецслужб других стран, которых во Франции воз и маленькая тележка. Однако, продолжала газета, все они почему-то делали вид, что космического Пришельца в упор не видят. После «Нью-Йорк таймс» американская пресса начала бурно фантазировать на эту тему. В конце концов возобладало мнение, что космический Пришелец специально был заброшен из дальних миров, чтоб организовать на Земле глобальное потепление. Кстати, этой дурацкой гипотезой ловко воспользовалась парижская мэрия: чтобы воспрепятствовать этому потеплению, они все весьма немногочисленные места на окраинах города для бесплатной стоянки машин моментально сделали платными и вдвое подняли цену за паркинг.
Что касается французских газет, то они на удивление лениво реагировали на загадочное происшествие в Париже: дескать, это очередная разборка между арабскими и израильской разведками, которые что-то не так нахимичили, и в результате что-то шарахнуло. Наверное, такую им дали команду сверху.
Панический звонок Маши застал меня в доме Аксеновых в Вашингтоне. Я тут же прилетел в Париж. Можете себе представить, какая там была обстановка, какие хлопоты, какая нервотрепка. В общем, в результате этой всеобщей растерянности я как-то не заметил, что исчез Фоня.
Я долго не спрашивал, где Фоня и что с ним. Надеялся, что он просто сбежал и зажил независимой жизнью. Ведь он такой сильный и самостоятельный. Впрочем, у меня была своя теория происшедшего, которой я не делился даже с Алкой. Я подозревал, что космический Пришелец мог взять с собой Фоню. Ведь Фоня тоже любил авантюры.
Про Алкиных кошек после Фони у меня как-то нет вдохновения рассказывать. Скорее дам что-то вроде служебных характеристик. Через год после космической катастрофы вся большая Алкина семья переехала в парижский пригород, в квартиру на первом этаже, с небольшим садиком. Но первый этаж и садик означают, что к вам в гости начинают приходить полевки. А раз для этих шустрых гостей страшнее кошки зверя нет, то появилась Тиша, серебристо-серая красотка. При ней нашествие мышей прекратилось. Тиша вела себя скромно, не капризничала, и вообще было впечатление, что Алка взяла ее из Института благородных девиц. Все ахнули, когда она принесла пятерых черных котят. С кем она согрешила, до сих пор непонятно. В округе я не видел ни одного черного, я имею в виду кота. Ладно, проехали. Алка раздала четырех котят знакомым, оставив в доме черную кошечку Зою. Когда Зоя подросла, я сам наблюдал с веранды, как Тиша в саду учила ее ловить мышей.
Конечно, хочется поведать о строительных подвигах профессора философии, главы Алкиной семьи. Они с Алкой купили в том же пригороде развалюху, где, на мой взгляд, всего-то симпатичного был сад. Однако профессор философии, в свободное от Канта и Гегеля время, возглавил бригаду ремонтников (не из философов), и они за короткий срок соорудили трехэтажный дом, похожий на картинку с праздничных конфетных коробок, куда потом (в дом, а не в коробки) все переселились. Увы, архитектура не наша тема, вернемся к пушистым и хвостатым. Новый нарядный дом нравился взрослым и детям, а вот в кошачьем семействе произошел разлад и раздор. Черная Зоя оказалась коварной интриганкой и стала выживать свою мамашу из дома. Красавица Тиша, бывшая всегда образцом приличия и хороших манер, не могла понять, почему ее дочь ведет себя как деревенское хамло и кухонная скандалистка. Пришлось кормить их из разных мисок, а Зоя вообще пыталась не пускать Тишу на порог. Дети еще были малы, чтобы разобраться в кошачьей ситуации, а внимание взрослых сосредоточилось на годовалой внучке, которую я катал в коляске по новым маршрутам.
Думаю, что у Тиши преобладало чувство жесточайшей обиды: «Ну почему она, натура хрупкая и ранимая, сделавшая столько хорошего для Алкиной семьи, должны терпеть наскоки и угрозы от этой неблагодарной твари? Ну не может она драться при людях со своей дочкой, она не так воспитана! Ну почему никто не замечает хамства и агрессии этой черной чертовки, почему никто ее, Тишу, не защищает?» Домоседка и скромница Тиша стала пропадать по вечерам, потом по ночам, по несколько дней не возвращалась домой, и кажется, никого это не заботило, а черная образина (черт бы побрал ее отца, бандита с большой дороги) наглела и зверела и бросалась на Тишу, как немецкая овчарка.
Да, такая деталь. Тишу после родов ветеринар прооперировал, а вот Зоя была свежачок, все соседские коты ею очень интересовались, и может, чтоб понравиться Зое, шипели вместе с ней на Тишу. Не знаю, не знаю. Но полагаю, что Тиша не ночевала под кустом. Скорее всего, серебристо-серую страдалицу, явно из состоятельной семьи, приметила какая-нибудь одинокая старушка с параллельной улицы, начала ее прикармливать, ласкать и переманила к себе. В конце концов Тиша предпочла новое местожительство, где к ней относились по-человечески.
Иногда дети замечали ее на своей улице. Тиша убегала. Профессор философии утверждал, что Тиша по каким-то признакам знает, когда они возвращаются с летних каникул, и приходит их встречать, но держится на расстоянии.
Через много лет, уже никого не боясь, Тиша вернулась домой. Пришла умирать. Утром ее трупик обнаружили в саду, в нескольких шагах от веранды.
Что можно сказать про Зою? Сволочь, склочница, ночью шляется по окрестным садам и огородам, днем отсыпается на чистых постелях детей (чуть было не добавил: «Не снимая сапог»). Но это Алкина кошка, и я вынужден быть к ней толерантным. Кроме того, когда вся Алкина семья отправляется на каникулы, я прихожу раз в два дня в их дом, насыпаю Зое кроки, кладу кусок паштета, меняю песок в большой коробке, наливаю воду в чашечки и т. д. Как правило, Зоины блюдца с едой пусты, как правило, сама она отсутствует, и я надеюсь, что все-таки это она все съела, а не соседский кот, с которым у нее был роман и который наверняка знает потайную форточку в доме, специально приоткрытую для Зоиных путешествий.
Мышей она принципиально не ловит. Однажды одна полевка нагло разгуливала по кухне. Дети зашумели, поднялись в спальни, нашли и разбудили Зою, притащили ее вниз и буквально ткнули носом в мышь. Зоя не шевельнулась. Мышь подождала-подождала и медленно поползла под диван. Леля надел перчатки, отодвинул диван, изловил мышь и отнес ее через улицу в кусты, на ничейную территорию. Зоя за этим наблюдала с явной скукой.
Впрочем, был день, когда я понял, что она неплохо соображает. В августе 2003 года на севере Франции случилась убийственная жара. В Париже за две недели умерло порядка десятка тысяч стариков. Злые языки потом говорили, что еще бы две недели такого пекла, и в Securite Sociale (организация, которая платит пенсии пенсионерам) был бы великий праздник. Еще бы, сразу бы исчез сорокалетний дефицит, который благодаря политкорректной политике… Стоп. О всех французских глупостях я уже написал в книге «Жулики, добро пожаловать в Париж».
…Занимаюсь, занимаюсь скрытой саморекламой, а надо заниматься Зоей.
Так вот, в разгар этого ужаса мы с Машей приехали в Алкин дом, надеясь, что найдем там немного прохлады. Насчет прохлады – фигу с маслом, а нашли мы Зою, которая окотилась. Черные слепые котята ползали по полу. Алка предвидела это событие и приготовила большую картонную коробку с ватным одеялом. Я на глазах у Зои по очереди переложил котят в коробку, показывая непутевой мамаше, что котятам лучше лежать на мягкой подстилке. Зоя следила за всеми моими действиями без звука и не двигаясь. Когда я отошел от коробки, она методично перетащила котят, одного за другим, в угол, на каменный пол. Я подумал-подумал и неожиданно решил, что, пожалуй, она права.
…Я немного отвлекся. Продолжим характеристику Зои. Сволочь, склочница… Кажется, я повторяюсь. Ладно, продолжим. Типичная дворовая шпана. И выглядит соответственно (Алка, прости!). Никаких кошачьих нежностей с домашними. «Мяу» – лишь для того, чтоб ей открыли дверь. Когда семья в полном составе приезжает с каникул, она, конечно, тут как тут, но не для того, чтобы выразить свои радостные эмоции, а для того, чтобы проскользнуть на кухню, к блюдцу с кроками и паштетом.
Правда, в одно лето Алкино семейство путешествовало два месяца. Дети то со взрослыми, то под Москвой, в так называемом пионерском лагере в Черноголовке. А в Алкином доме жил кто-то из москвичей. Они и кормили Зою. Т. е. оставляли ей еду. Иногда даже видели черную тень. Потом они уехали, и я, как обычно, наведывался через день. Кроки из блюдец исчезали регулярно, но у меня складывалось впечатление, что Зоя как сквозь землю провалилась. Когда наконец Алка нам позвонила, дескать, они все благополучно вернулись домой, я спросил:
– Где Зоя?
– Где Зоя? Сидит на столбе у ворот и вот уже час орет. По интонации думаю, что матерные слова…
Между прочим, сейчас я подсчитал, что Зоя в солидном возрасте. Во время недавнего, последнего переезда Алки из старого в новый дом у Зои были свои переживания и приключения, она даже прибавила в весе, т. е. стала похожа на домашнее животное. Обеспокоенная Алка повезла ее к ветеринару, и тот с удивлением констатировал, что Зоя в хорошей спортивной форме. Видимо, в процессе своих скитаний по окрестным зарослям и огородам Зоя нашла для себя, на зависть парижским модницам, полезную вегетарианскую диету (повторяю, мыши ее не интересуют, впрочем, и модниц тоже). Ну раз так, то дай ей Бог долгих лет, на радость моей старшей дочери.
Во Франции, стране всяческих свобод, у моей младшей дочери, Лизы, были свободные отношения с бойфрендом Жюльеном. Учились они в разных школах, но в параллельных классах. Лиза получила баккалореат, Жюльен экзамены завалил. Лиза поступила в университет и закончила самый престижный юридический факультете Сорбонны, «Ассас». Папа Жюльена устроил его в коммерческую школу за большие деньги. Лиза со своим престижным дипломом работу по специальности не нашла: в свободной Франции юристов оказалось как собак нерезаных. Жюльена сразу взял в свое бюро бывший компаньон его отца. В свободной Франции среди предпринимателей эта система налажена: ты берешь моего сына, а я – твою племянницу. Впрочем, я про них, деловых людей, ничего плохого не могу сказать. Однажды родители Жюльена пригласили нас с Ирой на рождественский праздник. Они нам очень понравились. И папа, и мама (мама книги читает, что очень редко в свободной Франции), и сестра, и бабушки, и две тети. А еще нам понравились два дома, цветочная парниковая плантация, три кота, четыре собаки, пять лошадей и две косули, которые живут в части леса, принадлежащей семье Жюльена. В общем, солидная территория и всего в 50 км от Парижа.
Ужас! Верно говорят, что старость не радость. Понесло меня, готов был рассказать про дикого кабана, который приходит к ним в гости, а ведь мы условились – только про пушистых и хвостатых. Кабаны вроде бы с хвостиком, но в категорию пушистых не попадают.
Сейчас подойдем к пушистому, он близко, рукой подать. Итак, хроника событий. Когда Лиза нашла работу, они с Жюльеном стали жить вместе. Папа купил Жюльену квартиру в парижском пригороде. Благодать! Парень из хорошей семьи, и материальное будущее обеспечено! Однако надо знать Лизу. Вечером после работы Жюльен приезжал домой, садился за обеденный стол и включал телевизор. Лиза после работы готовила ужин и кормила Жюльена. А Жюльен смотрел телевизор. Так он привык проводить вечера, пока жил с папой, мамой, сестрой, бабушками, тетями, лошадьми, собаками, косулями, и даже лесной кабан его не тревожил. А Лизе чего волноваться? Завидный жених, квартира, материальное будущее обеспечено. Однако надо знать Лизу. Она представляла себе семейную жизнь несколько другой. Короче, перед тем как съехать от Жюльена, она сказала:
– Жюльен, ты мне обещал одну вещь.
– Какую? – насторожился Жюльен, видимо ожидая, что в свободной Франции женщины в подобных ситуациях требуют некоторую (круглую) сумму денег.
– Ты обещал, – сказала Лиза, – что подаришь мне котенка от той рыжей кошки, которая так мне понравилась.
И Жюльен, надо отдать ему должное, свое слово сдержал. Так у Лизы и Иры появился Тигрушка.
Портрет (чтоб обойтись без сюсюканий). Если смотреть на Тигрушку сверху, настоящий царь бенгальских джунглей. Если смотреть снизу, неприличное для грозы джунглей белоснежное брюшко, такой же расцветки лапы и нижняя часть мордочки. Вот это некоторое несоответствие должно было насторожить Иру и Лизу. Но Жюльен сказал, что это кот, и они ему поверили (как в свое время мы поверили Никите Струве, что Бася – кот Вася). Через год, как вы догадываетесь, их любимец оказался кошкой. Однако, устроив военный совет, Ира и Лиза постановили: Тигрушка навечно будет котом, он так воспитан, а то, что это не совсем соответствует природе, интеллигентные глупости. Ведь Тигрушка никуда из квартиры не выходит, с кошачьим племенем не общается, значит, и к ветеринару ему не надо.
Мои вздохи, дескать, напрасно надеетесь, что Тигрушка будет вашим защитником от злых волков, собак, квартирных воров и прочей парижской нечисти, ведь он боится выйти даже на лестничную площадку, Лиза и Ира гордо проигнорировали. Но тут появился классик российской литературы Андрей Битов.
…Соблазны, соблазны, соблазны. В данном случае, не страсти-мордасти, а соблазнительное желание хоть в нескольких абзацах удалиться от нашей магистральной темы. Увы, человек слаб.
Значит, так, первая официальная встреча между советскими литераторами и писателями-диссидентами, уехавшими в эмиграцию, состоялась в феврале 1988 года в Дании, в культурном центре «Луизиана» под Копенгагеном. Называлась она маскировочно-нейтрально: «Международная университетская конференция славистов по проблемам русской культуры». Ваш покорный слуга там присутствовал, выступал, а когда все шли на коктейль, диктовал по телефону корреспонденции для «Свободы».
Резонанс от этой конференции был такой, что город Страсбург, отмечающий осенью того же года свое тысячелетие (1000 лет!) серией культурных мероприятий, решил включить в эти торжества встречу советских и эмигрантских писателей, причем завершающим этапом будет диспут литераторов перед публикой, и не где-нибудь, а в большом зале Европарламента (замечу в скобках, что надо вешать прозаиков, которые пишут такие длинные фразы). Страсбургский университет с энтузиазмом поддержал идею, однако на факультете славистики сообразили, что лучше бы для порядка найти человека, который смог бы составить список приглашенных с обеих сторон. Далее, серия случайностей, кто-то что-то вспомнил, и вот в мой парижский кабинет на 20, avenue Rapp явилась делегация из Страсбурга. Мол, город оплачивает все расходы, желательно пригласить известных литераторов, но таких, чтоб они не передрались сразу между собой, а смогли вести интеллигентную дискуссию, достойную парламентских стен. Из советских я написал фамилии тех, кто был в «Луизиане» (но не всех!), и прибавил: Андрей Вознесенский (большой опыт выступления в Европе и Америке), Андрей Битов, Григорий Горин, Анатолий Приставкин, Людмила Петрушевская. Набросал и список эмигрантов, тут было проще, особого выбора не было. С обеих сторон не все из тех, кто выступал в «Луизиане», смогли приехать (в частности, Аксенов). Я предложил Андрею Донатовичу Синявскому возглавить нашу делегацию, но он сказал: «Нет. Вот ты и командуй». В последний момент Максимов и Горбаневская отказались (Володя Максимов вообще считал, что обе встречи, и в Копенгагене и в Страсбурге, организованы КГБ), а у меня на руках два билета на самолет, купленные за казенный счет. Не пропадать же добру! Я взял с собой Иру и Лизу (Маша и Алла уехали первый раз после эмиграции в Москву).
Наплел я массу подробностей. А к чему? К тому, что на заключительном вечере в конференц-зале Европейского парламента Битов и Ира сидели рядышком на эстраде в президиуме. Оказывается, Битов и Ира хорошо знали друг друга еще по Москве. Через год в Мэзон-Альфоре Ира устроила на своей квартире прием в честь Битова. Пока женщины возились на кухне и накрывали на стол, я под шумок затолкал Битова в комнату Лизы, включил магнитофон и сделал с ним длинное интервью для «Немецкой волны».
Проходит некое количество лет. Ира и Лиза живут уже в пятнадцатом районе Парижа, в муниципальной квартире, которую мне удалось для них выбить через тов. Жака Ширака.
Слышу возмущенные голоса: мы когда-нибудь вернемся к Тигрушке? А мы уже вернулись, Тигрушка живет с ними, в пятнадцатом, так что продолжение следует. А продолжение такое. В Париж приезжает Битов, пытается разыскать Иру, но Ира в Москве, а он находит только Лизу. Он приглашает Лизу в знаменитый парижский ресторан, где вечером Пен-клуб устраивает банкет, и Битов, как председатель российского Пен-клуба, обязан там присутствовать. После пышного банкета с литературными речами Битов ворчит: «Мне давно надоели наши писатели, а иностранные тем более. Столько глупостей наслушался на конгрессах Пен-клуба! Ты можешь меня тихо увести из гостиницы и где-нибудь спрятать?» Лиза отвечает: «В вашем распоряжении мамина комната». Лиза посадила Битова в свою машину, заскочили в гостиницу за его чемоданом, и Битов поселился в Ириной комнате, т. е. исчез с литературного горизонта. Три дня Битов жил у Лизы. Днем Лиза на работе, а Битов блаженствует, расхаживает в пижаме по квартире, пьет вино, в восторге от Ириной домашней библиотеки, и в гробу он видал парижские красоты. Лиза пытается кормить его ужином, но Битов категоричен: «Ты не мама, готовить не умеешь, я сам себе что-нибудь сварганю». Из Москвы Ира по телефону дает указания: «Следи лишь за тем, чтоб у него были вино и лимоны». А Лиза с удивлением замечает, что Тигрушка, который обычно был суров к гостям мужского пола, так вот, на этот раз Тигрушка от Битова не отходит, сидит у него на коленях и спит с Битовым на Ириной постели.
Лиза привыкла, что, когда она возвращается с работы, Тигрушка встречает ее у двери и даже иногда царапает за столь долгое отсутствие. В эти три дня ничего подобного не происходит. Тигрушка просто не смотрит в ее сторону.
На четвертый день Битову пора улетать в Москву. Лиза на работе. Битов пакует чемодан, а там Тигрушка, который орет и решительно отказывается вылезать из чемодана. Потом все это Битов рассказал Лизе уже из Москвы по телефону, а в тот день, когда Лиза вернулась домой, она нашла на столе записку:
И еще несколько дней Тигрушка вдруг начинал орать и кидаться всем телом на входную дверь, которая, между прочим, цельнометаллическая…
Записку Битова Лиза хранит. Вот так Тигрушка вошел в литературу. Далеко не каждой кошачьей личности посвящает стихи классик русской словесности. Более того, удостоился он внимания Ирины Барметовой, самой элегантной главной редакторши русских журналов… Стоп! Миша Генделев в аксеновском номере «Октября» сплел Ирине Барметовой такие кружева, что после этого я не решаюсь соваться суконным рылом в калашный ряд.
Итак, Ирина Барметова собирала материалы к юбилею Василия Аксенова. Мы с ней обсуждали какие-то детали публикаций. И вдруг ко мне вопрос:
– А как вы относитесь к Андрею Битову?
– У меня к нему сложное отношение.
Ирина Барметова привыкла к литературным склокам и интригам, поэтому лицо ее не дрогнуло, лишь голос посерьезнел:
– Могли бы вы рассказать – почему?
Я выложил все как на духу. Разумеется, Андрей Битов – прекрасный прозаик, но когда он жил в гостях у моей младшей дочери, то вскружил голову ее любимому коту, Тигрушке, который не совсем кот, точнее, юная кошечка. Словом, обольстил, а потом смотался в Москву. У Тигрушки драма неразделенной первой любви. Самоубийственные броски на входную дверь. Лиза была в ужасе. А мне что делать, не вызывать же Битова на дуэль?
Барметова молчала секунд десять, потом, не меняя тона, спросила:
– И что теперь с Тигрушкой?
– После того как Лиза с мамой возили его к ветеринару, успокоился.
– Тогда вернемся к Аксенову.
Сегодня 7 января 2015 года. В России празднуют Рождество. Утром в Париже два террориста в черной одежде расстреляли в упор редакцию сатирического еженедельника, который осмелился опубликовать карикатуру на пророка Магомета. Естественно, французское телевидение и радио без перерыва говорят только про это. Первый час политкорректные французские журналисты повторяли, что никто не знает, откуда взялись эти террористы, с АК и гранатометами. Сбежали из сумасшедшего дома? В так называемых молодежных редакциях телевидения, 15-й и 16-й, высказывались более рискованные предположения. Может, это люди из ультраправого Национального фронта? А одна горячая голова бросила реплику – сам слышал: «А вдруг это русские?» Правда, более опытные и осторожные коллеги сдерживали пыл энтузиастов политкорректности: дескать, надо подождать официальной информации из Управления полиции. Наконец официальная информация пришла. Увы и ах! К величайшему сожалению прогрессивной французской общественности, редакцию «Шарля эбдо» расстреляли не ультраправые и даже – как обидно! – не русские. Убили журналистов наши любимые арабы, причем не из Аравийской пустыни, а родившиеся и выросшие во Франции. Ай-яй-яй! Как же так? Ведь это противоречит всем нашим теориям!
Писать про Тигрушку сегодня у меня не получится. Хочу лишь заметить, что ни один кот ни разу не совершал террористического акта и в политкорректности не замешан.
С ними жить проще и спокойнее, чем с людьми.
Трудовые будни Тигрушки. Просыпался раньше всех, проверял на кухне, полны ли его блюдца, но к еде не притрагивался. Если Лиза не реагировала на включившуюся, как будильник, тихую музыку, вскакивал к ней на кровать и орал, чаще всего не попадая в такт мелодии. Когда Лиза в спешке пила чай, Тигрушка позволял себе пару кроков. Лиза убегала на работу, а Тигрушка шел в комнату Иры. Закрытых дверей в квартире для него не существовало. Он знал, что Иру нельзя будить, что Ира будет спать долго, поэтому ложился рядом с ней на одеяло, иногда под одеяло, а иногда (по словам Иры, явно из хулиганских соображений) наваливался на нее. Ира просыпалась, сбрасывала его, опять засыпала (если удавалось). Тигрушка пробирался одному ему известными тайными тропами (то есть по книжным полкам) к раскрытому окну, прыгал на раму и следил оттуда за полетом голубей. Следил через верхние стекла, т. к. открытое пространство всех окон было загорожено мелкой решеткой. Когда ему надоедало, он мягко спрыгивал на кровать, а если считал, что Ира слишком заспалась, то спрыгивал на нее с вытянутыми лапами. «Сволочь, вредина, – комментировала Ира, – как будто он не видел, что я заснула в четыре утра». Ира, приняв штук пять таблеток, вставала и сначала поила Тигрушку в ванной из крана, а уж потом занималась своими делами. На кухне Ира готовила себе легкий завтрак, Тигрушка ел кроки и паштет, а затем, устав от трудов праведных, куда-то прятался – в шкафы с бельем и одеждой или на верх книжных полок, в пустые коробки из-под обуви. Попробуй его найди! Если Ира возилась в Лизиной комнате, то порой из этих коробок показывались Тигрушкины уши. Чем он там занимался? Может, спал, а может, утаскивал туда томик Плутарха и по нему изучал войны Александра Македонского. Если Ира наконец была готова к походу с продуктовой тележкой по ближайшим магазинам, то она громко говорила: «Тигрушка, не скучай, я скоро вернусь». Он тут же откуда-то выскакивал и провожал ее тревожными глазами: мол, не обманешь? Вернувшись с улицы, Ира колдовала на кухне.
…Понимаю, что похоже на нудные страницы советского производственного романа. А мы про что? Про трудовые будни, так что терпите.
Когда на плите, на медленном огне, урчали кастрюльки, Ира шла в свою комнату отдохнуть, и к ней на постель прыгал Тигрушка. Иногда лежал тихо, иногда мелко шкодил, и Ира призывала к его совести. Вдруг в какой-то момент стремглав бежал в переднюю и усаживался возле двери. Минут через пять поворачивался ключ, и входила Лиза. Если Лиза и Ира ужинали в большой Лизиной комнате, он сидел рядом на стуле, но со стола ничего не тащил. Если ему давали на блюдечке кусочек какой-нибудь вкусности, он для приличия ее облизывал, однако предпочитал свои кроки и паштеты, ждавшие его на кухне. Разумеется, лучший повар Франции, Ги Савуа, повесился бы с горя от такого клиента, но Ги Савуа к ним не приглашали.
Ира и Лиза укладывались спать в разное время. Тигрушка бегал из комнаты в комнату, проверял, ложился то к одной, то к другой, а потом, когда всюду гас свет, куда-то исчезал. Или занимал стратегически важный пост на своем коврике в совмещенном санузле.
Так шли хорошие Тигрушкины годы. Разумеется, бывали краткие периоды тоски и горя, когда Лиза и Ира одновременно уезжали (как правило, в разных направлениях). А в квартире поселялся кто-то из знакомых, кто кормил и ухаживал за Тигрушкой. Тигрушка общался с ними вежливо, но держал дистанцию. Когда речь шла всего о двух-трех днях и некого было найти, я приезжал к Тигрушке на несколько часов, играл с ним, он гонялся за веревочкой, за шариком, позволял себя гладить, когда я поил его водой из-под крана, и мы с ним пели песню на мотив «Каховки» Михаила Светлова:
Как ни странно, несмотря на чудовищный текст (впрочем, я никогда в стихотворцы не стремился), песня Тигрушке нравилась. Заслышав ее, он сразу вылезал из своих тайных укрытий, а раз Тигрушке нравилась, то Ира вынуждена была ее терпеть. Лишь однажды иронично заметила: «Предположим, вы поймали большого кота. И что бы вы с ним делали?»
Конечно, Тигрушка радовался, когда Ира наконец появлялась дома, но настоящим праздником для него было возвращение Лизы. Он буквально сходил с ума, носился по квартире, прыгал чуть ли не до потолка, совершая очень сложные пируэты на зависть прославленным чемпионам по фигурному катанию, но через пару дней коварно нападал сзади на Лизу и безжалостно царапал ей ногу, как бы в наказание за свои страдания. Лиза вздыхала: «Мой кот, имеет право». С ней никто не спорил.
Разумеется, брать его в путешествия и не пробовали. Он с предельной осторожностью высовывал нос за порог, когда была открыта входная дверь, а в машине, когда его возили к ветеринару, орал как зарезанный.
Тому, что Лиза стала для Тигрушки главной, светом в окошке, божеством, которое он любил, ревновал и от обиды, что она с ним мало проводит времени, царапал, способствовало еще то, что Ира исчезала подолгу из дома. Более того, он даже не догадывался, что она, как бывает с женщинами, начала ему потихоньку изменять.
Но тут в какой-то степени была моя вина. И я опять вынужден повернуть повествование на литературные темы.
Весной 2007 года мне в панике из Биаррица позвонил Аксенов:
– Толька, выручай! Мне срочно надо в Москву по издательским делам, Майя больна, я не могу ее взять с собой и не могу оставить в пустом доме. Пришли кого-нибудь, кто бы сидел с Майей в мое отсутствие.
Поясняю. Майя Афанасьевна – жена Аксенова. То, что он не может оставить ее одну, мне понятно. Аналогичный вариант у меня с Машей. Мы часто обсуждали с Васей его ситуацию. Да, ему пора найти для Майи компаньонку, ибо все обещания Алены (ее дочери, живущей под Вашингтоном) прилететь в Биарриц оказываются пустым звуком. Однако сейчас читать Васе мораль – дескать, раньше надо было думать – глупо. Я чувствую, он очень нервничает, буквально лезет на стенку. Я ответил: «Васенька, успокойся, постараюсь к завтрашнему дню что-нибудь придумать».
А о чем думать? У меня же не бюро добрых услуг. И я поехал к Ире. Долго уговаривать ее не пришлось. Аксенов – старый друг всей моей большой семьи, а с Майей у Иры еще в Москве были свои отношения. Смущало Иру только собственное здоровье: «Ведь я начинаю функционировать лишь к двум часам дня». На что я заметил:
– Ты не из тех баб, кто не умеет за себя постоять.
На следующий день я посадил Иру в скоростной французский поезд TGV Париж – Биарриц, Вася был в восторге, а Майя встретила Иру как лучшую подругу.
Вася обещал вернуться из Москвы через три недели, а вернулся через шесть. Видимо, что-то он почувствовал не то, друзья всполошились, в подмосковном бывшем правительственном санатории «Барвиха» ему поставили в сердце «стенд», и сразу как бы все наладилось. Это был первый звонок…
Тем временем в Биаррице дамы жили душа в душу. Правда, однажды Ира сказала: «Майя, ты нарушаешь конвенцию. Если еще раз ты меня перехватишь утром, когда я, ничего не соображая, иду в ванную, я вынуждена буду уехать в Париж». Майя Афанасьевна поклялась, что больше никогда ничего подобного. И они вместе гуляли, сидели в кафе, стряпали, соревнуясь, кто лучше, и вели долгие женские беседы до двух-трех часов ночи.
А я, старый дурак, так и не сообразил, что Василий Павлович темнит и с такой страстью и отчаянием не рвутся в Москву по литературным делам. Катю впервые я увидел через несколько месяцев на вокзале в Москве, когда все московские участники аксеновского фестиваля в Казани садились в спальный вагон. Слава богу, что Вася дожил до своего праздника. И спасибо товарищам казанцам! В Москве такого торжества Аксенов фиг бы дождался. О казанском фестивале много рассказывали в газетах, по радио и телевидению, сняли даже кино, и при свете юпитеров, под все фиксирующими кино– и телекамерами, Василий Павлович крепко держал Катю за руку.
Пятнадцатого января 2008 года, в час дня, он поехал из дома на Котельнической набережной к Кате. Катя ждала его на перекрестке, у них были общие дела в городе. Не дождавшись, она побежала вверх по улице, по которой всегда приезжал к ней Аксенов, и увидела приткнувшийся к тротуару его «Ситроэн-4», дверца открыта, Аксенов лежит на сиденье без сознания. Именно она вызвала «скорую помощь» и поехала с Васей в Яузскую больницу. Там она металась по кабинетам и умоляла врачей что-то сделать, но в хорошей Яузской больнице врачи ничего не делали. И не потому, что злодеи, а потому, что не понимали, что с Аксеновым. Мешала эта хреновина, которую установили в Барвихе. В богатейшем городе мира только в двух институтах – Склифосовского и Бурденко – имелись аппараты, которые могли поставить точный диагноз. В конце концов, к полуночи, Аксенова привезли в Склиф, и там сразу увидели огромный тромб в сонной артерии. Операция прошла успешно, однако в течение двенадцати часов в мозг не поступала кровь. Для тех, кто хоть немного разбирается в медицине… Но все это было уже без Кати. В Яузской больнице, часов в семь вечера, к ней подошел Алеша Аксенов и сказал: «Катя, минут через пятнадцать сюда приедет Майя Афанасьевна». И Катя поняла, что ее время прошло, ей пора исчезнуть.
Вася, Вася, Васенька! Не мне говорить, какое ты место занимал в светлой плеяде молодых гениев нашей литературы шестидесятых, но такой фантастической работоспособности, пожалуй, ни у кого из них не было. Сейчас о тебе написаны тома, появилась новая специальность – аксенововеды, однако мне трудно подсчитать, чего больше – книг о тебе или твоих книг, а ты, как стахановец, выдавал на-гора по книге в год. И слава тебя не слепила, ты никогда не вставал в гордую позу писателя-профессионала: дескать, я занимаюсь высокой словесностью, а со всеми бытовыми глупостями ко мне не лезьте. Ты понял, что успех не всегда приносит деньги, а около тебя близкие люди – Кира, Алеша, мама, папа, Майя, Алена, Ванечка, – и есть другие, которым ты просто обязан помогать. А потому ты вкалывал, как чернорабочий. В СССР писал киносценарии, пьесы, статьи, рецензии, а в Штатах держался обеими руками за две радиостанции, «Голос Америки» и «Свободу». И главное, двадцать лет подряд преподавал в американских университетах, читал лекции и вел семинары на английской и русской фене, в конце концов получил научную степень старшего профессора, а таких в Америке на пенсию не увольняют, таким позволено преподавать до конца своих дней. Теперь о тебе как об американском профессоре никто не вспоминает, а, между прочим, у тебя и в этой области был поклонник. Последний раз, когда я жил в твоем американском доме в Вашингтоне, я увидел на стене большую фотографию: ты на своем университетском семинаре, окруженный группой студентов, а рядом с тобой – улыбающийся президент Соединенных Штатов, Рональд Рейган. Помнится, я оторопел и спросил тебя: «Это что, смонтировано?» Ты усмехнулся и сказал: «Конечно монтаж». Позже я понял, что ты на меня обиделся, но виду не показал. И я понял, почему ты обиделся: я тебе не поверил! Разумеется, не к каждому профессору вашингтонского университета Джорджтаун захаживал в гости президент Соединенных Штатов, играла роль еще и политика, да не об этом речь. Ты всю жизнь щедро, без оглядки тратил свои силы. И после казанского фестиваля у тебя были четкие планы лет на двадцать вперед. Продать дом в Биаррице, купить там квартиру для Майи, с Майей не разводиться, а самому с Катей снять дачу в Подмосковье и, конечно, работать, работать, издавать новые книги, пробить, наконец, в кино свой сценарий по роману «Остров Крым» и, естественно, как обычно, финансово содержать всех своих близких. Ты не захотел услышать предупреждающего звонка и продолжал писать, выступать в прессе, бегать, заниматься йогой.
Можно сказать, что по-настоящему тебя оценил только Господь Бог и милостиво дал тебе легкую смерть. Но тут твоя известность, твоя литературная слава сослужили плохую службу. Не знаю, на каком высоком уровне (но не на Небесном) было принято решение обязательно вытащить тебя из комы, и тут не скупились, исправно оплачивали твое содержание (кто? даже Алеша Аксенов не знает) в палате для избранных в Склифе и в Бурденко и врачей, которые полтора года мучили твое бренное тело.
Что касается Алеши, Майи и Алены… Увы, человек слаб и невольно мечтает о чуде в самых безнадежных ситуациях. Я, например, не уверен, что бы я тогда ответил, если бы меня спросили: продолжать попытки вернуть Аксенова из небытия или отпустить его с миром на вечный покой?
Ладно, постараюсь в своей новой книге («Вторая попытка мемуаров») рассказать обо всем этом более спокойно и обстоятельно. Итак, зима – весна 2008 года. В Москве рутина. Каждый день Алеша Аксенов приезжает в Склиф, потом это был Институт Бурденко. Каждый день (но в другие часы и неофициально) туда же приходит Катя. Майя приезжает, когда ей позволяет здоровье. В Москве готовится издание «Таинственной страсти», и изредка газеты публикуют информацию из госпиталя.
А кто занимается делами Аксенова в Биаррице? Ведь дом поставлен на продажу, и покупатель, очень заинтересованный сосед, нетерпеливо топчется у порога. Делами в Биаррице занимается Алена, ибо только у нее на руках все аксеновские доверенности. После 15 января Алена моментально примчалась в Москву, ежедневно сидела в Склифе у постели, она ведь не только почитала Аксенова, она была ему бесконечно предана, плюс, когда надо, бешеная энергия. Недаром в Америке Василий Павлович поручал ей свои административные хлопоты. Словом, у Алены масса достоинств, прекрасный английский, но по-французски она «ни ну, ни тпру, ни кукареку». Поэтому по дороге в Биарриц Алена сначала прилетела в Париж, ночевала у Иры, и потом они уже вместе сели в скоростной поезд на Монпарнасском вокзале. То есть Ира опять надолго застревает в Биаррице. Конечно, физическая помощь – складывание и сортировка книг, разбор вещей и вообще подготовка дома на продажу – от Иры нулевая. Зато все переговоры с нотариусом, с банком, с налоговой инспекцией и прочей бюрократией Алена вела только через Иру. И соблюдала конвенцию. Дальше тайны девичьи я не разглашаю.
В конце августа была назначена официальная подпись у нотариуса, т. е. дом продавался, а в начале августа Алена решила слетать на недельку в Москву – проведать маму, посетить Институт Бурденко. В Москве – трагическая смерть Алены. Майя впадает в полную прострацию. Ира продолжает сидеть в Биаррице, ибо все с домом застопорилось, права подписи нет ни у Майи, ни у Алеши. Ира смогла договориться с нотариусом и с покупателем-соседом, чтоб те ждали. И она ждет – страшно бросать дом без хозяина. И вот тут тайны девичьи я вынужден нарушить. Ждет Ира не одна, а с тремя… котятами. Видимо, еще Вася и Майя подкармливали пришлую кошку, уже при Алене она привела трех котят. Алена и Ира – обе кошатницы – выставляли для них в саду еду, но в дом не пускали. К сентябрю котята подросли и, пользуясь тем, что Ира одна, при первой возможности врывались с дом и прятались под кроватями. Повторяю, дом чужой, поэтому Ира вытуривала котят в сад, но утром она видела в нижнем окне три кошачьи мордочки. Стоя на задних лапах, они наблюдали, проснулась Ира или нет. Из всех трех выделялся симпатичный, с хорошими манерами товарищ, которого они с Аленой прозвали Клочок. Осенью Ира вернулась в Париж в смятенных чувствах. Котята, конечно, привыкли к улице, но смогут ли они, особенно ее любимец Клочок, пережить зиму? Весной Алеша попросил Иру опять поехать в Биарриц. Ликующим голосом она мне сообщила по телефону, что Клочок приходит в аксеновский сад, но уже с младшими братьями. Он возмужал и, как истинный джентльмен, сначала подталкивает к блюдцам с кроками маленьких и, лишь когда они отвалят, начинает есть сам. Я слушал несколько дней дифирамбы в адрес Клочка, а потом сказал: дескать, разумеется, женщинам свойственны увлечения, однако существует Тигрушка и надо знать меру, иначе я вынужден буду рассказать Тигрушке про Клочка. Ира ответила: «Я всегда подозревала, что ты способен на нехорошие поступки». И отключила телефон.
Шестого июля 2009 года Василий Павлович оказался на полпути к Луне, а через пару дней московской милиции пришлось перекрыть движение по Большой Никитской. Никто не ожидал, что в наше время ничего не помнящих телевизионных идиотов столько народу будет рваться в ЦДЛ – проститься с любимым писателем.
А мы простимся с Биаррицем и вернемся к Тигрушке. Точнее, к Тигрушке в Париж вернулась Ира. И не потому, что у Алеши поменялись планы и он, договорившись с Майей Афанасьевной, решил взять дом себе и попросил Аллу как адвоката заняться этим делом, делом по французской юрисдикции весьма сложным. Ведь дом на последней стадии оформления продажи и… Но не будем вдаваться в нотариально-законотворческие тонкости, они Иру не касались. У нее была другая проблема, простая и непреодолимая. Она все хуже ходила, и настал момент, когда дорогу, которая поднималась от аксеновского дома к ближайшей продуктовой лавке, она пройти не могла: сердце не выдерживало. За Ирой приехала Лиза и отвезла ее прямо в Тигрушкины объятия. Думаю, что отношения они не выясняли, Тигрушка инстинктивно догадался: отныне без всякой юридической казуистики Ира – его собственность, никуда от него не денется.
Поделиться книгой: